Извините, информация отсутствует

Поэзия: что нового?

С зоилом спорить не пристало

Любимцу ветреных харит.

И. Иртеньев

«Арион», №1, 2010

Новый номер журнала «Арион» – первый в 2010 году – меня порадовал. Рецензентам приходится редко (но метко!) читать с интересом, не по должностной надобности «усваивать материал», а получать от него удовольствие. «Арион» № 1 за 2010 год содержит отменную подборку публицистических материалов. Они доставили мне наслаждение увлекательного чтения, и с их обзора я и начну.

Примечательное эссе в рубрике «Пантеон»: «К юбилею варвара – Иосифа Бродского», автор Владимир Козлов, критик, литературовед, кандидат филологических наук (Ростов-на-Дону). Владимир логично обосновывает выбор персонажа для объемной, познавательной, при этом проникнутой неподдельным чувством работы. Разумеется, это не только 70-летие Иосифа Александровича 24 мая 2010 года. Юбиляр его уже не отпразднует – но за него это, полагаю, с успехом сделают многочисленные почитатели и еще более неисчислимые эпигоны. «Несколько последних лет я веду спецкурс “Творчество Бродского” на филологическом факультете Южного федерального университета, и для меня восприятие Бродского – важный индикатор понимания самого феномена русской поэзии второй половины XX века», – признается Владимир Козлов. И далее Владимир идет на риск, который мне лично очень импонирует в критике и публицистике, так как придает ей желанное «человеческое лицо»: апеллирует к собственному опыту знакомства с творчеством Бродского. Риск в том, что обращение к частному, как ни крути, примеру способно зрительно сузить масштаб всего замысла, свести его к пересказу мнения отдельного человека. Отвлеченные и беспристрастные игры разума котируются в литературной критике. Однако мне более по душе откровенность пишущего и присутствие его личности в построениях, которым «я-начало» не мешает быть логически корректными, а интеллектуально – блестящими.

«В конце 1996 года я, тогда ученик 11 класса средней школы города Волгодонска, в местной юношеской библиотеке наткнулся на подборку стихов Иосифа Бродского в журнале “Новый мир”. Это была первая посмертная публикация – сноска под подборкой сообщала о смерти поэта 28 января этого же года. Я начал читать.

Я родился и вырос в балтийский болотах, подле

серых цинковых волн, всегда налетавших по две,

и отсюда – все рифмы, отсюда тот блеклый голос,

вьющийся между ними, как мокрый волос,

если вьется вообще.

Дочитав до этого места, я уже знал, что прочту все, что написал этот человек. Узнавание того, с чем я имею дело, было моментальным. И сам факт этого узнавания для меня по сей день до конца не ясен».

Похоже, что Владимир решил прояснить для себя раз и навсегда природу того «узнавания», не исключено, частично определившего его дальнейшую биографию: «Семена падали на сухую землю – по ней надо было сначала пройтись лопатой. В общем-то, Бродский и оказался такой лопатой. В почве, которую ему удалось раздолбить, смог потом буйным цветом расцвести весь вертоград русской поэзии». А параллельно разобраться, наконец, кем явился Иосиф Бродский и его «заумь», его «нулевой психологизм», его «мифы, переложенные на язык и интонации разговорной речи» не только для юного Володи Козлова, но и для всей русской поэзии второй половины ХХ века. Каково место пророка в этом беспокойном Пантеоне; незаслуженно возвеличен ли он либо зазря распят, непонятый?

«Это – тупик: у нас, получается, два Бродских – масштаб одного неадекватно преуменьшен, масштаб второго не менее неадекватно раздут, – пишет Владимир Козлов. – Пропасть между одним и другим – это одновременно и пропасть между современным литератором и непредвзятым читателем. Я хотел бы предложить к творчеству и портрету самого Бродского несколько штрихов, которые, мне кажется, делают менее непреодолимой бездну непонимания между двумя этими стихийно сложившимися лагерями». Далее следуют собственно «штрихи», которые не хочу пересказывать ни намеком, чтобы не лишать будущих читателей «Ариона» удовольствия, какое досталось мне. Выводы, что делает Владимир относительно величины личности Бродского и значения его поэзии, могут показаться парадоксальными и даже чрезмерно комплиментарными. Но ценность грамотной критики и публицистики состоит в том, чтобы уметь аргументировать все свои тезисы, даже самые экзотические. Экзотикой Владимир Козлов не грешит, а умения подводить базу под теорию у него не отнять.

Оригинально оттеняет эссе Владимира Козлова недлинное вступительное слово Кирилла Ковальджи к рубрике «Транскрипции», в которую вошли стихи современных румынских авторов: Адриана Алуй Георге, Марты Петреу, Иоана Эс. Попа, Никиты Данилова (в переводах Кирилла Ковальджи). Не знаю, случайно или нарочно эти два материала поставлены рядом, так, что вступительное слово Ковальджи кажется прямым продолжением эссе Козлова: «Попытка очертить различие в развитии современной русской и румынской поэзии грозит схематическим упрощением. Может быть, надежду на уловление сути даст метафора, образ... Если, к слову, в современной русской поэзии в последние десятилетия больше всего подражали Иосифу Бродскому, подчеркнуто земному, утвердившему в поэзии интонацию свободной разговорной речи, то в это же время в Румынии наибольшее влияние на молодое поколение поэтов оказало творчество Никиты Стэнеску, сновидца и мифотворца. Так что если у нас сейчас – статистически – преобладает традиционное конкретное стихотворство, то в румынской – условный, отвлеченный верлибр». Впрочем, румынские верлибры по-русски звучат вполне постижимо для нашего слуха и духа.

За ними – снова «поэтическая публицистика», очерк-монолог Владимира Губайловского «О профессиональной поэзии». Монолог начинается с иронической схемы стихотворческого процесса от Давида Самойлова: «В этот час гений садится писать стихи. В этот час сто талантов садятся писать стихи. В этот час тыща профессионалов садятся писать стихи…» – и так далее, но родится из этих титанических усилий всего одно стихотворение, если только гений не перечеркнет его, торопясь в гости…

Владимир Губайловский эту условную (и, будем честны, проникнутую поэтическим высокомерием) схему кладет в основу собственных умозаключений – и для начала берется, балансируя, точно канатоходец, между полной серьезностью и полным стебом, определить число профессиональных поэтов, действующих сегодня в России и русскоязычной литературе: «Сама возможность такого вопроса: “сколько же у нас поэтов?” – говорит о том, что у поэтов все не совсем так, как у людей: никого ведь не интересует число критиков, никто не говорит, что десять тыщ писателей – это много». А затем ставит действительно серьезный и важный вопрос: что такое профессионализм в поэзии? У Губайловского в этом деле много помощников. Ведь о профессионализме в литературе кто только не писал! Ближайший по хронологии «синоним» – статья Леонида Костюкова «Провинциализм как внутричерепное явление» («Арион», № 4/2009). Из уловленных «эйдосов» Владимир Губайловский формулирует три признака индивида, имеющего право называться «профессиональный поэт»:

«…это тот, чьи стихи выдерживают анализ по крайней мере двух экспертов, независимых друг от друга и от самого поэта. Это поэт, “на практике” поднявшийся над сектантским разделительным барьером.

…это тот, кто удостоен публичных отрицательных рецензий (непременно публичных, а не только брюзжания в ЖЖ).

… это тот, чьи стихи подчиняются новому конструктивному принципу».

Владимир Губайловский ведет речь и о влиянии критики на совершенствование поэзии, а также о реакции поэтов на оную. По сути, Губайловский вежливо напоминает поэтам, что обиды на критику непродуктивны, ибо отрицательные рецензии катализируют профессионализм. Тут не могу не согласиться с ним. Единственное, что меня пугает в этом очерке – пассаж: «<Питательный гумус поэзии> — настоящие профессионалы, люди с уникальным голосом и “хищным глазомером”, положившие жизнь на то, чтобы доказать себе и другим, что нет ничего выше и важнее служения слову». Поскольку чаще всего приводят эдакие «доказательства» к полной деструкции социальной роли поэта и разрушению его личности. Ценность монолога Владимира Губайловского, по моему мнению, в том, что он ставит поэтам верные ориентиры. Частые обращения Владимира Губайловского к собственным ощущениям о поэзии того или иного имярека – то самое личностное начало, авторская смелость и прямота.

Следующий монолог – Ирина Роднянская, «В погоне за флогистоном» («лирическая дерзость» позавчера, вчера и сегодня), – легок и певуч, как поэзия самой высокой пробы, при этом столь насыщенная именами, цитатами, фактами и аналитикой из истории русской поэзии от Афанасия Фета до Бориса Рыжего, что – залюбуешься! Он информативен, точно автореферат огромной диссертации, и красив, точно завораживающий танец огня. Ирина Роднянская задалась целью найти на русском поэтическом Парнасе те стихи, которые, подобно тому, как горящие предметы высвобождают (по мнению химиков XVIII века) «сверхтонкую материю флогистон», источают прелестную «лирическую дерзость». Проявление таковой в стихах Афанасия Фета восхитило в свое время даже сурового прозаика и резкого критика Льва Толстого. Ирина Роднянская обнаружила гораздо больше поэтов, написавших стихи, «где слышишь не песню, а душу певца» (как откликнулся Толстому Фет). Уж не лирическая, а публицистическая дерзость Ирины Роднянской выражена во фразе: «Все, что я написала выше, – “субъективно”, то есть исходит из тех вибраций, какие вызывает стихотворный текст в психике адресата, в данном случае – моей». Скажу скромно, я тоже ощущаю холодок в спине и бег мурашек вдоль позвоночника от гениальных, абсолютных произведений искусства… Но как-то стеснялась об этом говорить в критике и рецензиях, ибо грубоватая физиологичность описания – «мурашки», «холодок» – выглядит ненаучно, недостаточно художественно, что ли… Приятно встретить родственную душу в Ирине Роднянской, определяющей меру художественности в стихах «вибрациями в психике». Особенную дрожь вызывают стихи Вениамина Блаженного (1921–1999), признаться, редко упоминаемого «русского белорусского» поэта. Ирина Роднянская нашла у него простые и пронзительные строки:

И проходят они без кровавых знамен,

И не слышно ненужной пальбы,

Потому что зайчишка и добр, и умен,

И ничьей не неволит судьбы...

«Какие стихи»! – воскликнуть стыдно. Хочется сказать: «Какая правда!» – говорит Ирина Роднянская. Что правда – то правда…

«Искусство условно по определению, но без зерна безусловности – мертво» – вывод, венчающий монолог, до которого я очень советую дочитать. И время от времени перечитывать…

Кстати, Афанасий Фет упомянут в № 1 «Ариона» за 2010 год несколько раз. Весьма иронично перекликается с возвышенным обзором Ирины Роднянской стихотворный диптих Владимира Зуева, который так и тянет назвать рифмованной публицистикой:

«1. Зема, пёхай за гаражи... / Так, покурим... да чё ты, на?! / Книги только... Чего? Стихи?! / Ты, в натуре, олень, мудак!.. / Чё ты шепчешь? Какой, на, Фет? / Афанасий? Чё, кореш твой?.. / Афанасий поэтом был? / Типа Круга?! Силен чувак!..

2. …жил, на, фраер, стихи писал – / типа Круга... по жизни вор, / погоняло, кликуха – Фет, / Афанасий, на, для своих...».

Смешно только в первом приближении.

Впрочем, некоей публицистичностью сюжетов и ракурсов зрения повевает почти от всех стихотворных подборок, наполняющих этот номер «Ариона». В «Читальном зале», например, представлены сегодняшние стихи Алексея Алехина, в которых поровну «личного» и «общественного»: от остросоциального замечания «Похороны олигарха на Ваганьковском кладбище» («...в круиз по Лете, в первом классе...») через романтическую «Любовь» («вот так / идешь по улице / и стукнешься взглядом / о встречное женское лицо…») и грустно-светлый «Анапест» («без меня / будут так же по небу ходить облака…») – к неожиданной исповедальности «Отставшего пассажира» («все зашли в XXI век / а я тут / стою один / и озираюсь...»).

В «Голосах» продолжают варьироваться мотивы смерти. У Бориса Херсонского сбылось детское предсказание:

«Бабка Валька, сдохни!» белым на зеленом заборе.

Написал какой-то ирод-мальчишка себе на горе,

написал от дури, а бабка возьми и преставься вскоре.

У Наталии Булгаковой отправляют в дальнюю дорогу:

И провожают, и хоронят,

Прощаются навек легко.

– Вон, тот лесок за колокольней,

От нас совсем недалеко.

Сергей Стратановский размышляет о душе и о вечности, о религиозной философии Григория Сковороды, словно делая попытки уклониться от естественного исхода, обратиться в вечную нематериальную сущность, – но эту юдоль, конечно, надо заслужить земной жизнью согласно заповедям: «Ну и нечего было / Ренессансы устраивать, / Плоды потреблять с древа райского, / От икон отрекаться…».

У Кирилла Ковальджи новоявленный Икар полетел на железных крыльях и разбомбил Хиросиму.

Ганна Шевченко уговаривает себя не бояться: «Потому что темнота – это теперь не страшно. / Потому что тьма – это когда лампочка перегорела».

У Юрия Ряшенцева сломалась машина времени в эпоху опричнины: «А говорили, что машина на ходу... / А на ходу Малюта, черный и живой, / над непутевою шоферской головой».

У Михаила Этельзона обрубок человека в грязно-серой форме повторяет, сидя на Невском, случайным прохожим: «А ты где служил?..».

В триптихе Сергея Белорусца (по чьему замыслу отобраны для публикации три стихотворения, написанные одинаковым размером и связанные общим смыслом, который можно определить как «будни загоняют человека в угол») старушка ждет кончины: «Теперь – ее черед: / В двадцатых числах марта...».

Сказала бы: мрачный ужас поэтический блок в первом «Арионе»!» – если бы не текучая подборка Светы Литвак, напоминающая «Музыку на воде» Генделя, ибо главное слово, перетекающая из строки в строку, из стихотворения в стихотворение, – «вода»: «мне мила спортивная вода / мелкий водно-транспортный залив / где снуют спортивные суда / а не катера и корабли»; «старовоз доставляющий воду третьи сутки вгибает в колоду»; «через долы и канавы протекла Кума канала водосточной водочистной водосбросопропускной».

Ну, слава Богу! Поэзия Светы Литвак качается, но не тонет. Значит, поживем еще!