Извините, информация отсутствует

Любовь к трём апельсинам

«Знамя» № 3: Мистика

Открывается третий номер «Знамени» большой подборкой стихотворений Елены Шварц «Перелётные птицы». Это последняя прижизненная публикация Елены Шварц, и читается она как завещание замечательной поэтессы – столько упоминаний смерти, посмертного бытия, расставания души с телом. Но как опасно стало печататься в «Знамени» – можно вспомнить и предсмертную публикацию Найдина в январском номере сего года. Мистика, не иначе…

И ещё мистика, но теперь вовсе не трагическая, а наоборот. «Неоконченный киносценарий» Виктора Шендеровича «Операция “Остров”». Сюжет таков: телевизионный босс Леонард Песоцкий (некогда правоверный демократ, а ныне – столп путинского режима) приметил красивую манекенщицу и решил уединиться с нею на тайском острове – подальше от жены-стервы. Всё вроде бы продумал. Но начались накладки. Чемодан Песоцкого по вине служб аэропорта ушёл не туда, а в том чемодане – вот досада – и ноутбук, и телефон. Дозвониться никому нельзя. Осталось Песоцкому коротать дни на острове, ухаживать за иностранками и вспоминать свою постыдную житуху. Через некоторое время чемодан возвращён владельцу, и, судя по всему, эта история была гэбистской подставой. Отдохнул мужик, что называется.

Текст Шендеровича задумывался как памфлет, разоблачающий гнусного развратного ренегата. Однако в этом качестве он слабоват и вяловат. Но неожиданно сей текст дал побочный эффект, предсказав некоторые события в судьбе автора. Что ж, бывает…

Затем читатель мартовского «Знамени» вплывает в мёртвую зыбь бессмысленного мастерства – начиная с «Бессарабских марок» Олега Вулфа. «Бессарабские марки» – это «магический реализм» под Милорада Павича (благо Балканы и Карпаты неподалёку): у всех персонажей молдавские (или румынские) фамилии, и с ними вечно творится нечто чудное, волшебно-символическое. Олег Вулф успешно демонстрирует языковой блеск, но поскольку в его фантазмах не происходит ничего (помимо павичевских фокусов), они воспринимаются как однообразный словесный «белый шум». Под стать сему два последующих опыта – «шекспировские страсти» Нины Горлановой & Вячеслава Букура «Тюрьма и любовь» и «Приготовления» Елены Скульской. Вулф, Горланова с Букуром и Скульская следуют разным стилистическим канонам, но они одинаковы в своём навязчивом стремлении показать отменное владение стилем. Читаешь и звереешь: столько всяческих находок-вытребенек – метафорических метаморфоз (у Вулфа), зощенковских речевых сдвигов (у Горлановой с Букуром), барочностей-макабричностей (у Скульской) – а смысла нигде ни на йоту. Куда ни взгляни – повсюду разноцветные картонные чудеса, коими надо восторгаться – как на утомительном потном карнавале. На этом фоне сущим оазисом смотрится повесть Георгия Балла «Князь из нашего двора»: сдвигов и чудес в ней тоже хватает, да и не повесть это, а рассказ, – но по крайней мере у Балла можно нащупать хоть какую-то основу, фабулу. Воспоминания детства – нечто реальное. А то ведь свихнуться можно от безответственно-выморочного писательского креатива: «с затылка свисает у меня бугристая проказа винограда», «день был полон облаками, смётанными из человечьих душ», «вьетнамцы косяком в славянофильство пошли», и так далее…

Поэты третьего номера «Знамени» – Анна Логвинова («Разговоры в озере») с бойкими женско-бытовыми миниатюрами «а ля Вера Павлова», Андрей Гришаев («Запоздалое облако»), пишущий местами весьма симпатично, но слишком уж инфантильно. И наконец, скучнейший Владимир Костельман («реставрация речи»).

Объёмистое эссе Алексея Макушинского «Три дня в Ельце» явно писано под влиянием «Путешествия в Стамбул» Бродского: та же структура-композиция, те же перелёты вольной мысли из прошлого в настоящее. Что же, тихий Елец способен дать наблюдательному эссеисту не меньше пищи для ума, чем экзотический Стамбул. Беда в том, что Макушинский не может выжать из себя ничего, помимо нескончаемого антикоммунизма – плоского, навязчиво-нарочитого и притом какого-то утробного.

Далее следуют демонстративно хаотические, но при этом вальяжно-респектабельные «Записки из-под полы» Евгения Сидорова (они в первую очередь интересны как документальные свидетельства о круге общения бывшего министра культуры РФ) и горестные очерки провинциального врача Юрия Жидкова «Беды наши общие».

Самая значимая и самая спорная публикация второй части мартовского «Знамени» – выборка мнений под рубрикой «Нова ли “новая критика”». Поводом к ней послужил нашумевший сборник «Новая русская критика. Нулевые годы», показательный стенд «нового реализма». Царственная Алла Латынина («Манифестация воображаемого») с великолепным презрением громит «критиков-новореалистов» за необразованность и бессодержательность; к ней присоединяются Анна Кузнецова («Новые-новые»), Инна Булкина («Новый Пролеткульт»), Дарья Маркова («Не цельности ради») и Лев Оборин («Митинг на палубе») – Кузнецова с Булкиной беспощадны, Маркова с Обориным чуть помягче; «жертвы» – Алиса Ганиева («Не бойся новизны, а бойся пустозвонства») и Валерия Пустовая («Мушкетёры десять лет спустя») – осторожно защищаются. В общем, страсти кипят…

Не то чтобы мне был так дорог «новый реализм» (по-моему, даже его название сомнительно – реализма в нём удивительно мало). Да и посмеяться над залихватскими манифестами Сергея Шаргунова и Максима Свириденкова или над стилистическими красотами Пустовой – проще простого. Но вот ведь в чём дело: иногда культура бывает подобна природе. Самодовольные постмодернисты девяностых годов посеяли ветер; ныне они пожинают бурю в виде «нового реализма». Конечно, можно покритиковать ураган или тайфун за недостаточную изысканность. Но какой в том прок?

У культуры нет плохой погоды, каждая погода – благодать. Карасёва или Шаргунова надо благодарно принимать.

Такая вот мистика…

«Октябрь» № 3: Пересечённая местность

Давно мне не попадалась в литжурналах такая неровная проза, как «Среднерусские истории» Андрея Андреева.

Начало привело меня в ужас: я увидел, что Андреев изъясняется, как Пьецух или как третьекурсник заштатного факультета журналистики, – ни словечка в простоте, каждая фраза – с ужимкой, с подпрыгиванием, и это при почти нулевой информативности…

«…незнакомец, несмотря на нелепый свой вид, выглядел всё-таки сравнительно неплохо, а прилично его приодень, распрями и сделай лёгкую упорядочивающую пластику – так мог бы быть просто красив, в то время как грозно уставившийся на него лейтенант внешность имел довольно убогонькую».

Однако через десяток-другой страниц андреевский язык сам собою выровнялся, и «Среднерусские истории» стало можно читать. Но тут приспело другое горе: Андрей Андреев оказался одержим рьяным обличительством местных начальничков – мэров, депутатов и прокуроров, заедающих простой люд; всякое лыко пошло в гневную строку – были реанимированы самые дикие слухи и мифологии (вроде специального детско-психиатрического интерната-борделя для высокопоставленных клиентов-убийц). Впрочем, в те редкие моменты, когда Андреев забывает о своём доморощенном разоблачительном пафосе, он пишет неплохо. К примеру, довольно хорош сюжет о слепом юноше – если бы ещё этот сюжет подработать, подредактировать чуток…

Прочие рассказы «Октября» – неприхотливые израильские байки Давида Маркиша («Спасение Ударной армии») и суховато-сентиментальные, уютно-травянистые истории Ирины Лукьяновой («Косиножка») – довершают общее впечатление нескладности, несочетаемости, хаоса. Сами по себе они милы. Но слишком по-разному милы. Один из текстов Маркиша начинается так: «Глухой ночью змея укусила солдатку Розенцвейг за гениталию». А вот – акварельные зачины рассказов Лукьяновой: «Квартира понимала, что её хотят бросить», «Тося была нежна и кротка, как умирающая». Вот уж действительно: север есть север, а юг есть юг, и вместе им не сойтись…

Литературовед и критик Павел Басинский написал исследование, посвящённое уходу Льва Толстого из Ясной Поляны; в «Октябре» публикуется глава этого исследования, подробно рассказывающая о кратковременном пребывании Толстого в Оптиной пустыни («Два старца»).

Подборки точных верлибров Игоря Померанцева («Word or Actions?») и симпатичных, но небрежных миниатюр Владимира Салимона («Угловое окно») не привносят ничего нового в мои представления об этих поэтах.

Олег Павлов толкает краткий спич на тему смертной казни («Идеальный приговор»). Я так и не понял, за смертную казнь Павлов или против оной. Но щёки он надувать умеет и весьма горд собой – это бесспорно. Если казнь у нас введут-таки, Олега Павлова надо бы назначить церемониймейстером, дабы было куда павловскую торжественность употребить.

Молодой учёный Евгений Яблоков обращается к классике ХХ века, к Михаилу Булгакову. Сам заголовок его статьи – «Беспокойное “Собачье сердце”, или Горькие плоды лёгкого чтения» – настраивает на новое, нетривиальное осмысление хрестоматийного произведения. Тем более что «Собачье сердце» давно требует смены привычных концептуальных вех, и профессор Преображенский, как выясняется, – герой далеко не однозначный (чего стоит только реплика этого «элитария» о «недорезанных помещиках»; а ведь она показательна: перед нами – не «обломок царской России», а тёртый делец, нэпман от науки и правый попутчик большевиков). И вдруг – какая неожиданность! – оказывается, Яблоков – за прежнее, двумерное прочтение «Собачьего сердца» и категорически против новейших неоднозначностей. Профессор Преображенский по Яблокову – чудесный русский интеллигент и совесть народа, а Шариков – человеческий отброс, вот и всё. Остаётся развести руками ввиду такого рецидива – даже не девяностых, а восьмидесятых годов.

Дмитрий Бак, продолжая проект «Сто поэтов начала столетия», наконец-то обратил взор на лучших нынешних поэтов – на Дмитрия Быкова и Марию Степанову; и тут-то вскрылось вопиющее несовершенство его исследовательской оптики. Оказывается, Степанова – реформатор языка, не более того. Бак блистательно проигнорировал всю балладную, фольклорную, мифологическую сторону творчества Степановой. И Быкова он понял ничуть не глубже…

…В общем, третий номер «Октября» – всё равно что среднерусская пересечённая местность. Высокие холмы и мусорные овраги. Буераки-реки-раки, руки-ноги береги.

«Новый мир» № 3: Похитители и классики

Главный герой нового романа Глеба Шульпякова «Фес», молодой московский бизнесмен, похищен незнакомцами и оказывается в некоей исламской стране, в подвале на цепи. Что нужно от него похитителям, непонятно. Наконец герою-рассказчику удаётся убить стража и освободиться. Он долго блуждает по загадочному глиняному городу, становится свидетелем казни женщины, потом плывёт в лодке и попадает куда-то в Юго-Восточную Азию, в Таиланд, что ли (дался всем этот Таиланд). А до этого он, судя по всему, был в Северной Африке (бегло упоминает об этом, да и Фес, давший название шульпяковскому роману, находится в Марокко). Каким образом из Марокко на лодке возможно добраться до Таиланда, мне неведомо. Далее идёт привычная литературно-авантюрная муть: бандиты, прекрасные незнакомки, международные подпольные организации, допросы, террористы. Разобраться во всём этом нет никакой возможности. Да и не надо разбираться. Это всё выдумки.

Я вспоминаю позднеперестроечный киносюр «Савой»; его действие, протекающее где-то в Средней Азии, начинается с того, что главного героя также похищают и угоняют в рабство. Для начала девяностых годов, когда «Савой» был создан, такой ход выглядел как образцовый абсурд в духе Хармса, Кафки или Ионеско; вот только с высоты нынешнего времени он смотрится несколько иначе. Но каким олитературенным сознанием надо обладать, чтобы повторять «Савой» в наши дни. Чтобы – на фоне теперешней реальности – заводить бодягу с похищением только ради красивых квазиборхесовских игрищ и глубокомысленных разговоров типа: «Сознание человека требует новых реальностей, просто одна перестаёт удовлетворять его». Царь Мидас превращал всё в золото; Глеб Шульпяков к чему ни прикоснётся, всё обратит в модничающую туристскую литературщину. В принципе, я не против изысков, мод и туризма, не против Борхеса и Памука. И романы Шульпякова читал бы с радостью (ведь написаны они классно) – но знание о кровавой реальности, на которой строятся изящные шульпяковские изыски, отравляет всё моё удовольствие от чтения.

Однако «Фес» – захватывающее чтиво в сравнении со следующим за ним «Мемуарром» неизбежного Анатолия Наймана. Что такое «Мемуарр», сказать трудно: сначала тянутся типично наймановские размышлизмы, затем начинается интермедия – персонажи со странными именами вспоминают молодость, надевают маски Сталина, Брежнева и Путина, каламбурят… Я не выношу юмористическую телепередачу «Аншлаг» – если случайно попаду на неё, тут же переключаю на другой канал, потому что Петросян, Дроботенко и «Новые русские бабки» – это ни разу не смешно и чудовищно плохо. А интеллигентский «Аншлаг» хуже собственно «Аншлага» вдвойне. Ибо, будучи тупым «Аншлагом», подаётся как нечто умное, благородное и высокодуховное.

Поскольку рассказ Татьяны Кадниковой «Счастье бумажной куклы», повествующий о сложных взаимоотношениях с сестрой, меня не впечатлил (рассказ как рассказ), придётся назвать лучшей прозой мартовского «Нового мира» «автостопную историю» Ирины Богатырёвой «Приступ» – живую и занимательную. Ибо «Фес» – проза занимательная, но не живая, а «Мемуарр» – и не занимательная, и не живая.

По-видимому, «Новый мир» решил компенсировать не самый удачный подбор прозы – поэзией. Нечаянная радость – стихотворения Марины Бородицкой («Двенадцать с довеском»), великолепные, праздничные, озорные, сострадательные. Бахыт Кенжеев («Поделочные камни») решил усложнить свою поэтику; впрочем, у него получилось, как всегда, однородно профессионально. Кажется, хороши негромкие, неброские, замкнутые строки Анны Цветковой («Тридцать второе число»), но их надо долго расчитывать, и я пока не расчитал Цветкову до конца. Невозмутимый чёрный юмор различим в подборке Евгения Сливкина («Оборванные связи»), хотя стихотворения Сливкина кажутся немного несфокусированными, несобранными. Также в «Новом мире» посмертно опубликованы исповедальные стихи-записи критика Александра Агеева, создававшиеся «для себя» («Среди поредевшей тьмы»).

Все петитные материалы мартовского «Нового мира» очень качественны, академичны… и будничны в этой своей качественности и академичности. Исторический очерк Василия Голованова «Завоевание Индии» (малоизвестные военные кампании XVIII и XIX вв. в Средней Азии). Статья Елены Гродской «Сам себе стих. Памяти Всеволода Некрасова». «Опыты непонимания» Елены Римон (заметки на тему герменевтики контакта российской и израильской культуры). Убедительное расследование Ирины Сурат «Ничей современник» – о том, что «Нет, никогда ничей я не был современник», – реакция Осипа Мандельштама на текст Софьи Парнок, назвавшей поэта «современником Пастернака».

И опять в «Новом мире» нет литературной критики. Только литературоведение, всецело занятое классиками. Ведь Всеволод Некрасов сейчас – тоже классик (я уж не говорю о Мандельштаме).

Чем-то «Новый мир» похож на шварцевского охотника, опасающегося стрелять, дабы не промахнуться и не испортить промахом собственную непогрешимую репутацию.