Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Воспоминания коллег, друзей, поклонников о Дмитрии Масленникове


С того светлого пасхального дня, когда не стало Дмитрия Масленникова – легендарного ДБ, поэта, ведущего ЛИТО «Тысячелистник», учёного секретаря БГПУ им. М. Акмуллы, преподавателя, – никто из его друзей, родных, студентов, просто знакомых не стирает переписку в телефоне, подписанную «ДоБраJ». Как будто, сохранив весёлые и тёплые сообщения, можно удержать рядом их автора… 



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Портрет пастуха. 1974. Офорт
Портрет пастуха. 1974. Офорт Эрнст Саитов
Анатолий Чечуха. Букетик (на углу Пушкина и Гоголя). 1987
Анатолий Чечуха. Букетик (на углу Пушкина и Гоголя). 1987
Стерлитамак. Базарная площадь.
Стерлитамак. Базарная площадь.
Февраль. В ожидании весны
Февраль. В ожидании весны

Публикации
Светлана Алексеевна Смирнова (Пономарёва) родилась 30 января 1950 года. Окончила уфимскую среднюю школу № 3, Библиотечный техникум, училась на филологическом факультете Башгосуниверситета. Публиковалась в республиканских СМИ, в сборниках и альманахах Уфы, Москвы, Санкт-Петербурга, Новокузнецка и др. Автор книги стихов «Старые вышивки» (2006 г.).

Квадратик кварца. Повесть

№ 11 (228), Ноябрь, 2017

 

Свет рос в душе как мощь деревьев,

А в детстве цвёл простыми васильками.

И всё казалось волшебством,

Что трогала я детскими руками.

 

Природа-мать дарила тайны.

Я открывала их случайно.

 

Часть 1. Первые шаги

 

Я пошла неожиданно, в семь месяцев, минуя стадию ползания. Как-то вечером, когда мать пришла с работы, я как ни в чём не бывало вышла в прихожую ей навстречу. У матери от неожиданности ноги подкосились, и она чуть в обморок не упала – до того испугалась! С этих первых шагов началась моя самостоятельная жизнь.

Я была девочкой с характером, поэтому бабушка называла меня «своебышная». Что означало это слово, я не знала. Но догадывалась, что это по их, по-деревенски, означает «своевольная». Жили мы в большом уфимском дворе на старинной улице Тукаева. Дом был тёплый, деревянный, на три квартиры. Мы занимали среднюю. Квартира состояла из четырёх небольших комнат. В прихожей стояла русская печь, к ней примыкали полати, на которых спала бабушка, которая на самом деле приходилась нам прабабушкой. Мы называли её бабусей – с ней было связано что-то глубинное, едва уловимое, идущее из незапамятных времён. Всю свою жизнь она прожила в деревне. Потом мой дед, её сын, забрал в город. Но она так и осталась связанной корнями со старинным селом Еланыш, в котором родилась и прожила лучшую часть своей жизни и которое основали наши предки, выходцы из Пермского края, из города Кунгура.

Её сердце словно приросло к той земле. Деревенский быт ей был ближе городского, и она скучала. Иногда приезжали в город её, деревенские, и останавливались у нас. Она была рада редким встречам со своими земляками. Но матери не нравились эти наезды. Квартира была маленькая, семья большая. А тут – чужие. Она сказала бабушке: «Передай своим, пусть больше не приезжают». Бабушка очень расстроилась и мне, маленькой, но старшей из троих детей, со слезами на глазах изливала душу. А больше не с кем было ей и поговорить. Она часто со мной делилась тем, что наболело на душе. А я внимательно слушала, впитывала в себя жизнь. Сейчас, через толщу лет, я понимаю, насколько она была одинока, раз выбрала в подруги меня, совсем маленькую девочку.

Бабуся ни минуты не сидела без дела: то носки-чулки штопала или вязала, то в палисаднике на грядках копалась, то что-то пекла или варила на кухне. Мне говорила: «Я не могу без работы». Даже в день церковного праздника: «Труд – это не грех. Бог простит». Помню, нам с сестрой она шила тряпичные куклы. Они были в платьях, но без лица. Можно было самим нарисовать глазки, брови, носик и ротик. Но мы лицо не рисовали, и эти куклы так и жили безлицыми. Они были мягкие и уютные, эти самодельные куклы.

Спала я, укрываясь лоскутным ватным одеялом, которое из разноцветных ярких лоскутков, сложенных в орнамент, тоже сшила бабушка. Игрушек у нас было много, а тех, что не было, мы придумывали сами, ведь детская фантазия неистощима: большие куклы-голыши в платьях и трусиках, небольшая куколка в одёжке и с волосами, клоун, много маленьких голышей, ванночка, в которой их можно было купать. Но мою мечту, настоящую куклу с закрывающимися глазками, которая при наклоне говорила бы «мама», мне так и не купили из-за дороговизны. Зато у нас было много кубиков с буквами для изучения алфавита, пирамидки с разноцветными колёсиками, много настольных игр, юла и мой любимый калейдоскоп, в котором складывались сказочные узоры: один сменял другой, если трубу поднесёшь к глазам и станешь не спеша поворачивать.

 

Имя

Так часто почему-то бывает. Мои родители не верили в Бога и назвали меня в честь дочери Сталина Светланой. Имя мне отец придумывал вместе со своей батареей. С именем Сталина они ходили в бой.

После окончания войны он прослужил в армии ещё пять лет, т.к. был молод и на войну пришел поздно, в последний год. Отцу очень нравилось моё имя, он часто в детстве читал мне поэму Жуковского «Светлана», а я в своём воображении рисовала загадочную молчаливую Светлану из этой поэмы.

А бабушка всё вздыхала: «Хоть бы тебя Верочкой назвали! Имя-то у тебя не церковное». Но оказалось, что назвали правильно: Фотиния, аналог имени Светлана, празднуется в течение одного месяца со дня моего рождения. А это допустимый срок. Имена нам даются на небесах.

Свою дочь я тоже нечаянно назвала правильно. И не собиралась так называть, но вдруг в голову пришло это имя. Оказалось, что память её небесной покровительницы празднуется тоже вскоре после её дня рождения. Таинственный и необъяснимый процесс – имянаречение. Что такое мода на имена? Почему вдруг всем одновременно начинают нравиться одни и те же имена?

 

***

Я бы не появилась на свет, если бы не было Великой Отечественной войны. Грех так говорить, но это правда. Война перемешала людей как кашу в котле. Если бы не война, мои родители никогда бы не встретились. Отец жил бы себе в Уфе. И женился на другой: когда он уходил на фронт, в Уфе у него осталась девушка, Рита, татарочка. Но он вернулся с войны с молодой женой и с ребёнком.

Моя мать жила в Подмосковье. Выросла в деревне Воскресёнки Верейского района, расположенной в живописной местности на берегу речки Протвы, их большой дом стоял на самом берегу. В деревне находилось имение писателя Сухово-Кобылина. К нему часто приезжал Николай Огарёв, влюблённый в дочь друга. Эта любовь закончилась трагически, но никаких легенд в деревне она не оставила. Скорее всего, простые крестьяне ничего не знали, жили в разных плоскостях. У крестьян хозяйство – огород, скотина, только успевай поворачиваться. А у бар – своё. Я спрашивала мать, может, бабушка что-нибудь рассказывала?

– Да нет, – отвечала она. – Где там! Днём работы невпроворот. А вечером все на улицу высыпали песни петь под гармошку.

Мать выросла в большой семье, в которой было пятеро детей. Моего дедушку, её отца, звали в деревне Ванька-цветок: очень красивый, черноволосый и синеглазый, он носил фамилию Цветков. На войне получил серьёзное ранение и вскоре после Победы умер. Я его никогда не видела, даже на фотокарточке.

Про бабушку Ольгу в детстве нам, детям, говорили, что она украинка. А когда мы стали взрослыми, узнали, что она полька. Но в паспорте записана русской. Родилась и выросла вроде бы в Польше, в Россию приехала с богатой полькой, у которой служила экономкой или горничной. Как-то барыня-полька потеряла кошелёк с большой суммой денег и была в отчаянии. А моя бабушка нашла тот кошелёк и ей вернула. Такая легенда живёт в нашей семье. Неудивительно, что бабушка Ольга смогла найти потерянный кошелёк. Позднее к ней ходила вся деревня – она умела отыскивать потерянные вещи и предсказывать будущее, обладала даром ясновидения. Всегда предсказывала верно. У кого-то коза пропадет, кто-то деньги потеряет. Одна женщина из их деревни собралась выходить замуж, её муж пропал без вести. Отпраздновали Победу, все, кто остался жив из мужиков, вернулись. Но моя бабушка заверила её: «Жив он. Жди, скоро придёт!» И в ту же ночь кто-то постучался в окно. Это был муж.

Своего дедушку, моего прадеда, моя мать ни разу не видела. И ничего не рассказывает про него. Говорит, маленькая была, не знаю. В общем, белых пятен много. Фамилию они носили дворянскую – Трояновские. По-польски Трояновьски. У меня есть их фото: по виду поляки, но почему-то они скрывали свою национальность. В советское время вся большая семья бабушки тоже жила в Подмосковье.

В годы войны деревня была оккупирована немцами. Моей матери было 13 лет. Она увидела немцев и побежала загонять корову, корова паслась во дворе. Человек в немецкой форме на чистом русском языке ей сказал: «Не бойся, девочка!». И прошёл мимо. В их доме расположился немецкий штаб. А их выгнали не то на чердак, не то в сарай. Бабушка Ольга прятала в погребе молоденького советского солдата, который отстал от своей части. Позднее стала выдавать его за своего сына. Но все дети в семье были черноволосые, а солдатик – блондин. И немцы стали придираться. Не верили, что это сын. И однажды всю семью чуть не расстреляли. Вывели во двор, построили шеренгой и опять стали пытать бабушку:

– Это твой, это твой, это твой. А этот?! – спрашивали, подойдя к солдатику.

Их бы, наверное, расстреляли. Помог случай: неожиданно в деревню вошли партизаны. Парня звали Александр, он был из г. Пушкино.

Во время оккупации матери пришлось и землю на себе пахать и на лесоповале работать. Когда кончилась война, она уехала в Апрелевку к тёте Ксюше и устроилась на Апрелевский завод грампластинок. Отец же служил неподалёку, в Алабино...

 

Уфа

Вскоре после моего рождения отца демобилизовали, и мы поехали в далёкую незнакомую Уфу…

В младенчестве у меня были ярко-синие глаза, как у матери. И весь вагон ходил смотреть на меня, такую синеглазую. Но позже глаза изменили цвет, стали зелёными.

В Уфу приехали в конце марта 1950 года. Мне было полтора месяца. Наверное, таяло. Капало с крыш. Ветер беспокойно перебирал ветки деревьев в аллейке, протянувшейся вдоль нашей улицы, затем сворачивающей на Благоева, и обрывающейся у парка на Случевской горе. Двор был большой. Раньше в этих домах жили учащиеся медресе. Рядом с нашим двором стояла мечеть.

Улица в те годы была тихая, зелёная. Автомобилей почти не было. Вдоль аллейки, у её ограды, росла высокая шелковистая трава и множество полевых цветов, нам не знакомых – мы, как новое народившееся поколение, открывали для себя мир заново. Я любила эти дикие травы и дикие цветы. Мне казалось, что в них заключается тайна, которую нам не разгадать. Они пахли волей и ветром. А нам всё хотелось найти необыкновенный цветок. В чём должна была заключаться его необычность, мы не знали. Думали, наверное, в красоте. И ещё в его таинственном воздействии на людей. Как в волшебной сказке.

Наша улица стекала сверху вниз под горку. В самом её начале был расположен парк имени Матросова. Старинный парк, заложенный самим губернатором Ушаковым. Чуть выше парка когда-то стоял Воскресенский собор, а напротив собора – окружённый большим садом архиерейский дом. В этом доме жил последний дореволюционный епископ Андрей (князь Ухтомский). Это был необыкновенный человек. Его род шёл от Рюриковичей. В юности у него произошла встреча с Иоанном Кронштадтским. Беседы с ним оказали на него такое воздействие, что он поступил в духовную семинарию. А затем в очень молодом возрасте, в 21 год, принял постриг.

В Уфе его очень любили. Он был простым и внимательным, помогал бедным. По городу ездил в обычной телеге – навещал больных, бедные семьи. Пытался провести в жизнь ряд реформ церковной жизни. Писал статьи, выступал перед народом.

В годы моего детства собора уже не было. А в архиерейском доме располагалась детская больница. В дошкольном возрасте я лежала в ней и ощутила необыкновенную атмосферу этого дома. Помню, в палатах и в коридорах жило весёлое летнее солнце. Его блики окрашивали пол, стены. Было спокойно и радостно. А в саду цвёл шиповник, и шелестели листьями деревья.

Ниже архиерейского дома стоял свечной заводик. А за ним – небольшая площадка, со стороны реки огороженная невысоким барьером с побелёнными балясинами: с этой площадки люди любовались рекой и далеко простирающимися зелёно-синими забельскими далями. Леса переходили в синеющий горизонт и сливались с ним – необыкновенное ощущение простора!

 

***

С раннего детства, сколько помню себя, мне нравился зелёный цвет и мужское имя Андрей. Мне казалось, что и имя Андрей тоже зелёного цвета. В дошкольном возрасте я говорила: «Замуж выйду только за Андрея». Но, ни один интересный Андрей мне не встретился за всю мою жизнь. Я знала только небесных Андреев: брат апостола Петра до встречи с Христом был простым рыбаком по имени Андрей. Святой Андрей Первозванный крестил среднюю часть России. Основателем Москвы был князь Андрей Боголюбский и наш последний дореволюционный епископ тоже был Андреем.

 

***

Троицкая церковь. Она стояла в самом конце нашей улицы, над рекой. К холму, на котором она возвышалась, лепилась керосиновая лавка, в которой мы часто бывали с бабушкой. Церковь была уже закрыта и полуразрушена. В ней помещался склад. Рядом с церковью был небольшой базарчик, где торговали чем-то хозяйственным. Стояли привязанные к столбам скучающие лошади.

Уфа, город на холмах, изрезанный глубокими оврагами. Город зыбкий и странный, хранящий множество тайн и легенд. Он стоит на высоком берегу реки Белой. «Внешне город очень красив: холмы, близость Сибири и Урала, огромный чистый континент», – писал в 1942 году Андрей Платонов. А ещё в своих записных книжках у него есть такое: «Уфа и поэтический город. Церковь на рынке, где дрова... избушки».

По преданию, Троицкую церковь заложили при основании города и городского кремля в XVI веке. Царские врата были подарены самим Иваном Грозным. Во времена пугачёвского восстания в подвале церкви томился в заточении Чика Зарубин, сподвижник Пугачёва.

Мне рассказывали, что в заброшенной церкви на колокольне было много голубей.

Дети близлежащих домов ловили их и жарили на костре. Наверное, это было в голодные военные или послевоенные годы. В 1956 г., ночью, церковь взорвали…

 

 

***

В нашем доме, как и во всех домах Уфы, во всех домах России, любили и чтили все праздники. Новый год был загадкой, встречей с будущим, которое в детстве нам казалось бесконечным. Он манил нас пушистой ёлкой, подарками в шуршащих пакетах, главной ёлкой на Советской площади и ещё многочисленными утренниками в драмтеатре, в Доме пионеров, в школе. Везде мы водили хороводы вокруг сияющей огнями высокой ели. Мы хором кричали: «Ёлочка, зажгись!» и пели традиционную «В лесу родилась ёлочка».

Светлым весёлым праздником встречи с весной был день 1-го Мая. Заранее, когда на улицах ещё лежал снег, мы ставили в бутылочки с водой тополиные ветки. А когда появлялись первые клейкие листочки, воздух в комнате пропитывался нежной горечью. Казалось, что в комнате ожила весна. На уроках труда вырезали из белой папиросной бумаги полупрозрачные цветочки, затем проволокой их крепили к тополиным веточкам и с ними шли на Первомайскую демонстрацию.

Когда я просыпалась, уже пахло пирогами. Мать и бабуся вставали чуть свет, ставили тесто. Когда я спускалась в нашу полуподвальную кухню, которую отец выстроил во время капитального ремонта, все столы были уставлены разными пирогами. В городе было весело и шумно. Гремели оркестры, исполняющие бодрые военные марши, люди пели песни, но когда исполнялся марш «Прощание славянки», отчего-то хотелось плакать. Вечером обычно приходили гости.

 

Конфеты из буфета

В маленькой боковой комнатушке, с отдельным входом из прихожей, жила баба Стеша, вторая жена моего деда, с которой он к тому времени был в разводе. Она работала медсестрой в Совбольнице, а затем в онкодиспансере. Носила гладкую причёску, курила «Беломор», была прямолинейна и справедлива. В годы войны она работала хирургической сестрой в военно-полевом госпитале на передовой. Одна обслуживала палату, в которой было размещено 150 раненых. Личный состав госпиталя и раненые её называли матерью. А ей было всего-то тридцать три года. Была представлена к награде орденом «Красная Звезда», но тыловое начальство решило по-своему и её наградили медалью «За отвагу».

Война сформировала её характер. Я всегда, даже маленьким ребёнком, её уважала. Ведь перед детьми словно разыгрывается спектакль на большой сцене. Не имея жизненного опыта, они всё видят чистым незамутнённым взором. Для них жизнь – первозданна. Они словно камертон чувствуют малейшую ложь, их оскорбляет мелочная хитрость, неискренность взрослых. Помню, как я иногда стеснялась… за мать.

Однажды, приехала к нам из Иркутска сноха бабы Стеши, тётя Маша, жена дяди Юры. Приехала почему-то одна. Может, это было уже после гибели дяди Юры? Привезла хорошие дорогие конфеты «Мишка на Севере» в красивых ярко-голубых обёртках. Баба Стеша, убирая конфеты в буфет на самую верхнюю полку, говорила гостье: «Эти дети везде залезут. Такие невоспитанные!» Тёте Маше её слова не понравилось, я видела это по её лицу. Она попыталась что-то возразить, но под напором свекрови умолкла.

Мне стало так обидно, я не знала, что она о нас так думает. Ведь мы ничего не брали без спроса. Помню, поехали мы на выходные в сад к папиному сослуживцу. Когда нам показывали сад, мы плелись за взрослыми. И вдруг я увидела грядку с крупной клубникой. Ягоды так заманчиво выглядывали из-под листьев, были такими ароматными, что я не удержалась, сорвала одну и съела. Потом меня мучил стыд, я не знала, как об этом рассказать родителям. Ведь я впервые в жизни так поступила.

 

***

…Я проснулась глубокой ночью и вдруг поняла, что когда-нибудь умру. Может быть, эта мысль меня и разбудила? Все спали. Я лежала в густой тьме, в полной тишине, смотрела в потолок и ощущала себя частицей космоса, маленькой пылинкой.

Я была одна.

Мне было тринадцать лет.

Иногда в детстве приходят неожиданные, как удар молнии, озарения.

 

Часть 2. Квадратик кварца

Одно время я носила индийские бусы из агата. Впрочем, геологи, а я тогда работала в нефтяном НИИ, говорили, что это, скорее всего, горный хрусталь или какая-то разновидность хризолита. Но я больше доверяла этикетке и тому ювелирному магазину, в котором их купила. Мне очень нравились молочно-белые с редкими коричневыми прожилками продолговатые бусины, нанизанные на толстую прочную леску. Хотя они доставляли мне много хлопот: никак не хотели жить дружной семейкой на одной нитке. Острые края отверстий перетирали даже самую толстую прочную леску. Бусы рассыпались неожиданно, в каком-нибудь самом неподходящем месте. Например, в продуктовом магазине, в тот самый момент, когда я, нагрузив сумки, отходила от прилавка. И мне приходилось ползать по полу, собирая непослушные бусины.

Но я всё же любила эти бусы. Мне вообще нравились камни, мне чудилась в них какая-то тайна. Наверное, это шло из детства. Ведь в детстве мы облазали с подругами весь головокружительный склон над Белой. Этот обрыв состоял из многочисленных слоёв различной породы, отличавшихся по цвету, с чёткой границей между ними. Они, как годовые кольца деревьев, могли бы рассказать о многом, но мы не знали их языка. В их толще поблескивали вкрапления серебристой слюды. Особенно мы радовались, когда нам удавалось найти прозрачный квадратик кварца. Но это случалось редко. Земля прочно хранила свои тайны.

Мы в то время мечтали стать геологами. Но впоследствии почему-то выбрали совсем другие профессии. Моя самая близкая подруга Алла неожиданно увлеклась биологией, а Валя окончила авиационный. Я же с девяти лет писала стихи и поэтому из меня ничего путного не вышло. Уже в 13 лет я хотела быть только писателем, и, кроме литературы, ничто на свете меня не интересовало. Я забросила учёбу и скатилась на тройки. Дома я писала стихи, в школе на уроках читала художественную литературу, пряча книгу под партой. И много мечтала.

Вдобавок ко всему, в четырнадцать лет я влюбилась. Это случилось неожиданно, осенью. В конце перемены я вошла в класс, что-то про себя напевая (в то время я всегда пела) и неожиданно увидела черноглазого рыжеволосого старшеклассника: темпераментно жестикулируя, он что-то рассказывал нашим мальчишкам. В этот момент прозвенел звонок и он, круто развернувшись, убежал.

Я села на своё место у окна и вроде бы о нём больше не думала. Но как оказалось, мы жили на одной улице. Вот в этот момент, наверное, и закончилось моё беспечное детство и началось отрочество. В перемену я выскакивала из класса вместе со звонком. Он уже стоял в коридоре и делал вид, что читает стенгазету. Я проходила мимо с независимым видом, а у самой сладко щемило сердце. Мне всё в нём нравилось: и рыжие кудрявые волосы, и угольная родинка в уголке рта, и своеобразная походка с наклоном влево.

Я была довольно нескладным мечтательным подростком. Мою мать это очень раздражало. Она больше любила мою младшую сестру, у которой проявлялись навыки хозяйственности. К тому же, она была довольно смазливой и хитренькой – дома её звали Лисичкой.

Всё свободное время я просиживала в крошечной комнатке, плотно прикрыв дверь. И читала своего любимого Лермонтова, Блока, Есенина, позже Бунина. И много писала. Окно комнаты выходило на запад, в соседский сад. Я любила закат и лёгкую вечернюю грусть. Весной за окном ослепительно цвели яблони, летом – золотые шары, а осенью во дворе мечети – дальше, за соседским садом – глухо стонали берёзы. Мне всегда казалось, что в мире слишком много тайн.

 

Библиотека в Архиерейке

В девятом классе мне показалось, что я прочитала все книги в детской библиотеке, в которую ходила c первого класса, наверное, так оно и было. И записалась во взрослую, республиканскую. Но кто-то из знакомых мне сказал, что неплохая библиотека есть в Архиерейке. У этого района была дурная слава. Считалось, что там живут одни хулиганы. Чтобы попасть туда, надо было пройти по узенькой обледеневшей тропинке по самому краю глубокого оврага в конце улицы Цюрупы. Тогда я не знала, что в Архиерейке жил замечательный художник Александр Эрастович Тюлькин, каждая его картина словно стихотворение. Мимо его дома я, наверное, проходила не раз. Позднее там создадут музей. Он будет славиться пышной горьковатой сиренью в саду, особой атмосферой. В августе, в день рождения художника, там станут собираться художники и поэты.

В Архиерейку входишь как в обособленную деревеньку, как в страну со своими законами и правилами. Идёшь по заснеженной улице вдоль старых деревянных домов, а со всех сторон на тебя зло лают собаки, мальчишки кричат вслед какие-нибудь гадости или непристойности. Но ты идёшь, не обращая на них внимания. Наконец, перед тобой вырастает здание библиотеки. Ты с облегчением вздыхаешь – добралась!

Заходишь в тесный странный дворик, в здание, тоже странное по своей архитектуре и расположению комнат. Лишь через много лет я узнала, что эта библиотека размещалась в здании церкви Всех Святых. Комнаты, небольшие тесные, одна перетекает в другую. Их разделяют невысокие деревянные порожки. Полы неровные, вызывающие ощущение неравновесия. И вся библиотека напоминает корабль во времени, застывший на краю обрыва над замёрзшей рекой.

Дни в декабре короткие, незаметно темнеет. Здание библиотеки белеет сквозь лёгкие сумерки. В ней самой не очень яркий свет, полумрак. Высятся полки с книгами до самого потолка. Заманчиво блестят переплёты. За столом, как капитан, в золотистом ореоле настольной лампы сидит библиотекарь, очень приветливая женщина. Она подводит меня к стеллажам, показывает книги. А я сама не знаю, что ищу. Я трудный читатель, с особыми запросами, я ищу тайну. Но женщина терпелива, может минут сорок со мной возиться. А мне хочется всё сразу прочитать. Глаза разбегаются.

Знакомые мне не соврали, фонд библиотеки действительно разнообразен и интересен. Много редких необычных книг. Были и дореволюционные издания. Жаль, забыла имя библиотекаря, я его долго помнила. Но, вот, забыла. Всё растворяется во времени, и имена хороших людей тоже. Это была круглолицая женщина среднего возраста. Одна рука ампутирована до локтя. Но с работой она справлялась отлично. Ведь в библиотекаре главное – душа, умение понять читателя.

В Архиерейку я ходила до весны, а потом выписалась. Всё-таки не самое это лучшее место в городе. Помню, возвращалась в последний раз оттуда, а с реки дул необычайно лёгкий свежий ветерок, и душа пела – такое состояние бывает только в 15 лет. В воздухе чувствовалась весна. Скоро ледоход!

 

Дым сигарет с ментолом

Первое лето после школы было хлипким шатким мостиком между закончившимся детством и начинающейся взрослой жизнью. Взрослая жизнь оказалась совсем не такой, какой мы её себе представляли, какой её преподносили нам в школе. После прозрачной чистоты детства мы неожиданно вляпались в нечто, где всё было непросто.

В первый момент, вырвавшись на свободу из тесноты школы, мы испытали чувства заключённого, вышедшего из тюрьмы; солдата срочной службы после дембеля, монаха, покинувшего стены монастыря и вдруг увидевшего все краски и всю пестроту окружающего мира. Мы почувствовали, как лёгок и свеж ветерок, увидели великое множество тропинок, из которых нам надо было выбрать одну, свою. И при этом не ошибиться, ведь эта тропинка должна была определить всю нашу дальнейшую жизнь.

Я в то первое лето порхала беззаботным мотыльком, радуясь наступившей свободе. Мои одноклассники корпели день и ночь над учебниками, готовились к вступительным экзаменам в вуз. Я же открывала учебник, но ничто не шло мне в голову. За окном было лето, солнце, спелые вишни. Настроя не было. Неудивительно, что я провалилась на первом же экзамене.

И решила, что поступать буду на следующий год. А пока поработаю.

Мать через своих знакомых устроила меня лаборанткой в Академию наук. Там собралась хорошая компания из таких же, как я, бывших абитуриентов, проваливших экзамены в вуз. Пока оформили нас временно. Просто так, с улицы, туда, наверное, нельзя было попасть – все мы были «блатные»: чёрненькая миниатюрная Земфира, красивая Таня, Генка Тараканов и я.

Я ездила на работу на проспект Октября через полгорода на троллейбусе. В моей сумочке всегда лежал целлофановый пакетик с кисло-сладким разноцветным драже. Приезжала рано, заходила в пустую комнату и, пока никого не было, чтобы скоротать время, пела тоненьким срывающимся голоском модную в то время надрывную песенку из репертуара дворовых гитаристов «Дым сигарет с ментолом»:

Дым сигарет с менто-о-о-лом,

Пьяный угар кача-а-а-ет.

В глаза ты смотришь другому,

Который тебя ласкает.

Иногда дверь приоткрывалась, в комнату заглядывали – наверное, в коридоре был слышен мой голос. Петь, разумеется, не полагалось. Да никому бы и в голову не пришло петь на работе в серьёзном учреждении. Да ещё такую дворовую лирику. Однако, увидев желторотую девчонку, замечаний мне не делали.

Работали мы в сельскохозяйственном секторе экономического отдела. Меня прикрепили к коренастому башкиру, кандидату наук. Говорили, что его жена была балериной, но я не могла представить воздушную балерину рядом с этим человеком, как мне казалось, очень далёким от искусства. Мы с ним часто ходили в какое-то сельхозуправление на угол К. Маркса и Пушкина, в бывший дом купца Костерина с женскими мордочками на фасаде. Там по картонным прямоугольным карточкам с выбитыми дырками – перфокартам, которые мой начальник почему-то называл фишками, считывали поголовье коров, овец, свиней и прочего скота в колхозах Башкирии. А в своём отделе мы на арифмометрах считали всё тот же скот.

Народу в комнате сидело много. В основном мужчины. Запомнилась невысокая молодая женщина в дальнем углу комнаты, которая, привстав на цыпочки за своим столом, часто буравила меня льдинками своих глаз. Один новоиспечённый кандидат наук всё не мог найти себе невесту. И постоянно заводил об этом разговор. Говорил: «Она у меня ничего не будет делать. Дома большая библиотека. Пусть сидит книжки читает!»

Ему кивали на меня: «Вот, невеста!». А он отмахивался: «Она ещё ребёнок!» Позже он женился, но его жене сидеть без дела, читать книжки не пришлось – надо было ухаживать за свёкром. Да ещё характер у мужа оказался тяжёлым: я, несмотря на свою молодость и неопытность, сразу поняла, что он самодур. Они постоянно ссорились. И, в конце концов, развелись. Обо всём этом много позже мне рассказала та самая голубоглазая женщина, которая так пристально приглядывалась ко мне.

В Академии наук все что-то из себя строили, набивали себе цену. Даже в бухгалтерии работали высокомерные женщины. Возможно, кто-то из них был родственницей важного начальника или учёного. Однако были и настоящие учёные, поглощённые своей работой, увлечённые ею. Они были совсем другими – скромными доброжелательными, уважали людей. Относились одинаково и к уборщице, и к доктору наук, не делали между ними различий. Благодаря им, я поняла, что такое настоящая интеллигентность.

Наша компания с трудом дожидалась обеда и бежала на улицу, в лето. Обедали мы обычно в ближайшем кафе «Урал». Мне быстро надоело считать поголовье скота башкирских деревень, и я уволилась. Тем более что и срок, на который я была оформлена, подошёл к концу. Генка тоже ушёл. Он собирался поступать в авиационный. Остались Земфира и Таня. Они поступали на экономический факультет – работали по профилю.

 

***

Новую работу искать не пришлось. Отец моей школьной подруги предложил пойти ученицей чертёжницы в их управление – в те годы каждой организации давали план принять одного человека после школы. Чертить я не умела, и зрение у меня было плохое, но он меня уговорил. Я решила попробовать. Не получится – уволюсь. Всё равно на следующий год буду поступать в университет.

В нашем отделе, или секторе, как было принято у них говорить, работало пять человек. Народ дружелюбный, обстановка тёплая. Меня никто не ругал за кляксы, криво проведённые линии, ведь я лишь ученица. Начальником нашей группы был инженер Гена Ветошкин – слегка начинающий лысеть, с намечающимся брюшком, хотя ему не исполнилось и сорока. Чертёжницу звали Зоя. Ей было чуть за тридцать, и она не хотела, чтобы я её называла по отчеству. С Зоей мы дружили, вместе ходили на обед, много болтали по дороге.

Она очень любила Есенина. На этом наши интересы сошлись. Есенина в те годы только начали издавать – до этого он был запрещён. Я оформила подписку на его трёхтомник, ещё работая в Академии наук: почему-то эту подписку все уступили мне. Три серебристых тома до сих пор красуются в моём книжном шкафу. В годы моей юности книга явлалась большой ценностью. Редкие книги для гурманов от литературы можно было приобрести лишь на чёрном книжном рынке – там продавались Булгаков, Бальмонт, Ахматова и Цветаева, Пастернак и Игорь Северянин – целые миры различных писателей и поэтов, которые всегда оставались для нас таинственной загадкой. Нам казалось, что в их книгах можно найти расшифровку жизни. Но поболтать о книгах мы могли только в обед.

Как-то мы забрели в кафетерий при магазине «Чай» напротив Центрального рынка. Кафетерий был оформлен в русском стиле, одна стена напротив окна – полностью под хохлому. На чёрном фоне вились яркие жёлтые цветы и листочки с небольшими осторожными вкраплениями красного цвета. Зоя сказала: «Какой дурак догадался выкрасить стену в чёрный цвет?!» Я простодушно ответила: «Мой отец». Отец был художником-декоратором, позднее он стал главным художником комбината «Башторгреклама».

Зоя смутилась. А я сказала: «Ой, какие здесь вкусные пончики! Давай возьмём!» В тот день с обеда мы опоздали. Но в комнате никого, кроме завсектором Александра Генриховича Бонвеч, ещё не было. Очень мягкий, чуткий человек, из поволжских немцев, он даже замечания нам не сделал. Только улыбнулся. Мы с Зоей сразу зашуршали калькой, ватманом – начали создавать видимость рабочей обстановки.

– Девочки! – неожиданно обратился к нам Бонвеч. – 6 ноября у нас праздничный вечер в институте «Башнефтепроект».

Этот институт был расположен неподалёку. Мы подчинялись одному ведомству и обычно все праздничные вечера проводились там, потому, что актового зала у нас не было, не было и столовой. Иногда мы ходили на обед в тот же БНП, как мы его сокращённо называли.

Праздничный вечер должен был состояться после сокращённого рабочего дня. Наше управление размещалось в нескольких комнатах двухэтажного жилого дома на втором этаже. Одна из молодых сотрудниц жила в этом же доме на первом этаже, и когда закончился рабочий день, мы все пошли к ней переодеваться в нарядные платья и накладывать косметику. На вечере должны были быть танцы!

Квартирка была тесная, нас много, началась торопливая толкотня. В ноябре дни короткие. Уже стемнело. Свет выключили, чтобы нас не было видно из окна. В суматохе переодевания я повернула голову влево, и меня как обожгло: в полумраке тесной советской квартирки я вдруг увидела ренуаровскую красавицу! Я никогда не видела такого пышного цветущего женского тела, такой нежности и белопенности. Я и не подозревала о существовании такой женственности, в которой мужчинам, наверное, хочется утонуть. Сама-то я была высокая худышка, меня украшали только вьющиеся рыжеватые волосы. Она была как река, как сугроб: в полумраке белели пышные плечи, грудь в обрамлении кружевной шёлковой комбинации, стянутая бюстгальтером.

Я поспешно отвернулась. Мне стало неловко, я словно подглядела что-то чужое, тайное, не предназначенное мне.

Переодевшись, все вместе мы пошли в БНП. В коридорах слышалась музыка, танцы уже начались. А я и танцевать-то не умела, пошла просто посмотреть. Когда спускалась по лестнице, меня окликнул Володька Торбеев, председатель нашей комсомольской организации. Спросил: «Почему ты до сих пор не встала на учёт?».

Я ответила: « Встану». А он торопливо сунул в мою ладонь записку и, прошептав «Потом прочитаешь!», убежал. А я осталась стоять на лестнице и продолжала помнить прикосновение его руки, так меня ещё никто не касался. Записку засунула в сумку и потеряла…

Всё было хорошо на этой работе, но я решила уволиться.

Я поняла, что никогда не научусь чертить. Я и прямой линии-то не могла провести. А глаза по вечерам от постоянного напряжения резало как ножом.

Бонвеч попричитал немного, пожалел, что я ухожу, но отпустил с небольшой отработкой в две недели. Он и сам, наверное, понимал, что чертёжницы из меня не получится. Единственное, чему я там научилась, так это чертёжному шрифту, который мне вскоре очень пригодился. Потому что я устроилась в республиканскую детскую библиотеку.

 

***

Где бы я ни работала, везде был интересный своеобразный коллектив. Вот и в библиотеке встретились интересные люди. Меня приняли в старший отдел и дали шестиклассников. Работу я знала – в библиотеку ходила с первого класса. Мне доверяли самой записывать книги в читательский формуляр, а когда был большой наплыв читателей, я помогала библиотекарям.

Фонд тоже был знаком – сама недавно читала все эти книги.

Заведующая отделом, Инна Александровна, была женой папиного друга и сослуживца. Она говорила моей матери: «Света как встала за стол, так и пошла работать. Учить не пришлось».

Я любила своих шестиклассников, а они любили меня. Дарили рисунки, поделки. Иногда подходили старшеклассники и с солидным видом заводили разговор о творчестве Есенина, о шахматах.

Старшим библиотекарем отдела была Ольга Константиновна, выпускница Московского института культуры. Мы с ней спорили о Бунине. Она говорила: «Как ты можешь любить Бунина? В его рассказах одни гробы!» Я очень удивлялась, ведь я не замечала в рассказах Бунина гробов. Намного позже, через два десятка лет, уже в другой библиотеке молодая девушка сказала мне: «Как вы можете любить Бунина? Там один секс!» И я поняла, что восприятие субъективно. В прочитанном тексте каждый видит что-то своё.

В младшем отделе работала жена писателя Алибаева и ещё пугающая меня своей худобой женщина со странным именем Гита. Немного позже я устроила в наш отдел сестру жениха своей школьной подруги Римму – она взяла «академ» в авиационном. А ещё замечательную Галку, с которой мы случайно познакомились в троллейбусе. В советское время люди были просты и знакомились просто. Галка в то время работала в трикотажном ателье. Я её сагитировала, она перешла в нашу библиотеку, позже окончила институт культуры.

В обеденный перерыв мы качались на качелях в парке имени Ивана Якутова, который был расположен через дорогу.

Библиотека устраивала для читателей встречи с уфимскими поэтами и писателями. Чаще всех приглашали Газима Шафикова. Он никогда не отказывал, приходил с большой радостью. Нам это было приятно. И читатели его любили, общаться с ним было просто и интересно.

Позже, когда я уже работала в профсоюзной библиотеке 161-го завода в клубе «Авангард», мы пригласили его на встречу с молодыми работницами завода в общежитие на Красина. Встреча должна была состояться вечером по окончании рабочего дня. Пошли втроём: заведующая библиотекой Нина Николаевна, я и Газим Шафиков. Газим Газизович пришёл слегка под шафэ, его выдавал блеск глаз и излишняя разговорчивость. В женском общежитии, как в женском царстве, пахло пирогами, девушки не ходили, а плавали по коридорам в длинных домашних халатах. И на встречу с писателем пришли в том же виде. Никому и в голову не пришло переодеться. Он вдохновился, долго интересно рассказывал о Мажите Гафури, о своём творчестве. А потом запел. У него был красивый сильный голос…

Но я забежала вперёд.

Той зимой Шафиков «положил глаз» на Галку. У них постоянно случались нечаянные встречи то в кафе, то на центральном рынке. Он оставлял жену, подходил к Галке и они подолгу болтали. Но дальше дело не пошло. Может, так проявлялась его безграничная, всем известная, общительность?

Весной я уволилась и начала готовиться к вступительным экзаменам в университет.

 

Мои университеты

На филфак обычно идут люди, которые что-то уже пишут и втайне мечтают стать писателями, и те, кто не знает математику. В основном девушки. Парней мало. Конкурс на филологический факультет был большой – пять человек на место.

Первый экзамен – сочинение. Отметки ставят строго. У нас была всего одна пятёрка и сорок восемь четвёрок. Я получила четвёрку.

Второй экзамен устный – русский язык. Солидный мужчина из приёмной комиссии поинтересовался, какую школу я окончила. И, когда услышал, что 3-ю, сказал с большим уважением в голосе: «А, Мариинку!» Я тогда ещё не знала, что наша школа до революции называлась Мариинской женской гимназией. Зато знала, что она лучшая в городе, и гордилась ею.

На дневное отделение я не прошла по конкурсу, так как английский сдала на тройку. Меня взяли на вечернее.

В университете имелось литературное объединение «Тропинка», но я не решалась туда обратиться, хотя в 10-м классе, когда я посылала свои стихи в местную молодёжную газету «Ленинец», поэт Мадриль Гафуров меня приглашал в литературное объединение «Метафора», которое работало при «Ленинце». «Тропинка» выпускала стенгазету с одноимённым названием. В этой стенгазете я прочитала и почему-то запомнила имя автора одного стихотворения, Александра Касымова. Стих был про то, как он ходил с девушкой в кино и они смотрели детектив. Я остро позавидовала ему: печатают! И с горечью подумала о том, что меня никто никогда, наверное, не напечатает.

Я не могла заглянуть в будущее и не знала, что через много лет именно Александр Касымов будет вести литобъединение при газете «Вечерняя Уфа» и будет меня регулярно печатать в «Литальманахе» и в своём журнальчике «Сутолока».

В годы учёбы мне больше нравились предметы по языку. Они были интересны, трудны, увлекательны – открывалось много неизвестного, а в предметах по литературе нового ничего не было. Нам давали для прочтения большие списки книг по «зарубежке», по русской литературе, по древнерусской. Надо было конспектировать статьи по языкознанию, по истории КПСС. Материалы для конспектирования можно было взять только в читальном зале Республиканской библиотеки. Я ничего не успевала. А иногда и прогуливала лекции – шла в оперный театр или филармонию.

Однажды в апреле мы пошли с подругой в кинотеатр имени Матросова. В кинотеатре неожиданно встретила преподавателя из радиоклуба, в который ходила некоторое время в шестнадцатилетнем возрасте. Он пошёл меня провожать. В конце второго курса я вышла за него замуж, а когда родилась дочь, университет пришлось бросить.

 

Путешествия в Москву

В раннем детстве во дворе и дома меня называли москвичкой, потому что я родилась в Подмосковье. Мама часто с теплотой и гордостью в голосе, держа меня на руках, говорила: «Апрелевская!» Может быть, поэтому я с ранних лет мечтала побывать в Москве. Москва мне часто снилась, я видела Кремль, незнакомые, волнующие меня улицы.

Первый раз в столице я оказалась в трёхлетнем возрасте. Запомнила мало: эскалатор в метро и пребывание у бабушки Ольги в деревне Львово Калужской области. А ещё – один вечер и один день.

Вечер. Мы собираемся ужинать. На столе дымится сковорода с жареными грибами – лисичками. На полу стоит блюдце с молоком, к которому бежит, постукивая лапками, ёжик. Вдруг резко распахивается входная дверь и бабушкина соседка кричит: «Мартыновна! Твоя коза на плетень напоролась!» Бабушка бежит на улицу, я – за ней.

И день. Мы ходили в лес за малиной. Малина была крупная и переспелая. Её было так много, что ягоды сыпались с куста. Одну ягоду я нечаянно разломила, и увидела маленького белого червяка. Больше малину я в тот день не ела. Возвращались через ржаное поле. Рожь была высокая, выше моей головы. Я шла, раздвигая густые хлёсткие стебли. А где-то в вышине синело безоблачное небо…

Когда поехали во второй раз, на дворе стоял 1966 год, мне было шестнадцать. В дороге читала стихи Павла Когана, Майорова, Кульчицкого и сама писала за неимением бумаги и ручки, простым карандашом на обороте обложки. Смотрела в окно на мелькающие пейзажи среднерусской полосы: поля с ромашками, леса, перелески, небольшие узенькие речушки, отражающие небо. На станциях крикливые бабы продавали яблоки и малосольные огурцы.

Большое впечатление на меня произвела Волга. Рано утром, едва проснувшись, я выглянула в окно: за окном вагона играла и сверкала на солнце бесконечная ширь и синева. Такого искрящегося водного простора я не видела никогда. Поезд, постукивая колёсами, мчался по железнодорожному мосту, а я не могла оторвать глаз от реки. Она была как море! Ликование, радость новорождённого утра, всё отражалось в ней.

В Апрелевку поехали на электричке. Я всё смотрела в окно, ждала. Волновалась, ведь это моя родина. И вот показалась небольшая станция… Деревянные дома, палисадники с золотыми шарами, завод грампластинок. Улицы носили названия месяцев: Мартовская, Апрелевская, Июньская. Дядя Лёша жил на Солнечной, у Киевского шоссе.

В Апрелевке я впервые увидела, какими близкими и крупными могут быть звёзды. Казалось, они, как яблоки, висели над самой головой.

Та поездка запомнилась бесконечными походами по родственникам. Их было так много! И все хотели непременно с нами увидеться, наперебой приглашали в гости. Они помнили моих родителей совсем молодыми, а меня младенцем. В Апрелевке я поняла, что такое родственные чувства, никогда нигде больше я не испытывала такого тепла и радостного внимания к себе, такого чистого искреннего отношения, когда тебе по-настоящему рады.

В те дни где-то у ВДНХ в окно автобуса я впервые увидела девушку в мини-юбке. Я не поверила своим глазам, я не поняла, почему она так одета. Мне это показалось дикостью.

Но главным событием той поездки было моё первое посещение Третьяковской галереи. Мы шли по залу, я повернула голову вправо и обомлела: прямо на меня шёл сам Иисус Христос! Это была гениальная картина художника Александра Иванова «Явление Христа народу». Картина гляделась как голограмма, в ней были все три измерения: на переднем плане толпились люди, а Христос шёл ко мне. За его спиной оставались небо, горизонт…

В третий раз ездила в Москву уже со своим будущим мужем.

Бродили по улицам города, по книжным магазинам, по картинным галереям. На Кузнецком мосту нас застал летний весёлый ливень. Все смеялись и жались к домам, чтобы не промокнуть. А струи дождя хлестали по асфальту и пузырились.

Последняя поездка была в 1980 году. Я её хорошо запомнила. Поезд подъезжал к Москве. Утреннее марево рассеивалось. Зачинался новый день. Ощущалось нарастающее напряжение трудового дня. Колёса монотонно постукивали – тук-тук-тук. Уже были видны большие многоэтажные дома, с окнами, напоминающими пчелиные соты. Там жили люди, много людей. И я им завидовала. Чувствовала, что здесь совсем другая жизнь, не такая полусонная, как в нашем провинциальном уютном городе, в котором много деревьев и старых деревянных домов. Купол Казанского вокзала. Толпа, суета. Киоски с мороженым. Дети, сидящие на чемоданах…

После Уфы Москва казалась страной Эльдорадо. Чего только не было здесь! Мы проголодались и пошли в ближайший продуктовый магазин. Накупили вроде бы простой обычной еды, но всё было таким вкусным! Замечательные сливки, колбаса, булочки.

Мы много ходили по Москве. Мне нравились старые улочки с купеческими домами, звенящими трамваями. Я любила тихий старый Арбат и его переулки. Хотя тихим его нельзя уже было назвать – по Арбату слонялись толпы приезжих. В центре Москва была уже другая, с налётом официоза.

В тридцать лет я, наконец, пришла к Достоевскому. И поэтому мне очень хотелось побывать в его музее. И мы поехали в Марьину Рощу. Служительница музея, она же экскурсовод, сказала, что является потомком Достоевского и выдала нам огромные войлочные тапочки. В них мы бесшумно скользили по комнатам, в которых провёл детство сам Достоевский! У меня от волнения перехватывало дыхание. На стене одной из комнат над диваном висела копия «Сикстинской Мадонны» Рафаэля, а на полу стояла маленькая лошадка, на которой качался мальчик Федя.

В последний день нашего пребывания в Москве, когда мы возвращались домой на метро, я, без меры уставшая, несколько отстранённая от окружающей обстановки, думала о чём-то своём. И вдруг заметила, что сидевший напротив пожилой мужчина с орденами на тёмном пиджаке рисует меня. Он бросал на меня быстрые хваткие взгляды и, наклонившись над небольшим листом ватмана или блокнота, чиркал карандашом. Это заметили и другие пассажиры. Все смотрели на меня и улыбались. Я чувствовала себя глупо и неловко. В Кунцево художник вышел, не сказав мне ни слова, не показав и рисунка.

Домой, в Уфу, возвращались на самолёте. Внизу, под крылом, пестрели ровные квадратики полей, как на рисунках Ван Гога. Прилетели ночью. Город переливался морем огней. Когда возвращаешься, особый родной уют обнимает тебя. Улицы мягко освещены неяркими фонарями, листва на деревьях кажется особенно густой.

Долго не могли найти свой багаж. А потом тащили до такси здоровенный чемодан, набитый в основном книгами и пластинками. И ещё авоську с нашим, башкирским мясом, за которым в Уфе нам пришлось бы стоять часов пять в очереди, да и стоило оно у нас в Уфе в два раза дороже.

 

Часть 3. Девяностые...

В девяностые годы страна вдруг разлетелась на осколки. Прилавки магазинов в момент опустели. Не было ни продуктов, ни промтоваров.

Ещё вчера были, а сегодня нет! Куда всё делось? Нам выдали карточки, по которым на одного человека в месяц полагалось 200 г. сливочного масла или сыра. На выбор. И кусок мыла в месяц. На молокозаводе иногда продавали сливочное масло без талонов, но не больше килограмма в одни руки. А стоять за ним надо было полдня. Зарплату мужу выдавали то постельным бельём, то морожеными курами, а один раз дали проигрыватель для пластинок. В магазинах изредка «выбрасывали» промтовары, за ними была ужасная драка.

Запомнилась очередь за мукой. Давали по мешку. Я, конечно, была не в силах поднять мешок муки, но рассчитывала на помощь людей. Простояли весь день. Меня толкнули, и я упала на мягкие мешки с мукой, как на пуховую перину. Потом долго отряхивалась.

Мешок муки на санки мне поставил какой-то незнакомый мужчина. Тут же подошла ко мне женщина лет 50-60 и предложила свою помощь. Проезжая часть дороги была обильно посыпана песком, санки тормозили. Оказалось, что моя помощница жила в нашем доме. Стою у подъезда, жду. Подошёл сосед с 6-го этажа, занёс санки с мешком муки в лифт...

В эти тяжёлые беспросветные дни мать неожиданно дала мне деньги и сказала: «Я вас маленькими не крестила. Иди, крестись».

День был пронизан сентябрьским холодным солнцем. С деревьев падали и кружились в воздухе лёгкие жёлтые листья. Я никогда не была в церкви, если не считать неудачный поход в Сергиевскую в ранней юности: тогда мы с подругой ничего не увидели и не запомнили – пришли после окончания службы. Доехала до нужной остановки, и вот передо мной в овражке огромные купола церкви. Волнуясь, переступила порог. Покровская! Крестил монах, игумен Пантелеимон (Степаненко).

В сложное время церковь стала отдушиной для меня. Первые пять лет я ходила только в Покровскую. Большое влияние на нас оказывал настоятель храма, протоиерей Николай Соколов. Благодаря его проповедям, мы познавали законы духовной жизни и веры. В дни церковных праздников яблоку негде было упасть. Народ ходил разношёрстный. Со многими женщинами я познакомилась и подружилась. Были и дети. В первый год в храме бывала редко, хода службы не понимала. Грубые старухи могли и подзатыльник дать, если в положенный момент не поклонишься. Но в ночь на Пасху мне снились прекрасные песнопения. Я их не знала, но они явственно звучали в моей голове, словно я присутствовала на Всенощной. Когда проснулась, сразу же пошла в храм, накупила в лавке книг и стала изучать церковную службу.

Моим любимым святым был Серафим Саровский. Небольшая иконка с его изображением, привезённая в годы Великой Отечественной войны из святых мест, у меня хранилась с 1981 года

Когда при Крестовоздвиженском храме в Нижегородке создали женский монастырь, о. Пантелеимона возвели в сан архимандрита и назначили настоятелем этого храма, многие прихожане Покровской церкви стали ездить в Нижегородку, чтобы повидать его. Спуск к церкви был выложен блестящим тёмным булыжником, оставшимся с дореволюционного ещё времени. Церковь стояла на взгорке в тихом и спокойном месте, а вдали пестрели крыши мелких нижегородских домов. Тишину, углублённость молитвы бесцеремонно прерывал ритмичный стук колёс и вскрики электровозов – неподалёку проходила железная дорога.

 

***

Зима в том году случилась ранняя, город завалило снегом – огромные пушистые сугробы тянулись вдоль улиц. От этой нетронутой белизны становилось светлее и уютнее. Шёл конец октября. В тот день мне надо было сходить к маме, она жила на Кирова. Проходила мимо храма Рождества Богородицы, решила заглянуть. Приоткрыла тяжёлую дверь, и в глаза брызнул яркий электрический свет, я даже зажмурилась. Сразу попала в гущу народа, который столпился у иконы Иверской Божией Матери. В тот день праздновалась Иверская...

Церквей много, и у каждой своё лицо, словно это разные люди. Это, как на колокольне, колоколов много, но голос у каждого колокола свой, уникальный. В 90-е годы я бегала в церковь как на свидание к любовнику, такую сладость духовную я там испытывала, так рвалась туда моя душа. Сравнение не корректное, но точнее не скажешь. Что-то вдруг прорывается в тебе, и ты без этого уже не можешь. Бежишь как к колодцу, утолить жажду. Без этой воды просто высыхаешь.

В середине 90-х, после большого перерыва, я вновь начала писать. Сначала пришла проза, а затем стихи. Эти свои первые вещи, написанные после такого большого перерыва, я отнесла в редакцию. И их напечатали.

Первое стихотворение я написала в детстве, в девять лет, как-то помимо воли, случайно – мне никогда не приходило в голову, что я могу сама писать. Это произошло в Аксаковском саду, который в то время носил имя Луначарского, на берегу замерзшего озера, на котором был устроен каток. Дни перед Новым годом короткие, уже немного темнело. Вокруг катка висели разноцветные мигающие лампочки, было красиво. Кататься на коньках я не умела и смотрела на детей, носившихся по тёмно-серому крепкому льду. Я стояла, смотрела и вдруг в моей голове родились рифмованные строчки…

К двадцати годам у меня уже был большой архив. Я много переписывалась с подругами и со своей первой любовью. Но накануне свадьбы сожгла в печке все тетради со стихами, дневники, которые вела с двенадцати лет, письма.

Смотрела на огонь, как он пляшет по моему прошлому. Но прошлое сжечь нельзя. Тогда я этого не знала.

 

15.09.2016–18.02.2017 г. 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Вчера в БГПУ им. М. Акмуллы прошел вечер памяти Дмитрия Масленникова ДБ
Ректор.jpg
Ректор Р. М. Асадуллин
Артю.jpg
Света.jpg
еще2.jpg
садоков и санникова.jpg
еще3.jpg


радио.jpg

В начале была первая информационная революция. Она разгорелась из искры слова и охватила племена и народы. Это было время, когда из кипящей лавы протоязыка отливались чеканные формы древних наречий. Вторая информреволюция, по мнению ученых, связана с распространением чтения и письма, третья – с вступлением в «Галактику Гуттенберга». Наконец, с развитием кинематографа, звукозаписи, телефонной и радиосвязи начался новый этап в истории человечества.

В десятую годовщину Великого Октября – 7 ноября 1927 года – жители разных уголков Башкирии стали свидетелями докатившейся до республики мощной волны четвертой информационной революции: из репродукторов, установленных на площадях, в клубах и библиотеках, впервые на башкирском и русском языках прозвучали слова: «Алло-алло! Говорит Уфа!»…

Наталия Санникова



хамитов.JPG

Рустэм Хамитов обратился с ежегодным Посланием Государственному Собранию – Курултаю Башкортостана

В этом году позитивные тренды продолжились. За 10 месяцев индекс промышленного производства составил 102,3 процента. Доходы консолидированного бюджета достигли 160 млрд рублей. Поступления по налогу на прибыль выросли более чем на 14 процентов – до 40 млрд рублей. Почти на два процента прибавил оборот розничной торговли. Средняя заработная плата увеличилась на 6,3 процента – до 29,3 тысячи рублей. Отмечается миграционный прирост населения. Снизилась смертность по многим заболеваниям. Впервые преодолён рубеж ожидаемой продолжительности жизни в 71 год.


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.