Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

Шалухин.jpg
Станислав Шалухин
Вахитов Салават.JPG
Салават Вахитов
абдуллина_предпочтительно.jpg
Лариса Абдуллина
михаил магид.jpg
Михаил Магид
Света Иванова.JPG
Светлана Иванова
Маслова Анна.jpg
Анна Маслова
полина ротштейн.jpg
Полина Ротштейн
Кондратьев.jpg
Сергей Кондратьев
Валерий Абдразяков.jpg
Валерий Абдразяков
Романова.JPG
Римма Романова



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Солнечный день в Шигаево. Этюд. (2004)
Солнечный день в Шигаево. Этюд. (2004) Ильдар Гильманов
5. А. Лутфуллин и Б. Домашников.JPG
5. А. Лутфуллин и Б. Домашников.JPG
Здравствуйте, Александр Эрастович!
Здравствуйте, Александр Эрастович! Алексей Кудрявцев
Владислав Меос. У краеведческого музея . Ул. Октябрьской революции. Конец 1950-х
Владислав Меос. У краеведческого музея . Ул. Октябрьской революции. Конец 1950-х

Публикации

Светлана Рустэмовна Чураева родилась 13 июня 1970 г. в Новосибирском Академгородке. Окончила БашГУ. Автор нескольких книг прозы, поэзии, публицистики. Соавтор перевода на русский язык Государственного гимна РБ. Лауреат более десятка республиканских и федеральных литературных и драматургических премий. Член Союза писателей России, Башкортостана и Санкт-Петербургской ГО. Заместитель главного редактора журнала «Бельские просторы».

На берегах Луны

Быль

 

I

По берегам Луны время проходит – как всюду – неслышно. И людям видны только следы его – сминаются лица, оседают дома, вдавливаются в землю тела. Оно обходит Землю дозором, обрывая паутинки памяти, и лишь внимательные звезды отмечают его путь.

Время делает круг за кругом, а здесь все так же растет трава, шумят деревья и молчат облака. Тысячи лет назад – трава, нежная весной, суровая к зиме. И люди идут по травам из века в век – меняются лица, но время не замечает лиц. Оно видит: карабкается по склону малыш – и три тысячи лет назад, и две, и сто лет спустя – и вчера.

Мальчик ступает босыми ногами по цветастому склону, тащит полную чашу. Почти донес уже, но поскользнулся на листьях, разбилась посудина, вернулась в землю вода. Мама смеется: недолог век глиняных чашек!

А через множество тысяч жизней, когда от матери и малыша останутся лишь осколки глиняной плошки, археологи по черепкам узнают, что на этих холмах жили люди, бегали дети. И назовут разбитую посудину памятником гороховской культуры.

Время на берегах Луны проходит – как всюду. Но люди здесь сохраняют память. Она тянется от отца к сыну, обрываясь вдали – там, где не видно имен и лиц.

Имя – на дальнем конце обрывка: Кошсы.

…Старик – правнук Кошсы – не крикнул, не подал знака, просто остановил своего жеребца. На что смотрит всадник: на реку, сияющую меж холмов, на разнотравье лугов, на облака, пасущиеся в верхушках берез? Сыновья ждут, их уставшие кони тянутся к цветкам ковыля. Младший из сыновей не ждет, а слушает журчанье реки и сам пускает струйку по желобку деревянной люльки, прикрепленной к седлу.

Отец в расцвете сил, стариком его прозвали за главенство в роду. Самое время закладывать жизнь будущих поколений. И самое место – вон и живой родник у подножья черемух. Старик спешился, отпустил жеребца, сорвал землянику, ягодку пожевал, вторую отнес младенцу. И сыновья сошли на землю: если отец решил, что племя будет жить здесь, значит, на этих холмах вырастут селения. И действительно, Абдрахим, Абдулла, Азикей, Аюп, Кургат, Кутуш, Тимирбай, Юнус – все эти деревни основали потомки Кошсы.

Так пришли на берег Луны воины – правнуки вожаков и сами вожди народов – тюрки. Их имя переводится – «сильные». Местные племена почитали пришельцев за небесных ратников – пэри, за существ со сверхъестественной выносливостью и мощью. Их называли «захимы», и так же – Захим – назвали поселение, в котором, как считалось, живут прямые потомки пэри. Сейчас это деревня Абдрахимово.

А напротив – на другом берегу Ая – Кутуш, где, говорят, родилась мать героя Салавата. Правда, деревню назвали Кутуш уже при ее сыне.

От героев древности не осталось могил. Ведь герои не умирали – уходили в новый поход. Их тела провожали в землю и не ставили знаков, и лишь мимоезжий всадник, спешившись отдохнуть, удивится: какая крупная ягода выросла тут, на холме.

Не осталось могил, но люди сохраняют память:

…Грохот в сенях, крики, Салават уже выхватил нож, но в комнату ввалился друг – старый соратник отца – Исекей Садыров.

Не сразу поймешь, что кричит, скомканная шрамом губа прыгает мокро, щеки, брови дрожат, с плеч полушубка – пар. А глаза сияют по-детски:

– Сдались!!!

– Ха! Сдались! – он целует саблю, от кончика до рукояти, и пляшет на месте. Его сын Кутуш улыбается молча.

– Сдались!

Вслед за Исекеем входят двое – посланцы от жителей Красноуфимска; вручают письмо – крепость сдается без боя. И сразу в комнате становится тесно.

9 января, 1774 год. Дом Кутуша Исекеева, основателя деревни Кутуш.

Память хранит события, имена. Речка Ай – Луна – течет из века в век, на ее берегах по-прежнему звучат стихи, сложенные Салаватом семь поколений назад:

 

Вдоль по Аю тополя цветут,

На ветвях их птицы гнезда вьют…

 

По-прежнему звучат слова:

 

Агуна, что высоко летит,

Взмахом крыльев небо бороздит,

Не горюйте, что от вас ушел я, –

Вновь земля батыров вам родит.

 

На берегах Луны рождаются поэты и воины, захимы – и три тысячи, и две, и сто лет назад, и вчера.

 

Всегда по склону холма ступает малыш.

Чайник весело тянет вниз, но Роберт крепко держит его за ручку: еще не хватало скатиться с дороги. Роберт и сам торопится, ему поручили важное дело – принести воды, но спешка рабочему человеку не к лицу.

– Больше половины чайника не набирай, – велела мама, – тяжело будет.

Роберт промолчал.

У них праздник – строят дом. Вкусно пахнет новыми бревнами, свежими досками, под ногами крутятся веселые стружки. Взрослые говорят радостно, громко. Подшучивают друг над другом, смеются. Жарко, мужчины – голые по пояс, их кирпичные обожженные солнцем тела красиво блестят. Играют мускулы, катаясь по рукам, по спинам, – это не мастера, а батыры шутя переставляют горы. Один из них, как соломинку, поднял Роберта, убрал с дороги, другие легко пронесли мимо большое бревно. Роберту и удивительно на этом празднике работы, и одиноко – он всего лишь зритель. Попробовал поднять бревно, но оно будто в землю вросло.

И вот мама вручила чайник. Такой, что приходится чуть отклоняться, чтобы не задеть им о землю. Настоящий богатырский чайник – тяжелый.

У родника не жарко, земля мокрая, холодная трава скользит под ногами. Здесь тихо, как в лесу, – лопухи высокие, намного выше Роберта. Он сосредоточенно смотрит, как наполняется чайник: глотает и глотает в себя воду. Сам Роберт отпил лишь чуть-чуть – некогда прохлаждаться, когда работа идет. Но вот и чайник готов, Роберт потянул его – тот не двинулся с места! Мальчик уперся крепкими ножками в землю, потянул и – поднял! И понес.

Земля расползается под босыми ступнями, трава стала более скользкой, а холм почему-то растет на глазах. Но Роберт упрямо волочит чайник по тропинке наверх. Тот упирается, оттягивает руки, ему нравится сидеть тут, в теньке. Роберт тоже не прочь перевести дух, но сначала он должен добраться до стройки.

Или хотя б до дороги.

Ну, в крайнем случае до того лопуха.

До лопуха осталось несколько шагов, а чайник совсем разошелся, начал вырываться из рук, раскачиваться и ворчать. Роберт в ответ подпихнул его коленкой под дно. Тогда чайник крякнул и окатил мальчишку водой. Но они уже добрались до намеченной цели.

Посидели.

Теперь нужно взбираться на высокую гору: там наверху – дорога. Тропинка идет по насыпи наискосок, можно было бы попробовать влезть по прямой, но ноги скользят по горячей глине, проваливаются, и невозможно сделать ни шага.

Роберт быстро пошел по тропинке, сердито сопя носом, стараясь не думать ни о чайнике, ни о крутизне пути.

Вот и дорога! Чайник резко опустился на землю, запыхавшийся Роберт сел на корточки рядом. Раз, два, три – пошли дальше! Перешли дорогу и – стоп. Раз, два, три. Потом малыш открыл широко рот и, не выдыхая, сделал последние несколько шагов до двора.

– Я же сказала – не наполняй, – пожурила мама.

Роберт, красный, с открытым ртом, трясущимися руками, не слушая ее, сел на бревно. Главное – он сделал свою работу.

– Молодец, – сказал мастер маме. – Не зря он у вас родился в Абдрахимово – настоящий захим.

Захим или не захим, но делать по полработы – не для него.

Мастер поднял чайник к лицу – вздулись мускулы, сделал пару глотков, дал попить остальным и – раз! – вылил всю воду себе на голову и на грудь. Всю разом! Роберт не успел и рта закрыть.

– На, – плотник протянул Роберту пустой чайник. – Давай, жми снова!

– Пусть отдохнет, – заступилась мама.

– Э, он же батыр! А до родника рукой подать, что там – два шага от дороги.

Первое воспоминание, первый выбор – нести половину ноши или взвалить на себя по полной. Первая точка на памяти взрослого. До нее – только шум крови, память поколений.

Память поколений героев.

 

II

Никто не становится героем, ребенок уже рождается им. И потом изо дня в день кропотливо становится человеком. А когда приходит миг испытаний, не остается времени на выбор, и человек либо выполняет свой долг, либо – нет. Либо делает больше, чем должен.

Героя трудно узнать в лицо: какой он? Оратор или молчун? Среднего роста или высок? Молод он или в годах? Внешне герой неотличим от других. Только глаза: он спокойно и уверенно смотрит на мир. Его внутренний компас – без дрожи, герой всегда знает, как ПРАВИЛЬНО. И когда земная ось откланяется вдруг, он сам становится осью и держит на себе всех, кто рядом.Вафа Ахмадуллин, послевоенные годы

И так же никто не становится негодяем, ребенок уже рождается им. И растет, похожий на человека, но когда приходит миг испытаний, он остается один – без заповедей и правил. Один, его искаженное ужасом лицо – всюду. Его глаза отражаются в миллиарде собственных обезумевших глаз, а крик отражается эхом от миллиарда разверзнутых в отчаянии собственных ртов.

Герои остаются в памяти или сердцах. И наверное, где-то еще – кто знает? Ведь они не возвращаются к нам. А негодяи рассыпаются в прах. И поэтому так сильно боятся смерти.

Но герои и негодяи могут спокойно проживать жизнь, не ведая о своей сути, если не приходит беда. Самая страшная из которых – война.

Она безжалостно сортирует людей, срывает с подонков людские лица. Война – это смерть, с которой живешь постоянно. И когда смерть уходит из души вместе с войной, остается рана – горькая пустота. Поэтому ветераны чаще молчат о боях.

Когда Роберт Ахмадуллин родился в семье героя, миру было только пять лет. Выжившие еще не успели привыкнуть к военным ранам и старались не рассказывать, как было ТАМ. Так что Роберт не знал, что родился в семье героя. Отец, Вафа Мустафич, воевал – да, но почти у всех его друзей отцы только что вернулись с фронтов.

Война – беда, но она с основанья времен притягивает мужчин: проверить – кто ты? Трус или смельчак? Человек или нет?

И поэтому мальчишки с основанья времен играют в нее.

 

III

Война. Мальчик стоит на часах. Ночь. Чужая деревня вокруг. Темнота следит сотнями глаз за дыханием папиросы, рассматривает заалевшие от огня пальцы.

– Feuer einstellen!

Темнота ловит папиросу и гасит.

За спиной – бесплотные шаги. Они попадают в такт биения сердца. Все быстрее, быстрее и ближе. Вот уже огромная холодная тень легла на затылок, на плечи...

– Kehrt euch!

За спиной – никого.

В этой стороне – изба, там свои, солдаты СС. А в той стороне – ворота, забор. По правую руку – стена.

Нет. Изба – там, а забор… Справа? Слева? Нет! Ворота – впереди. Темнота и справа, и слева – везде.

Тявкнула собака. И – опять тишина. А шаги уже отовсюду. Они то маршируют, то пускаются в пляс. Кто это? Кто-то громадный. Он просто стоит в ночи и ждет, пока ты сделаешь шаг. Ты поднимешь ногу и не опустишь, потому что он схватит за горло – и все.

Не хочу умирать! Нет, пожалуйста! Почему именно я? Должен умереть в этой проклятой, богом забытой дыре?!

Спокойно, я не умру. Наступит утро, потом еще тысячи тысяч раз, и я буду просыпаться в своей постели.

Но почему щеки намокли от слез?

Это – сырая могильная земля падает на лицо.

Ужас схватил ледяными крючьями за ребра и дернул вниз. Ненавижу! Как я ненавижу вас, гады!

Все собаки деревни залаяли и завыли разом, как в аду.

– Почему открыли стрельбу?!

Светлый прямоугольник двери, дежурный офицер.

– Мне показалось, по дороге кто-то идет, господин майор.

Майор прикрыл дверь, шагнул в темноту, чтоб не подставляться под случайные пули.

– Показалось или действительно кто-то идет?

– Не могу знать, господин майор!

…Чужая деревня вокруг в темноте. Воздух мягкий и легкий, как дома. Другой мальчик вглядывается в темноту.

– Мы правильно идем?

– Да.

 

[1] Прекратить огонь! (нем.)

[1] Кругом! (нем.)

 

 

Тявкнула собака.

– Тс, свои!

– Тут не пройти, собаки поднимут лай.

Осторожно, медленно, как в лесу. Чтобы ни звука, ни ползвука… Бесшумные, как дыханье, шаги. Автомат – за спиной, в руках – нож. Ни звука! Вот враг – он боится, его ужас сгустил темноту.

Смогут ли ребята пройти по улице, не всполошив собак?

И вдруг немец начинает стрелять, пули уходят в темноту, отскакивают от кирпичных стен, застревают в стволах яблонь. Вафа ждет.

Собаки залаяли и завыли, как в аду, – хорошо, теперь по улице можно идти, не таясь. Фигур в темноте не видно, и лай заглушает шум шагов. Ребята уже бегут сюда.

Из дома выходит настороженный офицер. Он смотрит, кажется, прямо в глаза. Не моргнуть, не шевельнуться. Он отвернулся, шаг – за дерево. Шаг – навстречу, и шаг мимо, тяжелым ножом – по горлу. Офицер падает, молодой замирает с поднятой ногой и хватается пальцами за шею. Скребет ногтями поверх рук Вафы, пережимающих ток крови, не пускающий в легкие мягкий воздух словацкой ночи.

Товарищи уже стреляют внутри комендатуры, сбивают запоры, выводят командира разведки Аурела Грешо – своего арестованного накануне друга. Скоро утро, и на сегодня у него назначена свадьба. Они поженятся с Эмилией прямо в партизанском отряде, потому что войны приходят и уходят, а любовь – вечна.

Вафа смеется и дует на оцарапанные немцем костяшки пальцев.

С годами эти руки стали грубей. Они переделали столько полезных дел! Они осторожно пеленали младенца – первенца Вафы; они бережно расправляли тонкие корешки рассады, опуская их в залитую водой лунку… Руки – надежные и сильные. Самые добрые руки в мире.

Вафа Мустафич обычно улыбается сдержанно. Он жив. Он работает. Он посадил первый в деревне сад. Привез из Красноуфимска саженцы культурной смородины, малины. Привил три яблони, перенес из леса калину. Подолгу, с удовольствием обрабатывал грядки. Огурцы, помидоры, свекла и лук – невиданные на берегах Ая растенья. Каждый, кто идет летом мимо их дома, останавливается, любуясь яркими цветами маков.

Неохотно, постепенно отвечает на ласку непривычная к рукам уральская земля. Любовь – вечна, а войны проходят.

…1945 год, перевал в словацких Высоких Татрах. Вафа, двадцатитрехлетний мальчишка, вполголоса отдает партизанам приказы:

– Ты стреляешь по кабине, в шофера. А ты – по колесам.

Поворачивается к пулеметчику:

– Ты бьешь по кузову с людьми.

Он говорит внятно и чисто, как будто объясняет урок.

На дорогу выползает караван военной техники.

Вафа кивает, головная машина идет юзом, кузов рвется от пуль, оттуда выскакивают, разбегаясь и падая, солдаты. Партизаны, спрятавшись за скалами, тщательно целясь, расстреливают их. Немцы пытаются вести ответный огонь.

Сегодня, 20 лет спустя, мальчишки играют в войну.

За окном – шум, а в классе тихо. Слышен только голос Вафы Мустафича, ясный и чистый, как в далекие годы. Урок русского языка в башкирской школе. Русский – его понимали и бенедеровцы на Украине, и словаки в Татрах; на звук его фашисты яростно начинали стрелять.

Учитель стоит перед классом – одна ладонь обняла другую. Ученики, склонившись над столами, пишут. Три яблони на берегу Луны набирают свой первый цвет. Галдят в овраге мальчишки. Как будто никогда в мире не было войн.

 

IV

Но в один из дней вбегает в класс пионервожатая Райда и кричит Ахмадуллиным-младшим:

– Бегите скорее домой! Вам там прибрать, наверное, надо. Сейчас к вам из района гости приедут, вашему папе орден вручать будут!

Так Роберт и его сестры Лиля и Зиля узнали, что их папа – герой. Через два десятилетия после войны от президента Чехословацкой социалистической республики Людвига Свободы пришли почетные награды: орден «Крест Чехословакии 1939 года» и медали «За отвагу», «20 лет Словацкому восстанию» и «Партизан». Выяснилось, что у отца еще два дорогих ордена – Великой Отечественной войны I и II степени.

О Вафе Мустафиче заговорили газеты и журналы; Людвиг Свобода пригласил его – почетного гражданина Чехословацкой социалистической республики – в Чехословакию в гости. Позже о Вафе Мустафиче были написаны книги, его имя и его историю уже в 1978 году вписали в учебники.

Стали приходить письма.

«Когда из Подбанска едешь в долину Тиха, – пишет бывший словацкий партизан Михаил Тарагел, – стоит высокий памятник. Там написано: “Здесь отряд “Высокие Татры” под предводительством В. Ахмадуллина вел боевые действия”. Во время отпусков я всегда приезжаю в эти незабвенные места».

Отец, учитель Лемезтамакской средней школы, – героический командир легендарного партизанского отряда «Высокие Татры», сражавшегося с немцами в горах Словакии! Его отряд из 280 бойцов удерживал три полка вермахта, первым встретил наступающие части Красной армии и Чехословацкого корпуса Людвика Свободы.

В это трудно поверить.

Он стоит в калошах и домашней одежде у ворот своего стареющего дома. Ветер поднимает надо лбом зачесанные назад жесткие волосы. Неужели этот такой родной и такой привычный человек с очень добрыми и очень умными глазами, спокойный и неторопливый, – герой?

– Что же ты, – в шутку поддразнил уже подросший сын, – люди и с меньшими заслугами легко квартиру в столице имеют, а ты все в школе сидишь.

– Вернулся здоровый, и достаточно, – только и ответил отец.

Еще бы! Столько друзей получили вечные квартиры, сам он прошел столько дорог со смертью внутри, что просто стоять здесь сейчас на ветру и смотреть на Ай – это высшая награда, о которой на войне можно было только мечтать.

 

V

Сначала ягода зеленая и твердая. Ее трогаешь губами – и ничего. Она неподатливая и чужая на языке. Ее жадно рвешь и сразу глотаешь, получая удовольствие только от одного – она уже есть!

А потом вдруг почудится, что у самой крупной слегка белеет бок. И такая пронзительная сладость среди травяного вкуса, что даже не ощутишь ее, а только сердце екнет.

Через несколько дней она уже хороша. Розовая и мягкая, а пахнет так, что до самых пяток пробирает восторг и веришь, что можешь взлететь. И еще где-нибудь в потаенном пучке травы нащупаешь нечаянно приз: ягоды набухшие, мягкие и густо-бурые, сладкие, насколько сладким мог бы быть подтаявший леденец, если был бы он единственным в мире.

Ее ешь и собираешь в ведро, собираешь и ешь. А потом уже только рвешь и кидаешь, и кажется, что ведро не становится полней. И только ягода, ягода везде; ее запахом, приторным до тошноты, пропитались руки, одежда; солнце печет голову, одолевают слепни, а набрана лишь половина ведра.

…Дома людно и шумно. Приехала бабушка Салима – мамина мама, привезла своих внуков. Из Сулейманово пришел дедушка Мустафа. Пять километров из родной деревни до сыновнего дома Мустафа Ахмадуллович всегда проходил пешком, до глубокой старости.

Девочки радуются деду, садятся играть с ним в шашки. Возвращается с работы отец.

Мама толчет ягоду с сахаром, накладывает в тесто. Остальной урожай перебирают, сколько-то ставят варить, сколько-то сушат за печью. Дом наполняется жарким летним запахом, но вскоре его перебивает более сильный – готовой сдобы.

Мама вытряхивает на полотенце из большой сковороды маленькие булочки, посаженные тесно – так, что вместе они похожи на большую золотистую ягоду малины. Это блюдо называется «дружная семейка». Дети расхватывают горячие булочки. Внутри каждой – земляничное повидло. Мама достает еще одну сковороду. Вскоре детей выгоняют из комнаты, и за стол собираются взрослые, приходят соседи, отец берет в руки мандолину.

Темнеет, сладким ароматом пахнет с лугов, горячим сдобным духом тянет из дома, мандолина выводит радостную песню, и взрослые поют. И по пению слышно, что они улыбаются.

«Дружная семейка». Праздник – когда все собрались вместе и всем хорошо.

 

VI

Малыш рисует на песке, ему говорят:

– О, художником будешь!

Танцует:

– Да это – будущий артист!

Пишет стихи «на случай»:

– Ай да Пушкин!

В каждой деревне растут писатели, актеры, врачи, космонавты… А вырастают в основном – колхозники.

Как путь выбирает человека?

А как человек выбирает путь? По силам, по надеждам, по мечтам. Кому-то удобней идти по проторенной колее, а кто-то непременно стремится ввысь – туда, где нет еще ни колеи, ни дорог.

Роберт мечтает стать председателем колхоза. Председатель – главный человек! Но во сне колхозные табуны вырываются в степь и несут на своих спинах воинов.

Мальчик спит, а тысячелетней выдержки кровь бушует внутри, выбрасывая пенные ошметки чужой памяти. Нет, не чужой – родной – памяти прадеда, прапрапрадеда. Мальчик не кричит во сне, за ним и без крика следует его войско.

Утром он не помнит снов, но спокойная уверенность вожака остается.

– Будет учителем, как отец, – говорят соседи. – Такой серьезный, умный, отличник. Все книжки из школьной библиотеки перечитал и уже колхозную заканчивает.

Он читает Гегеля, Фейербаха, Ленина, Маркса – ему важно понять: почему все устроено именно так? И нет ли другого пути?

«Учителем будет», – он воспитывает сестер.

Лиля подходит с учебником физики:

– Роберт, помоги, пожалуйста, сделать задачу.

– Нет уж, я до четырех часов ночи сидел, разбирался, и ты сама решай.

Сестра обижается, но сидит, думает. Правильно, мозги тренировать надо, а то завтра опять прибежит: «Роберт, помоги!»

А когда сестры еще были слишком малы, он воспитывал своих тетушек. Обе незамужние, улыбчивые, жили неподалеку и часто забегали проведать племянника.

Заходят, а он – один, маленький, крепенький, серьезный. И так потешно хмурится! В комнате – идеальная чистота, ни игрушек не раскидано, ни книг. На столе – вышитая скатерть, на табуретках – подушечки. Искусно вышиты и зазоры под кроватями, и занавески на полках, и шторки на окнах; мама Роберта – известная мастерица. Но краше всего – кровать. На ней – произведение искусства – белоснежное покрывало, связанное крючком. Оно раскинулось, без единой складочки, как первый снег. И в жаркий день в комнате от него веет свежей прохладой.

– На белую кровать садиться нельзя! – строго оповещает малыш и сурово посматривает: послушаются ли?

Тетушки слушаются. Смеются, достают гостинцы, раскладывают на столе. Но Роберт и тут следит за порядком.

– Мама с работы не пришла, – объявляет он, – значит, обеда еще нет!

Но где серьезность его, где строгая складочка меж бровей, когда Роберт танцует? Глаза горят, в них – неуемный огонь, в них – ликующий ветер. А руки, а ноги послушны, точны – ни одного случайного жеста. Он кружится, он притопывает – на лунном луче, протянутом над пропастью. Бушует огонь, ветер разносит над холмами звуки сражений – но луч не шелохнется, и не оступятся ноги танцора на нем и не дрогнут. Прыжок – и снова ступней на невидимую нить. Полет – и снова незыблемый луч под ногами. Полет – и огонь разгорается вдруг, жаром распаляется музыка, вспыхивает сердце, и горячий ветер боя обжигает зрителям лица.

Древняя кровь воинов закипает в танце. Танец – репетиция битв, танец – торжество побед. В танце чувствуешь рядом друзей, и они дышат с тобою в такт – как в бою.

– Артистом будет!

 

VII

– Нет, у Ахмадуллиных растет поэт.

Слова подчиняются ему, выстраиваются в строки, соблюдая порядок. Он записывает в тетрадку стихи.

– Лирик!

Но вырастает физик. Он сидит над учебником, как над книгой откровений. До чего же грамотно сделан мир! Крепкая система, выверенная до мелочей. Он читает, не обращая внимания на суматоху вокруг.

На улице воздух пронизан электричеством – гроза. Лирик сказал бы, что капли дождя, пугаясь молний, в ужасе жмутся друг к другу. Физик знает: капли, электризуясь, сливаются в хлесткие струи. Они обрушиваются на крышу, на листья, они разбиваются о дорогу – и вдруг застывают стеклянными нитями между землей и небом. Останавливаются тучи, замирает в согнутых ветках ветер, повисают над забором сорванные ветром листья и каменеет, наклонившись над бревном, блестящая волна грязи.

Все неподвижно в ту долю секунды, пока горит молния.

Но вот она входит в большую лужу у дома, и мир рушится громом. Падают пустые свинцовые тучи, рассыпаются горы, раскалываются недра земли. Девчонки восторженно визжат под навесом. Сердится мама, загоняя их в дом.

Отец подшучивает над мамой – она боится грома.

– Образованная женщина, педагог, – смеется он.

Мама отворачивается от блеснувшего молнией окна, отвечает, но слова ее тише, чем ударивший во дворе гром.

В их семье не принято бурно выражать эмоции, давать пылкие обещания. Поэтому Роберт спокойно мастерит что-то, не отвлекая взрослых от дел, и никто не лезет к нему с расспросами. Сестренкам, конечно, любопытно разведать, что задумал старший брат. Но они знают: все равно не скажет.

А затевается нешуточное дело: Роберт раздобыл моток толстой проволоки, залез не крышу, стучал там молотком, прилаживал металлический штырь, протягивал проволоку. Потом конец ее закопал в землю, привязав к нему железную болванку, которую принес отец.

Отец наблюдал за работой сына с одобрением. И вот – все готово, но ничего не происходит. Девочки извелись: что же получилось у брата?

А Роберт ждет грозы.

Он ждал ее, но гроза явилась внезапно. Стеной встала туча над соседним Абдрахманово, сначала стало трудно дышать, будто земля выдохнула весь воздух, а потом вдруг сразу воздуха сделалось много – земля вдохнула глубоко, и… И ударило так, что задребезжали стекла в домах, – гром. И – ливень. Мама бежит во двор, ее калоши скользят по мгновенно раскисшей дороге. Кричит:

– Немедленно бегите домой!

Но Роберт, и Вафа Мустафич, и девочки смотрят вверх – на крышу. Там проходит проверку первый в деревне громоотвод.

Мама! Если было бы написано в книгах, как уберечь тебя, защитить не только от молний, но ото всех напастей и бед!

…Прошло всего 20 лет с той весенней грозы, Флюра Хакимьяновна с волнением ждет свой день рождения – ей вот-вот должно исполниться 55. Возрастной рубеж: пора выходить на пенсию. Заканчивается этот учебный год, проходят ее годы – что дальше?

Она потянулась с табуретки поставить чашку на полку – и упала. Инсульт.

Потом на полтора года жизнь всей семьи была привязана к больнице, пока наконец маме не стало лучше.

В тот день из города снова приехал Роберт. Больная потянулась к нему, схватила за руку:

– Увези меня домой! Забери отсюда, домой хочу!

– Поедем, поедем, – утешает ее сын.

– Нет, прямо сейчас идем! – она встает с постели и не хочет ложиться обратно.

И вдруг расплакалась по-детски беспомощно.

– Не оставляй меня здесь.

Поговорили с врачом, тот не возражал. Да и если б возразил, что изменить – Флюра Хакимьяновна решительно собралась уезжать. Она сидела уже на кровати и ждала, пока сын сложит бумаги и вещи. И когда поняла, что отъезд ее окончательно решен, просияла, перестала тревожиться.

Машина остановилась почти у самых ворот. Роберт открыл дверцу, мама повернулась, поставила одну ногу на землю, отдохнула, поставила вторую. Протянула руки – ладони у нее стали совсем мягкие. И очень белые – с них за долгие месяцы болезни сошли следы ежедневной работы.

Раз, два – она встала на ноги. Крепко держась за сына, прошла шаг до калитки, другой. Постояла, переводя дух. Какой длинной может оказаться тропинка в несколько метров! Тридцать лет назад маленький Роберт так же медленно, так же упорно одолевал этот путь, как она сейчас. А мама встречала его, смеясь. Совсем молодая – ей только исполнилось 26! Так недавно.

А сегодня лицо ее не поддается улыбке, уголки губ измученно сминаются вниз. Мама! Она приоткрыла рот и, не выдыхая, сделала последние несколько шагов до двери. В комнате села – красная, с дрожащими пальцами, вся в испарине. Но гордая и счастливая – вошла в свой дом своими ногами.

Потом позволила уложить себя в постель.

Она очень устала, бедная мама, она уснула на кровати с узорчатым подзором. Белое покрывало, терпеливо связанное крючком из сотен тысяч петелек, аккуратно сложено на стуле рядом.

Она спит беспокойно, всхрапывает, но никто не может войти в ее тревожные сны, чтобы помочь.

Весь дом – каждая частица его, каждая половица, каждая чашка – полон мамой. Здесь все по ниточке, по узелочку связано, сшито, вышито ей. Все тысячи тысяч раз промыто, вычищено, обласкано ее состарившимися руками. Она столько раз до невидимой прозрачности оттирала стекла на окнах, чтобы даже солнечный свет в доме был чистым! Солнце заглядывает в окна – два часа дня. Но больную беспокоить нельзя, и поэтому плотно задернуты искусно расшитые занавески.

Она очень устала, она спит уже пятые сутки. Удалось ли ей отдохнуть?

Два часа дня, весь дом полон мамой, а самой ее больше нет.

Ее бережно опустили в землю, на которую из века в век приходят воины и поэты. Ее единственный сын не вырос поэтом, но для мамы написал стихи. Не в тетради, их выбили на камне:

 

Рано ушла,

Под березами белыми спи.

Рано ушла! –

И тоскует душа, и скорбит.

 

VIII

Как далеко до этого черного дня!

Сегодня еще все хорошо – и в будущем, и в прошлом. В прошлом – детство, а будущее расстилается лугами без края, и над ними восходит солнце.

Мама посмотрела из-под руки на своих детей. Лиля пошла за книгами к школе, а Роберт и маленькая Зиля поехали в Сулейманово к дедушке. Сын сел на велосипед, сестренку пристроил на раме, она смеется, машет маме ладошкой.

– Не вертись, – строго командует брат.

– А правда ты посадил лес? – Роберт молчит. – Мне Лиля сказала, что ты сажал сосны.

– Не только я, а весь наш класс.

Зиля в восторге, показывает на деревья вдали:

– Эти? Эти сосны ты посадил?

– Нет.

– А какие?

– Они еще очень маленькие, ты не увидишь отсюда.

Зиля не верит: деревья не бывают маленькими.

– А правда у тебя был настоящий меч?

Десятиклассники посадили целую лесополосу с помощью меча Колесова – тяжелого трехгранника на рукоятке. Можно ли его считать «настоящим мечом»?

– Правда.

Девочка притихла на пару минут: ее брат держал в руках меч, вот ведь как!

– Не вертись!

Поздно, Зиля попала голой ногой в цепь, поцарапалась и заревела.

– Ну, что еще такое?

– У меня – рана!

– Давай посмотрим, – Роберт осмотрел ссадину, приложил к ней лист подорожника. – Легче?

– Нет.

Тогда Роберт сорвал ромашку и легонько коснулся покрасневшего детского носика:

– Э-эй, смотри сюда.

Надувшаяся девочка подняла на него мокрые глазки.

– Посмотри, какое красивое солнышко. Совсем как моя сестренка.

Зиля заулыбалась.

Еще все хорошо – и сегодня, и вчера, и завтра. О «ране» никто больше и не вспомнил.

Только Зиля, с гордостью предъявив царапины, заявила вечером подружкам:

– А мой брат будет врачом!

 

Хороших мест в мире много. Но Луна – одна. Небольшая спокойная речка с нежным именем Ай осталась обводить ласково деревеньки с названиями из далекого детства: Абдрахимово, Сулейманово, Кутушево…

 

ХIV

...Как бывают красивы стариковские лица! Совершенство – когда все совершилось. Отсечено лишнее – что «могло бы случиться», осталось только сбывшееся.

Полнота юного лица – наполненность обещанием: в нем и смех, и строгость; и порок, и нежность; и зависть, и великодушие. Но тончайшие лезвия выбора льдинками висят в воздухе человеческой жизни: чуть повернул голову влево – и уже срезана крошечная полоска лица, кожа надсечена пока невидимой глазу морщинкой. С каждым мгновением, с каждым днем высекается скульптура души, облик все точнее подгоняется под внутренний образ. И вот пропадает невнятность молодого лица: алчность, эгоизм и злоба видны без прикрас. А если измельчилась за годы душа до конца, то кожа лица болтается на черепе пустой разношенной маской.

Но есть прекрасные стариковские лики! В которых – достоинство и благородство, спокойствие и доброта.

Когда Вафа Мустафич приехал весной 1997 года в Уфу, его младшая дочь Зиля чуть не заплакала: всегда был бодрый, краснолицый, а тут стоит на пороге, улыбается невесело, и лицо – желтое.

Печальное, но удивительной красоты – как древняя статуэтка из слоновой кости. Рядом с ним молодые румяные лица неуместны, будто ярмарочные матрешки. Совершенство – когда все свершено.

Оказалось – еще не все. Ранней осенью 1998 года отец захотел съездить в деревню, где родилась жена Флюра. Потом – к сестрам: в Верхние Киги и в Дуванский район. Он разговаривал не больше обычного, не жаловался, а просто сидел, улыбаясь вместе со всеми, выходил на крыльцо, смотрел на пустые сады, на желтеющие леса.

Осень – прозрачная пора прощания с летом. Люди вокруг живут с неотвратимостью зимы, но строят планы на весну и на новое лето. А для Вафы Мустафича осталась лишь неизбежность вечной разлуки. И ожидание.

 

Он умирал полтора года, сдержанно и с достоинством, стараясь не беспокоить близких. Покорно ложился в больницу, проходил обследования и процедуры. Согласно кивал, когда родные утешали его:

– У тебя низкий гемоглобин, папа, поэтому так плохо себя чувствуешь.

Он всегда был крепким, сильным. И, когда начал стареть, говорил:

– До отцовского возраста хочу дойти.

Мустафа-то ушел, дожив почти до девяноста лет.

Да, если бы не болезнь… Младшая дочка Зиля постоянно дает ему лекарство: по тридцать грамм подсолнечного масла и водки сильно взболтать и пить три раза в день. Она вычитал в журнале, что какой-то человек, больной раком желудка, уже через два месяца приема этой смеси полностью выздоровел и даже вышел на работу. И Зиля верит, что через годик папа поправится.

А Вафа Мустафич смотрит в окно – на улице солнечно от желтых берез – и знает, что не увидит весны.

Вот каков последний рубеж героя – стоять среди живых с бездонною ямой внутри. И не лететь в нее с непрекращающимся криком отчаяния, а ходить аккуратно по самому краю, пришаркивая фланелевыми тапочками без задников.

На войне умереть проще: выброс адреналина навстречу смерти, мгновенный полет – и все.

Самое сложное оказалось вытерпеть ночи.

Днем хлопоты родных отвлекали от боли и от мыслей о прошлом. Днем Вафа Мустафич подолгу обстоятельно умывался, кушал, смотрел телевизор, беседовал, играл с внуком Русланом в шахматы. В игре тщательно продумывал каждый следующий ход: здесь на доске еще существовало будущее. Пусть и в крохотных отрезках, но – будущее.

Но вот убраны в коробку фигурки, и люди ложатся спать, и у старика остается только прошлое. «Завтра» может и не прийти. Казалось бы, бессонная ночь – благо для умирающего, подарок, лишние шесть-восемь часов. А на что их можно потратить? Их вообще потратить нельзя! Они копятся тягостно в темноте, одинаковые часы, их все больше, и никак не наступает рассвет.

Если б получилось уснуть! Во сне пропадет время, во сне пропадает смерть. Можно встретить ушедших друзей, пережить умершие чувства. И во сне ничего не болит.

Но сил нет уснуть – силы уходят на то, чтобы сдержать боль, не дать ей все заполнить собой. Старик зажимает живот руками и коленями, баюкает болезнь, но она не желает уняться.

И каждое утро приходит неожиданно, как случайный подарок. Вафа Мустафич радуется, говорит всем: «Доброе утро!» И дочка, и зять, и внуки соглашаются с ним, даже не подозревая, насколько добрым может быть обычное начало дня.

Никто из близких не верит в смерть. Только сын давно все понял.

Уже и не вспомнить, когда Роберт начал про себя называть отца «стариком». Как-то стало вдруг так, безо всяких оттенков смысла: старик. В этом слове нет немощности, нет дряхлости, не больше почтения, чем раньше. Но в нем гораздо больше скрытой нежности, чем в слове «отец»: человек, которого называют «старик», очень хрупкий, как древняя статуэтка. Чуть отвернулся – и нет его.

Когда у отца обнаружился рак желудка, Роберт Вафич уже работал главным врачом. Молча выслушал приговор:

– Оперировать поздно.

И начал действовать. Пусть месяц лишний удастся отвоевать, пусть неделю, день – надо стараться. Но второй раз в жизни обычная тактика – совершать невозможное – не сработала. Отец уходил, и все, что продлевало его жизнь, продлевало страдания.

На ноябрьские праздники Роберт и жена его Роза забрали Вафу Мустафича к себе. Накануне Роберт Вафич просил участкового врача выписать умирающему наркотик: хоть как-то заглушить боль. Но тот отказал:

– Рано. Он у вас еще месяца три протянет. И болей сильных пока быть не должно.

А Вафа Мустафич ночью покрывался потом от усилий – сдержаться, не закричать, не заплакать, не позвать на помощь. Он понимал: на этот раз подмоги не будет. И сон не придет.

Вдруг тихонько подошел сын, вгляделся в закрытые веки:

– Отец?

Отец задышал ровнее.

– Больно тебе?

Вафа Мустафич открыл глаза, коротко признался:

– Больно.

И все. А что еще можно сказать? Больше и не осталось ничего. Жалости просить? У родных и без того душа рвется на части, хоть бы, наоборот, поменьше переживали. Сказать, как страшно умирать? Так ведь не страшно. А что расставаться горько – им тоже не сладко.

10 ноября привезли отца домой, к Зиле.

– Три месяца! – ужасалась она. – Неужели не ошибается врач, неужели правда, так мало осталось?

– Ошибается, – ответил брат. – Неделя – самое большее.

14 ноября больного приехал навестить отец Розы. Старики оживленно общались за чаем, обсуждали семейные новости, политику, спорт. В час дня Вафа Мустафич встрепенулся:

– Включите-ка радио, надо прогноз погоды послушать.

Внимательно выслушал прогноз на ближайшие три дня. Отметил про себя: «Послезавтра – снег».

Зиля хлопотала с выпечкой: назавтра приглашен мулла и собирались старушки – поминать маму.

– Вот, если с мамой в один день умру, вам поминать будет легче, – сказал вдруг Вафа Мустафич.

И сконфузился сразу, все посмотрели на него, будто слова его чем-то нарушали приличья.

– Послезавтра возможны осадки, – поправился он. – Надо же, совсем скоро зима.

За столом заулыбались, заговорили про зиму.

Ночью, как обычно, не получилось уснуть. Хорошо еще утро наступило чуть раньше – Зиля встала затемно, осторожно позвякивала посудой, хлопала крышкой духовки. Весь день в квартире толпились гости, люди приходили и уходили. Зиля всплакнула, потом перестала. Мулла старательно читал молитвы.

Вафа Мустафич лежал и слушал. Если бы день не кончался подольше! Уже стемнело, а домашние все не ложатся спать, беседуют, пьют на кухне чай. Предложили и ему, но Вафа Мустафич не стал, он копил силы для ночной бессонницы. Лежал, слушал, как, переговариваясь, убирают со стола, как по очереди заходят в ванную, как шумит вода. Вдруг пулеметом затарахтел кран, внуки засмеялись. И вот тишина.

Боль рванула живот, он зажал ее руками, но она расползлась из-под пальцев. Утра ждать бесполезно, оно придет слишком не скоро. Да боль и тогда не пройдет, ее все равно надо по-партизански скрывать. Вафа Мустафич лежит тихо, сложив ладони на животе. Он спокоен: он ведет себя ПРАВИЛЬНО. Надо терпеть и ждать. Ждать и терпеть.

И вдруг боль как будто бы вынули.

Вафа Мустафич удивился – он привык, что боль постоянно внутри. Телу сразу стало легко и свободно. Старик улыбнулся и впервые за последнее время наконец-то уснул.

16 ноября, как и обещали синоптики, пошел снег.


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Вчера, 23 мая, редакция журнала "Бельские просторы" посетила Шаранский район, встретилась с библиотекарями и побывала на празднике Славянской письменности.
1.jpg
2.jpg
3.jpg
5.jpg
6.jpg
7.jpg


В течение двух дней в Белорецком районе проходили встречи с писателями, редакторами ведущих журналов и газет республики. От журнала «Бельские просторы» в встречах принимали участие заместитель главного редактора Светлана Чураева и редактор отдела прозы Игорь Фролов. 18 мая творческий десант принял участие в музыкально-поэтическом мероприятии для отдыхающих и коллектива санатория «Ассы». 19 мая гости прибыли в город Белорецк, где для них была подготовлена большая программа. Встречи проходили в нескольких школах и библиотеках. Заключительное мероприятие состоялось в школе №1.

Чураева Белорецк.jpg

Светлана Чураева знакомит читателей Белорецка с новинками журнала "Бельские просторы"

белорецк.jpg

Писатели РБ возлагают цветы к бюсту А. С. Пушкина

ф и ч белорецк.jpg

Игорь Фролов и Светлана Чураева среди читателей



Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.