 |
|
Учредитель: Правительство Республики Башкортостан Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан |
|
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
|
||
|
|
Учредитель: Правительство Республики Башкортостан Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан |
|
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
|
||
 |
 |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
Публикации
 Извините, информация отсутствуетКак рождается книгаК 100-летию Анвара Гафури
В 1939–1940 годах Анвар проходит службу в рядах Красной Армии. Когда началась Великая Отечественная война, он в 1942 году добровольцем уходит на фронт. Вот отрывок из его рапорта: «С начала нападения на нашу страну фашистских варваров прошел год. В продолжение 12 месяцев советский народ ведёт героическую войну с немецкими захватчиками, защищая свою священную землю, свою честь, свою свободу. Будучи сыном одного из крупнейших писателей, я не могу, не имею права оставаться пассивным зрителем. Моё место там – на фронте. … Даю Вам слово честно, добросовестно и, если придется, до последнего дыхания защищать нашу родину». В составе 11-той гвардейской армии он проходит боевой путь от Сухиничей до Кенигсберга. После войны долгие годы работает редактором музыкальных передач в Башкирском радиокомитете, затем внештатным корреспондентом на телевидении, ведет активную работу в обществе «Знание» в качестве лектора-пропагандиста. 6 июля 1977 года скончался в городе Уфе. Анвар Гафури внес большой вклад в рост башкирской публицистики. Творческой работой начал заниматься в начале тридцатых годов. Пишет очерки, рассказы, стихи, выходит на страницы печати со статьями на различные темы. За короткое время он получает известность и становится членом Союза журналистов СССР. 1950–70-е годы для Анвара Абдулмазитовича стали особенно плодотворными. В эти годы статьи, очерки, написанные с вдохновением и энергией, в большом количестве публикуются на страницах центральных и республиканских газет и журналов: «Совет Башкортостаны», «Советская Башкирия», «Кызыл тан», «Ленинсы», «Башкортостан пионеры», «Пионер», некоторые видят свет на страницах печати Украины, Казахстана, Татарстана. Особенно тепло встречали его выступления в печати дети. Прочитав его наполненные теплыми и светлыми чувствами рассказы и стихи, они писали автору письма, делились своими впечатлениями. Детей особенно сильно интересовали воспоминания об отце, поэтому сына народного поэта часто приглашали на встречи, вечера. В то же время вот как вспоминает коллегу Фаина Ефимовна Володина – «крестная мать» моряков Краснознаменного Северного флота, Соловецких юнг – участников Великой Отечественной войны, которая в 50-е годы трудилась корреспондентом на радио, впоследствии – собственным корреспондентом Всесоюзного радио по Башкирии и ТАСС: «…Анвар Мажитович работал в начале 50-х редактором музыкального отдела Башрадио. Это была уникальная личность. Роскошный букет ярких талантов, он умел и писать стихи, и музыку сочинять, и играть на музыкальных инструментах, и рисовать. И всё у него получалось. Всё было тепло, красиво, от души. Только на неиссякаемое творчество его давил неустроенный быт, нужда. По каким-то причинам, не помню каким именно, Анвара Мажитовича долгое время не зачисляли в штат. И он не получал зарплату, только мизерный – 40-50 рублей в месяц – гонорар. И на эти деньги ему приходилось содержать семью: жену и двух маленьких сыновей – внуков известного всему миру Мажита Гафури. Часто у него не было денег даже на хлеб. Однажды он сказал мне: «Надо идти составлять программу утреннего концерта, а я ушел из дома не позавтракав. Есть хочется». У меня денег тоже не было, и всё же я наскребла мелочь, которой хватило на буханку ржаного хлеба и одну селёдку, которую мы с большим удовольствием уплетали прямо на подоконнике редакции…». Анвар Гафури проводил большую работу по пропаганде творческого и жизненного пути своего отца. В 50-х годах только в газете «Совет Башкортостаны» он выступил со статьями «Женские образы в произведениях Мажита Гафури», «Незабываемые дни», «Близкий друг поэта», «Пятьдесят лет спустя», «Письма Даута Юлтыя Мажиту Гафури», «Образ поэта» и другие. В 1953 году выпустил книгу рассказов об отце «Рождение гнева». Организовывал передачи на республиканском радио: «Сердце поэта», «Не погаснет любовь», «Писатель и время», «Родные мелодии», «Случай в степи», «Певец народа», «Большой праздник», «Народный поэт Мажит Гафури». В то же время проводит лекции и встречи в Мемориальном Доме-музее поэта, в районах республики. В 60-70 годах занимается этой работой еще шире, с еще большей энергией. Он подготовил книгу воспоминаний о своём отце «Далёкое, невозвратимое…». Даже в последний день своей жизни проводит встречи с приехавшими на курсы учителями, знакомит с домом-музеем, жизнью отца, рассказывает об истории написания некоторых его произведений… Люция Камаева, Председатель совета Фонда культуры им. М. Гафури
Рассказы о войне Перевод А. Гафури
Как рождается книга Гул орудий Красной Армии перекликался с гудками заводов и фабрик, с шумом машин и станков в далеком советском тылу. На Урале, как и во всей территории СССР, ковалась победа. День и ночь ни на одну минуту не прерывалась работа во имя грядущей победы, в которую верили даже в самые тяжелые, опасные для Родины минуты. То, что я собираюсь рассказать, – сущая правда, и началась эта история весной 1942 года. Это было в то время, когда фашистские полчища, потерпевшие сокрушительный урон у стен нашей столицы Москвы, всей своей силой устремились на легендарный город Сталинград, желая овладеть им во что бы то ни стало. Пулеметчика Шота – отчаянного джигита с чёрными горящими глазами, стройным станом – знали и любили во всём полку. Этот юный сын грузинского народа не давал пощады врагам. Его любимым девизом было: «Мёртвый фашист лучше живого!». На своём счету он имел уже не менее двухсот, как он выражался, «самых высокосортных убитых фашистов». А в это самое время в один из ярких солнечных дней со станции Уфа тронулся эшелон с девушками-добровольцами, поехавшими на фронт на подсобно-хозяйственные работы и в санитарные части. Среди них ехала и красавица башкирка Нафиса, которой не было ещё и восемнадцати лет. Поезд всё дальше и дальше увозил девушек из родных мест. Паровоз выбрасывал клубы дыма, стелившиеся по земле, а из вагонов лились весёлые звонкие песни, в которых, однако, звучали и нотки затаённой грусти и надежды… Юные девичьи сердца бились учащенно. Что их ожидало впереди? Их встретила полуразрушенная от бомбежки конечная станция, от которой поезда дальше уже не ходили. Девушек повезли на грузовых автомашинах по дороге со следами свежих, недавно прошедших боев: там и тут валялись разбитые орудия, автомашины, изредка встречались искореженные танки… Издали доносились глухие удары – это били тяжелые орудия нашей артиллерии. Где-то там шел бой. Да, на этом участке фронта действительно бои шли особенно кровопролитные. И Нафиса попала именно на этот участок и в тот самый день, когда Шота был тяжело ранен в том бою и привезен в полевой госпиталь. Короче говоря, во время своего лечения в госпитале Шота обратил на себя внимание Нафисы своим весёлым нравом, в то же время глубоким пониманием тех или иных вопросов жизни и быта. Вот так, в самой необычной обстановке встретились и полюбили друг друга грузинский джигит и башкирская девушка. А что в этом удивительного? То ли еще бывает у нас! Несколько месяцев, всего лишь несколько месяцев они были вместе. Они засыпали под грохот пушек и просыпались от гула взрывов бомб… Но какие это были для них обоих счастливые дни! Когда Шота полностью выздоровел, он вернулся в свою часть и часто навещал Нафису. Иногда они не могли видеться по одной, две неделе, но каждый из них носил в своем сердце светлый образ возлюбленного. В долгожданные встречи Шота напевал своей подруге грузинские песни, в которых восхвалялись высокие горы, своими снежными вершинами, достигающие туч, бушующие водопады, кипарисовые аллеи, шум морских прибоев… А Нафиса пела про широкие башкирские степи и луга, родной Урал, про красавицу Ак-идель… Однажды прибежал запыхавшийся Шота и сообщил Нафисе, что через час они уходят выполнять чрезвычайно важное боевое задание. «Перед тем как уйти, я хотел тебя повидать», – помолчав, добавил Шота. На глаза обоих навернулись слезы, усилием воли они старались не плакать и дали клятву друг другу быть самыми близкими друзьями до последних минут своей жизни. И вот в эти минуты Шота впервые назвал Нафису своей женой, а она его – мужем. При прощании Нафиса приколола на груди своего любимого рядом с орденом Красного знамени белую розу и сказала: «Возвращайся до того, как завянет эта роза». Шота в последний раз обнял Нафису, побежал и вскоре скрылся в темноте густых сумерек. Нафиса ещё раз помахала рукой ему вслед, хотя знала, что он её не видит, и пошла в палатку. С того боевого задания Шота не вернулся… Нафиса узнала подробности геройской гибели горячо любимого мужа и друга спустя несколько дней. В самый разгар сражения пулеметный расчёт Шота был отрезан от своих, его окружили вражеские солдаты. Из всего расчёта уцелел один Шота, он продолжал яростно отбиваться от наседавших врагов. Вот уже и последняя лента на исходе, а немцы лезут и лезут. Подножие небольшого холма, где засел Шота со своим пулеметом, сплошь усеяно трупами вражеских солдат. Последняя, длинная очередь скосила десяток врагов, и пулемет замолк. Шота крепко выругался и оглянулся кругом, словно чего-то ища. А немцы снова поднялись и с пьяными криками бросились на одинокого пулеметчика. У Шота оставалось несколько гранат. «Меня так быстро не возьмёшь!» – крикнул он и, привстав на одно колено, стал бросать гранату за гранатой. Взрывы и крики раненых немцев слились в один сплошной вой. Вокруг него свистели и жужжали пули, бесстрашный солдат не обращал на них внимания; он, бросив последнюю гранату, взял автомат и продолжал отбиваться от врагов, пока не кончились патроны... Вскоре эта знаменитая высота была отбита у немцев. Глазам наших солдат и офицеров предстала картина необычайного сражения одного советского воина против сотен фашистов. Отважный герой так и умер возле своего пулемета. Он лежал весь в крови, одной рукой сжимая автомат, а в другой руке у него была роза… Она была уже не белой, а стала ярко-красной… И эту окровавленную розу передали Нафисе, которую она долго-долго берегла… Прошло ровно два года. Войска Советской Армии гнали немцев на запад. Победа была уже близка. А сейчас я попрошу читателя последовать со мной в одно из башкирских сел, ибо именно там разворачиваются дальнейшие события моего рассказа. Писатель Зариф Рагимов, много лет проработавший на литературном фронте, приехал в это село в командировку. На другой день к нему подошла молодая женщина, поздоровалась и спросила: «Вы, агай, по-грузински умеете читать?» Писатель удивился такому вопросу, однако ответил: «Нет, я с этим языком не знаком… А почему Вы меня об этом спросили?» «Я получила письмо из Грузии, и оно написано на грузинском языке», – сказала женщина, подавая ему письмо. Да, оно было написано на совершенно непонятном Зарифу языке, и буквы были не из русского алфавита. Немного подержав в руке письмо, ещё хранившее тепло солнечной Грузии, Зариф вернул его женщине. Он почувствовал, что это очень дорогое письмо для неё и что с ним связано очень важное и глубокое воспоминание. Молодая женщина, а это была Нафиса, словно догадавшись о мыслях писателя, рассказала ему коротко о своей фронтовой истории, о которой уже вам известно, дорогой читатель. Писатель вернулся в Уфу, потрясенный рассказом этой башкирской женщины. С тех пор между ними завязалась оживленная переписка. В одном из писем Нафиса сообщала, что её вместе с сыном Арсеном очень настойчиво приглашают в гости родители Шота и что она собирается в далекий путь. Открывалась еще одна интересная страница жизни Нафисы. И Зариф Рагимов решил написать большую повесть о её судьбе. А Нафиса в настоящее время живет и работает в Грузии учительницей и растит сына Арсена, черноглазого, шустрого мальчика, во всем напоминающего своего отца. А дедушка с бабушкой в нем души не чают, окружая его самой нежной любовью и заботой. Зариф Рагимов по приглашению Нафисы и родителей Шота собирается ехать в гости к ним в Грузию. А что в этом удивительного? То ли еще бывает у нас! Вот и весь мой рассказ. А подробно об этой истории вы, уважаемые читатели, можете прочитать в повести З. Рагимова «Арсен». Первое письмо Не успели мы выпрыгнуть из вагонов, как раздалась команда: – Воздух! Мы рассыпались в разные стороны и легли на землю. Высоко в небе медленно кружил самолет с двумя хвостами, прозванный нашими солдатами «рамой». Так началась наша фронтовая жизнь. Это было в те самые дни, когда у стен Сталинграда шла величайшая в истории войн битва, когда враг готовился к новым крупным военным операциям. После двухдневного пешего похода мы углубились в один из лесных массивов Смоленской области, где, как нам пояснили, формировались новые воинские части. Я попал в батальон особого назначения. Мы должны были вступить в бой примерно через полтора месяца, а до этого времени шла усиленная боевая подготовка. В этом лесу кроме нас было расположено еще много воинских частей. Некоторые из них формировались после боев, другие, например танковые, были отведены назад до особого приказа. Неподалеку жили саперы. Жилищами нам служили наскоро вырытые землянки. Лесные аллеи и просеки мы, в память о мирном времени, называли улицами и проспектами. Поляны превращались в просторные зелёные театры, когда к нам приезжала фронтовая бригада артистов. Хотя невдалеке порой рвались снаряды и бомбы, кружились вражеские самолеты, в лесу звучали бодрые песни, прерываемые дружными аплодисментами. Многие фронтовики, наверное, помнят лесные поселки и города, которые исчезали так же внезапно, как и появлялись. Они не имели названий и не остались отмеченными ни на одной карте мира. Эти зелёные города, где на довольствии числилось несколько тысяч жителей, не были видны ни с птичьего полёта, ни с земли. Можно было часами бродить у самых «городских ворот» и ничего не заметить – так искусно они были замаскированы. Разве только громкий девичий смех да звонкие переливы баяна подтверждали, что жизнь победит войну и даже смерть! Радиотелеграфная связь, как и почта в нашем «городе» работали исправно. Особым успехом пользовались киносеансы. И никого из зрителей не удивляло, если во время концерта или киносеанса вдруг объявлялась боевая тревога, и уже через минуту зрители превращались в бойцов и командиров, пулеметчиков и артиллеристов, танкистов и минеров, готовых выполнить любое задание командования. Мы оставались такими же, какими были до войны. Так же от души смеялись, спорили по вопросам искусства, умели радоваться, тосковали… Пожалуй, чувства эти были более сильными, обострёнными. Среди всех остальных чувств любовь и ненависть в наших сердцах занимали центральное место. Любовь к Родине, ненависть к врагу! Самые счастливые минуты нам доставляли письма. Мы ждали их нетерпеливо, страстно – эти небольшие треугольники или листочки в самодельных конвертах. Поэтому появление почтальона здесь всегда встречали восторженными криками «ура». Мы жили вдвоем с младшим лейтенантом Саркисяном в крохотной землянке. Почти с самого начала войны он избрал себе опасную профессию разведчика и полюбил её. Теперь его прислали в нашу часть командиром взвода разведчиков. Вставали мы в шесть утра и после завтрака уходили по своим делам. Иногда обедали вместе, а иногда не встречались целыми днями. Таким образом, у нас не было возможности, как следует познакомиться. Как-то раз мы оба пришли домой довольно рано и после ужина, удобно устроившись на нарах, разговорились. Доносился гул далекой канонады. На столике, кое-как сколоченном из досок, горела коптилка. Это самый популярный в те дни и самый простой по конструкции светильник – гильза из-под снаряда – как нельзя лучше гармонировал с обстановкой землянки и темно-желтым светом освещал неровные стены из красной глины, потолок из толстых бревен, пол, представлявший месиво грязи с соломой. Я рассказывал ему про родную Башкирию, красавицу Белую, про степные просторы и горы Уральские, воспетые в народных песнях. А Саркисян, в свою очередь, с восторгом описывал мне красоты озера Севан, чьи воды в ясные дни светлее неба и темнее чернил в бурю и ненастье… – Ну, а что пишут из дома? Вы, наверное, женаты? – спросил я. – Простите за любопытство… – Наша свадьба состоялась в субботу, а в воскресенье утром узнали о начале войны, – ответил мой собеседник. – В понедельник я уже уехал на фронт. Вот и вся история моей семейной жизни… Он вынул какие-то бумаги из кармана гимнастерки и, порывшись в них, протянул мне фотокарточку. С нее смотрела миловидная девушка лет девятнадцати-двадцати. – От души желаю вам счастливой жизни. Кончится война, и будете жить на славу! Саркисян горько улыбнулся: – Спасибо за доброе пожелание… Но я ничего не знаю о ее судьбе… – Не знаете?! – Она осталась дома с моей матерью. Как только нам по прибытии на фронт сообщили номер нашей полевой почты, я написал домой письмо. Оно вернулось мне обратно. На конверте было написано: «Адресат выбыл». И теперь не знаю: то ли они эвакуировались, то ли… Он замолчал, вглядываясь в фотокарточку. Я старался утешить его всеми словами, что имелись у меня на сердце. Но не знал, слушал ли меня Саркисян. Где витали его мысли в эти минуты? Какие чувства волновали, трудно было определить по его лицу. На другое утро мы встретили нашего почтальона Симу. Ах, до чего же она была хороша – Сима! И, конечно, в неё были влюблены все: и разведчики, и пулеметчики, и снайперы. И офицеры, и рядовые…Только младший лейтенант Саркисян был к ней равнодушен. А Сима? Она кому-нибудь отдавала предпочтение? – спросите вы. Если говорить начистоту, сказать об этом невозможно. Она шутила и приветливо разговаривала со всеми. Для каждого она находила слова утешения и ласки. А работы ей хватало: Сима разносила почту, была запевалой в самодеятельном хоре и ближайшей помощницей повара. Одним словом, мы не представляли себе, что бы мы делали без неё. – Мне сегодня опять ничего нет? – спросил Саркисян, когда Сима поравнялась с нами. – Товарищ младший лейтенант, уж вы не огорчайтесь, вам я ничего не принесла… – ответила она и виновато опустила глаза. – Я и сама ведь знаю, как вы ждете… – Значит, опять ничего…– печально вздохнул Саркисян, и мы отправились дальше. Ночью пришёл связной из штаба дивизии с приказом Саркисяну немедленно явиться в штаб с несколькими солдатами. Младший лейтенант быстро оделся и ушёл, бросив на ходу: – Идем за «языком». Видно, предстоит серьезное дело. Наступило утро. Я взял котелок и отправился на кухню за завтраком. Солдаты, чьи землянки были ближе кухне, уже завтракали, расположившись прямо на земле. Они громко разговаривали, раздавался смех и шутки. – Сима! – закричал вдруг кто-то. – Сюда! Все повскакали с мест, оставив котелки с едой, куски хлеба на пнях и ящиках, и бросились навстречу почтальону. О, сегодня писем было много! Почти никто не остался обиженным. Иные тут же, стоя возле Симы, раскрывали конверты и начинали торопливо читать, другие отходили в сторонку и, присев на траву, еще долго разглядывали конверт, словно желая растянуть минуты блаженства… – Письмо младшему лейтенанту Саркисяну! – наконец выкрикнула Сима. – Где вы, товарищ младший лейтенант? Но его нигде не было видно. Старшина Захаров – здоровенный, широкоплечий богатырь, сложив руки рупором ко рту, крикнул зычным голосом: – Товарищ младший лейтенант Саркисян! Саркисян! «Как он сейчас обрадуется!» – подумал я, продолжая искать глазами стройную фигуру Саркисяна. Вдруг все замолчали, увидев идущую по аллее запряженную в телегу лошадь. Позади телеги с непокрытой головой шли политрук и еще несколько командиров и бойцов. В телеге лежало чьё-то тело, накрытое плащ-палаткой. Я вместе с остальными побежал навстречу. Да, я не ошибся: везли безжизненное тело младшего лейтенанта Саркисяна. Процессия остановилась возле землянки, где размещался штаб батальона. Все столпились возле телеги, разговаривали вполголоса, словно боясь разбудить навеки уснувшего Саркисяна. Боец из разведвзвода рассказал подробности его гибели. Группа, добравшись до первой вражеской линии, наткнулась на врага, завязался ожесточенный бой. Дрались врукопашную. Саркисян приказал взять «языка» и ползти к своим, а сам остался с солдатом добивать немцев. Бойцы под покровом темноты поволокли немца и, пройдя метров пятьдесят, остановились в ожидании своего командира. Долго ждали они. И, потеряв терпение, двое поползли к месту боя, чтобы выяснить, в чём дело. Навстречу им попался солдат, тащивший на себе смертельно раненного Саркисяна. Приказ был выполнен, но какой ценой! Сима стояла возле меня и продолжала глядеть на лицо убитого, прижимая к груди неврученное письмо. Да… теперь уже оно никогда не будет прочитано тем, кому было адресовано. – Что мне делать с письмом? – шепотом спросила Сима. – Отослать обратно? – Что вы, Сима! По-моему, этого делать не следует… Знаете что, давайте посоветуемся с политруком. Вечером состоялись похороны Саркисяна – одного из самых скромных, внимательных и чутких к бойцам командиров нашей части. Когда мы предали тело земле и над могилой вырос небольшой холм, на прощание дали троекратный залп из винтовок и автоматов. Затем тихо тронулись в расположение части. Письмо, адресованное Саркисяну, мы с Симой принесли политруку. – Давайте мы сначала узнаем, что в нём написано. А уж потом будем решать, что делать, – сказал политрук, осторожно вскрывая конверт. «Мой дорогой! Вот только сегодня я разыскала твой адрес. И спешу написать тебе слова моей сердечной любви. Прошла, кажется, вечность, как мы расстались с тобой на вокзале… Если б ты знал, мой любимый, как много я пережила за эти прошедшие месяцы…» – так начиналось это письмо. В нём была и щемящая тоска молодой женщины, и светлые мечты о скорой встрече, и бесконечная радость по случаю рождения первого ребенка. У меня было такое чувство, будто мы без стука вошли в чью-то квартиру и, смущенные, остановились, увидев новый, большой мир семейного счастья и любви… – Ладно. Дальше читать не будем, – тихо сказал политрук, будто угадав мои мысли. – Всё ясно. – Так что делать? – спросил я. – Пока никаких извещений посылать не надо… Этого делать нельзя. По крайней мере, сейчас… Он опустил голову и в раздумье стал теребить волосы. Он обычно так делал в минуты сильного волнения. – Вот что, мы напишем ей теплое, дружеское письмо. Очень осторожно сообщим о тяжёлом ранении мужа. А вы, Сима, это письмо сохраните. Оно – первое в нашей части. Первое письмо, которое вы не смогли вручить адресату… Политрук бережно сложил листки ученической тетради с исписанными мелким почерком страницами, вложил в конверт и отдал Симе. Мы молча вышли из землянки политрука, и нас встретила тёмная осенняя ночь – таинственная и неприветливая… Стояла прифронтовая тишина. |
 |
|||||||||||||||||||||||||||
«Поэзия – то, что не переводится, – писал Пётр Вайль. И расширял: – … стихи – то, что до конца не понять. Можно только догадаться и попасть в резонанс».
