Извините, информация отсутствует

Двухголосие

Ностальгия по пустоте

«Дружба народов» № 3, 2010

«Замечу кстати: Гейне утверждает, что верные автобиографии почти невозможны и человек сам о себе наверно налжет», – Ф. М. Достоевский. Ольга Кучкина – солирующий автор мартовского номера «Дружбы народов» – Фёдора Михайловича вспоминает действительно кстати. Относительно известный поэт, драматург, прозаик и публицист пытается написать о себе и эпохе. Ироничное название автобиографических заметок – «Косой дождь, или Передислокация пигалицы» – не столько вызывает добрую улыбку, сколько леденит душу безвкусностью и двусмысленностью несочетаемого. То ли дух Мопассана нашептал «пигалицу», то ли платовские казаки, называющие так доступных француженок с площади Пигаль, то ли у дороги чибис (в простонародье именуемый той самой пигалицей) напел… Про «дислокацию» совсем непонятно. Записки Ольги Кучкиной гораздо лучше их названия, хотя и переслащены женской претенциозностью, мнимой самоиронией и вроде бы ненавязчивыми восторгами по поводу «великих мира сего». Все эти родственно-дружественные связи опутывают «пигалицу» клубком сомнительной славы. В меру живописны картинки ушедшего века, ушедших с ним людей… Дмитрий Фурманов, Юрий Олеша… рыжая собака Найда. Кличка каждой второй дворовой собаки (если не первой) также исчезла в прошлом веке. Затерялась в тех же мирах, что и Литературка, Главлит, редактор Аджубей или КПСС.

За Елизавету Васильеву, известную больше как Черубину де Габриак (одну из поэтесс Серебряного века), записывает воспоминания Алексей Устименко. «Ну, конечно, Елизавета Ивановна Васильева вполне могла написать достойные мемуары о Черубине де Габриак. Она же – совершенно ничего не писала. Всякое утро она просыпалась с желанием все-таки их написать, и всякое утро она чем-нибудь да непременно отвлекалась». А Алексей Петрович не отвлекается. Повесть «Китайские маски Черубины де Габриак» – очередной эксперимент с временными петлями. Сколько уже написано об осколках Серебряного века, о потерянных его героях, которых разбросала судьба по потайным уголкам земли, доживающих свой век в забытьи – кто в парижских гостиницах-полупритонах, кто в пыльном, шумном Ташкенте… Читать о Серебряном веке больно всегда, потому что знаешь заранее, чем всё закончится… Несчастная ссыльная Черубина. Из-за неё (или не из-за неё?) стрелялись Волошин и Гумилёв… Уже постаревшая, обречённая. Запуталась – то ли в своей любви к суховатому мифическому Юлиану Шуцкому, то ли в своей нелюбви к Всеволоду-Волечке – привычному мужу. Это не важно. Повесть А. Устименко – послесловие к «Домику под грушевым деревом» – последним стихам Васильевой, написанным под псевдонимом Ли Сян-цзы. Не будь самих стихов Черубины в тексте «Китайских масок» – повесть совершенно не состоялась бы. А так – это скромный цветок на «неизвестной могиле неизвестной поэтессы среди других неизвестных могил».

О геройских душах – в повести Ивана Наумова «Мальчик с саблей». Время и место действия легко угадываются – Косово. Лето 1999-го. Угадываются, потому что прямо об этом не говорится и албанцы в тексте названы «алтинцами». Нападение НАТО на Сербию, бомбёжки Белграда, этнические чистки сербского населения Косова албанцами при поддержке НАТОвских войск. Кровоточащая страна, у которой отторгнут её священный край. Несмотря на излишнюю патетичность (особенно финала), наличие гипербол и эпизодов, маловероятных в настоящей жизни (русский военный гарнизон, дающий отпор бандитам, напавшим на сербский народ), повесть читается с симпатией. Пусть она и далека от совершенства композиционно и стилистически.

Обратный эффект возникает от «Лапсердака из лоскутов» Рады Полищук, написанного в этом смысле более «совершенно».

Удивительно, но качественной литературы о еврействе XX века с его непростой и трагической судьбой действительно очень мало. И тем не менее еврейская литература и еврейская тема существуют в литературе XX века. Бруно Шульц, гениальный Шмуэль Йосеф Агнон… Они были по-хорошему сумасшедшими, писали не о быте, но о метафизике. Был и «нормальный» Ицхак Башевис Зингер, писавший не о метафизике, но о быте, – но так, что слезу иной раз прошибает.

Неровной походкой по стопам Башевиса Зингера зачем-то идёт Рада Полищук. Душещипательная история про еврея Яньку и русского Ваньку, друживших с детства, оказавшихся на войне... Потом их предали жены: одна изменяет с раненым еврейским танкистом, другая – с неизвестным узбеком. Янька и Ванька, не в силах пережить измены, остаются жить под одной крышей. Под занавес – разговоры о Боге и спасении, раввин и священник на могиле. Всё безнадёжно схематично и наигранно сентиментально.

Созерцания лапсердачных покроев неизбежно наводят на мысли о некой дурацкой предопределённости. Известно, что в каббале существует т. н. «реестр смертей», с «табелем о рангах» возможных обстоятельств человеческой смерти. Самой нелепой и вздорной смертью считается «смерть номер 72». Смерть при нелепых обстоятельствах, доходящих до смешного. Например, идет по улице человек, а ему мартовские кошки на крыше, занимающиеся известно чем, нечаянно кирпич на голову сбрасывают. Рассказы Ильи Одегова – будто дидактическая иллюстрация смертей номер 72. Иногда (по его сюжету) эти смерти случаются, иногда нет, иногда – неясно. Все сюжеты, построенные автором, предсказуемы с самого начала, предсказуемы судьбы его героев. Понятно, что бессовестная девчонка Хания подсунет ядовитую змею не то любовнику своей матери, не то своему отцу; понятно, что Люция, жена непутевого Марка, пригласившего её к «вратам Рая», сгинет в загадочном озере, превратившись или не превратившись в соляной столб, подобно жене Лота, а самого совратителя местных девиц чуть не закидают камнями; понятно, что некий хмырь по имени Дмитрий найдет общий язык с попутчиком по купе, а бедную Инну кинет её муженёк, упившийся пивом в кафе на Французской Ривьере. Если смерть и не физическая, то – смерть метафизическая. Илья Одегов – профессиональный бытописатель покойников номер семьдесят два. Но читать про всех этих «покойников» малоинтересно.

Ностальгическая палитра Кирилла Ковальджи навевает сны о былом, о середине ушедшего XX века и о цветной планете, ни языка, ни красок которой нынче уже не найдёшь.

За окном воробьи тусуются…

Я вышел на улицу,

а на улице

все оказались младше меня:

на скамейке старушки…

новости дня…

мерседесы, мобильники, банки-конторы…

облака и орлы…

И горы?

И горы.

Поэт на закате. «Тусующихся воробьёв» можно и не заметить…

«Неразрывный пробел» Марины Кудимовой – опыт травмы и разрыва в чистом виде. Сумеречная, беспамятная боль зимнего вечера, шатающаяся праздно где-то во Владимирских лесах.

А ты с радушием зулусским

Как есть приемлешь все, что ест

Тебя же, и пробелом узким

Избыток метишь узких мест.

Неспроста поэтесса зулусов помянула. Так ли они радушны? Есть одно тревожное обстоятельство: в зулусских деревнях на краю земли в последнее время бесследно пропадают люди. Некоторое время спустя находятся их обглоданные скелеты – и мы, кажется, догадываемся, чьх это рук дело.

Стихи армянской поэтессы Соны Ван (в переводе той же Марины Кудимовой) следуют за радушными зулусами (с израненными скелетами и душами) как долгожданный обезболивающий эликсир. Когда русские поэты берутся рассуждать о святых, вере, о Вечности – чаще всего получается невыносимо тяжело или фальшиво. У монофизитов, видимо, это получается лучше:

День стирки

как дивно солнечно…

умаянный святой

от делать нечего висит на турнике

веревки бельевой

правее от святого

качает взад-вперед

свою невинность

моя ночнушка

с глубоким декольте

и солнце припекает…

о… стирки славный день

Доверительно тёплые разговоры с родными, с самой собой и с Богом.

Об исчезающих городах, уходящих не то в историю, не то на Небо, не то превращающихся в состояние души, – ностальгический текст Александра Джумаева. Поэтический Ташкент, Фергана, опустевшие сады Самарканда... Красочные созерцания, этюды и зарисовки уходящих в небытие городов, уносящих с собой целые вселенные солнца, камней, поэзии. Хотя автор пишет о городах Средней Азии, то же самое можно сказать и о множестве других мест: умирают города, уходят, рассасываются в космическом холоде надвигающихся времен… В чувстве, которым проникнут текст Джумаева, нет ничего нового. Русский человек живет с ним уже много столетий. То ли Китеж на Небо ушел, то ли Святая Русь. Мы верим, что где-то на Небе есть та, настоящая, Москва, не похожая на нынешнюю, а с ней – и небесный Самарканд, и небесная Фергана как состояние преображенной человеческой души.

Как и Александр Джумаев, ностальгии по безвозвратно ушедшей прекрасной эпохе предается Василий Голованов. Речь о лихих 60-х. Гимн рок-н-роллу, безумию, бунту... Видимым и невидимым чудовищам той поры, заполонившим пространство от лондонских наркопритонов до московских подвалов. Музыка той поры могла существовать в особой точке пространства и времени. Когда же пространство расползлось и распалось, то и музыка, жившая в нем, превратилась просто в бессмысленный набор звуков. Некоторые такие наборы до сих пор попадаются на виниловых пластинках той поры...

Публицистическую подборку завершает подозрительный текст Константина Фрумкина «Политкорректность – это судьба». Автор сетует на «недостаток» политкорректности в России. Разумеется, призывая её на нашу многострадальную почву. «В определенном смысле мы обречены на политкорректность, – пишет Фрумкин. – Последняя стала в нашем обществе объектом шуток. Между тем политкорректность не является ни мечтой идеалиста, ни системой порожденных прекраснодушием пожеланий. Это политический принцип, организующий отношения внутри реального общества, в первую очередь американского».

Полезно кое-что уточнить. Политкорректность на Западе, в общем, умерла довольно давно, еще в начале нашего века. Западная политкорректность представляет собой, по сути, вторсырьё, продукт позавчерашнего дня. «Парадигмы общественного дискурса» давно сменились. И вот некий давно испорченный продукт Фрумкин призывает пересадить на нашу почву (в противном случае, по его словам, нам грозят чуть ли не гражданская война и этнические бунты). И война, и бунты действительно возможны, Но только по совершенно другим причинам, не зависящим от политкорректности или её отсутствия. Вернее, от политкорректности будет только хуже. Продуктами с давно истекшим сроком годности запросто можно отравиться.

Острова в океане

«Сибирские огни», № 3, 2010

«Светом брызнувшим» отражаются в сердце «Северные истории» Эльдара Ахадова. Чудесны его псалмопения о Тундре. О Красоте, посетившей душу и напитавшей её на веки. «Утечет время, вьюгами завьется, снегами уляжется, унесет путника далеко-далеко от сибирской реки. И вдруг, ненароком, вздрогнет оно в самом сердце, вернется эхом, наснится-нагрезится, и поплывут, поплывут снова сквозь память человеческую волшебные туманы над Нижней Тунгуской…» Змеящийся снег… Пролёт ночных гусей, плывущих вместе с волшебными туманами над гиперборейской землёй… И солнце… Живое. Вечное. Зажигающее древние руны. «В мире ведь все живое. Все живет. Все дышит. Все чувствует. Все понимает. Всему больно. От всего радостно. Ничему нет конца…» Как нет конца и «людям добрым»: «чудодейнице благокозненной» Евпроксинье, буровому мастеру Илорию Де, женщине, бескорыстно накормившей уставшего путника окрошкой…

После чистых строк Ахадова особенно сильно режет слух графоманское «Отделение № 7» Светланы Коф. (Для приличия выбрали бы какой-нибудь другой номер, не сразу вслед за чеховской палатой.) «Уснуть и не проснуться» – из таких «мечтаний» состоит весь текст. Когда какой-то кукольный священник говорит несостоявшейся убийце: «Я могу ДАТЬ вам молитву», а жена раввина возглашает: «Vous sortirez de ce cercle», становится ясно, что выхода нет. Круг вечен, и никто не в силах из него выбраться: ни автор неудавшегося рассказа, ни читатель, которого угораздит на ночь прочитать ТАКОЕ. Используя авторскую лексику, откровенно замечу: «чушь оказалась нестерпимая».

Ещё одна «чушь нестерпимая» – авантюрный роман Виктора Щигельского «Время воды». Пресно, как любой авантюрный роман. А «воды» в нём действительно много. Название оправданно. Имеется и подлодка, населённая «бобрами», «скунсами» и «выдрами», с каперангом-осьминогом. И утопичный остров в финале:

«Каперанг замолчал, раскуривая погасшую трубку. Он делал это очень умело, и вскоре ароматные облака потекли на восток. Косберг проследил их полет и продолжил:

– Я уже старый, Виктор. Я многого не могу понять и почувствовать. Но ты, Виктор, еще обязан думать и чувствовать шире. Эта девушка с тобой – та самая Катерина?

– Да. Вы же только что познакомились.

– Ну, Виктор, не обессудь, такой тут ром. Так вот сейчас вся твоя Родина – это ее зад. А с другой стороны, твоя Родина – это весь мир. И то, и другое безгранично прекрасно. Не будь дураком, живи».

Внутренняя ткань «Островов в океане» Инны Принцевой – в полном согласии с названием. Острова находок и необычных ритмов почти теряются, тонут в океане подозрительного верлибра. И вновь космическая, вечная экспрессия Серебряного века:

…Ялта, гибель,

темный виноград,

мед.

На рынках фрукты переспели.

Приведя в порядок все дела,

кровью плюнуть в свежесть полотна,

попросить несладкого вина.

Отвернуться к стенке умирать,

не предполагая воскресенья.

Не предполагая воскресенья? Не иначе навеяно Педро Кальдероном в переводе К. Бальмонта:

Я различаю, хоть неясно,

Угрюмо мрачную тюрьму,

Лежит в ней труп живой, и зданье –

Могила тёмная ему.

Катастрофа становится неотвратимой, когда на сцене появляется бедный ангел с пушистыми крыльями, без которых «не функционален». Не функционален. Да, это кораблекрушение. Мгновенный удар, вспышка. А может быть, гигантский спрут, высунувшийся из морской пучины. И вечная могила на дне морском…

Но умирание может быть талантливым. Так, по-сибирски красочное, образное угасание – в цикле Виктора Брюховецкого «Битое дробью крыло».

Как будто я сюда пришел из мрака

Затем, чтобы ладони обогреть,

Звезду увидеть, выслушать собаку,

В огонь подкинуть дров и... умереть.

Алтай, чудь белоглазая… Об этом «археологические» ровные поэмы Евгения Курдакова. Немного удивляет изобилие риторических вопросов. Кажется, любому поэту следует самому себе на такие вопросы отвечать заранее, еще до того как им написаны первые слова.

Исчезло без имени древнее племя,

В чьей нынче крови ты и в чьём языке?

Зачем то и дело смещается время

И мнится родное в твоём далеке?

Распалась связь времен, ибо все мы стали, как сломанные деревья в зимнем лесу. Но и это только кажется... Снова – Сибирь, юрты, вечность, таежная пыль... И по-прежнему будут рождаться поэты по всей земле от Иртыша до алтайских яблоневых садов, и в самой кромешной тьме найдутся:

Две тоненьких нити, готовых порваться,

Две вечных надежды, два всплеска огня,

Которым гореть, умирать и сбываться,

Храниться и тлеть

До грядущего дня.

Об «азиатских, иных временах» – в подборке новосибирских поэтов. И вновь подозрительный верлибр… Юлии Поповой.

Почему же в этом мире,

где прожорливое солнце

уголь веток расплавляет,

где зияющая бездна

рассекла поэту сердце,

я сплетаю паутину

из прохладных, невесомых,

ускользающих и дряблых,

остающихся словами при любом раскладе

слов?!

При любом раскладе? При любом раскладе?! Ах, Юля, Юля… Ужас, ужас…

Борис Поздняков! Вы – не Юля, и в этом – ваше достоинство. Но что пишете:

Выводит чисто, без запинки,

Но в угол скошены глаза:

Видать, опять его от Зинки

Под утро приводить назад!

«Слушай, немец… А Зинка? Из-за неё, небось, в глаз-то получил?» – это из одного нашего старого кино.

И далее откровенничает Борис:

Устала глупая двухрядка,

В ночи пропал последний гость.

«Ну, слава Богу, все в порядке,

Без драки нынче обошлось!»

Вот ведь гусар-трубадур, столько выпил, а в глаз никому так и не дал… А смысл?

И ещё один Борис – Башутин:

Ты – бесконечный злой водоворот

Морских течений

Гибельная схватка

Твой нежный и горячий рот – порочный

Круг

Неистовых желаний…

Эротоманство, похожее на остывший несвежий омлет в казённом доме. Простите, Борис. Индейская женщина с выклеванными глазами мне тоже не понравилась.

Отраднее читать простые, пусть и навязчиво «звёздные», стихи Веры Кабаковой:

Над вершинами – дебри звездные.

В дебрях сердца – приют тоски,

Нестерпимая горесть поздняя.

Но светлы, как звезда, стихи.

О непростых отношениях М. Горького и В. Я. Шишкова рассуждает Любовь Суматохина. Отношения «городских» и «деревенских» писателей всегда были непростые. Городские предпочли бы сделать вид, что «деревенской прозы» как самостоятельного жанра нет вообще. Между тем жанр этот существует. Это огромный и сложный мир. Конфликт Горького и Шишкова – пример такого непонимания.

Владимир Тыцких в очерке «Что вам снится, родные мальчики?» очень проникновенно пишет о героях забытой войны. Речь идёт о военном конфликте с Китаем за Даманский в 1969 году. Конфликте, который в России замалчивали и раньше. Тем более теперь, когда русский Дальний Восток стремительно китаизируется, а руководство нашей страны отличается какой-то беспомощностью, смешанными чувствами страха и угодливости в отношении гигантского восточного соседа. Так, Даманский, за который в жестоких боях умирали русские солдаты, давно уже отдан китайцам. Более полумиллиона гектаров дальневосточной земли практически безвозмездно передано Китаю «в аренду». Тихо сдаются и наши приграничные города – Благовещенск, Хабаровск, где уже появились целые кварталы, куда нет доступа русскому человеку. Хорошо, когда появляются тексты, подобные очерку Владимира Тыцких. Хорошо, что поимённо вспоминаются герои, в мельчайших подробностях – обстановка тех дней. Героизм солдат и офицеров, трусость и двуличие командования, которое долго отказывалось видеть серьёзность военного конфликта и вместо регулярной армии посылало в неравный бой пограничников на почти верную смерть.