Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Три абзаца от Савельева

Привет, я Игорь Савельев. Каждую неделю на сайте «Бельских просторов» я буду отпускать комментарии по событиям литературного процесса. Надеюсь, со временем ко мне присоединятся мои молодые коллеги, хотя я и сам еще не очень стар.

По-настоящему серьезных и значимых литературных журналов так мало, что не удивительно, что все они наблюдают друг за другом с пристальным интересом. Условный приз за креатив этой осени может получить «Октябрь», презентовавший неделю назад сдвоенный российско-китайский номер. Оказывается, главный литературный журнал Китая тоже носит название «Октябрь» («Шиюэ»), он основан в 1978 году после т.н. «Культурной революции», то есть он сильно младше российского собрата, но тиражи, конечно, не сравнить. Вот «Октябри» и выпустили совместный номер, где напечатали многих заметных российских (Роман Сенчин, Евгений Попов, Валерий Попов, Александр Кабаков) и китайских писателей. Интересно, что происходит это на фоне ситуации, которая встревожила многих: власти Москвы выселили «Октябрь» из помещения, которое он занимал лет семьдесят. Несведущий человек скажет – ну, подумаешь, редакция переехала. Только, по-моему, переезжать было некуда (новый адрес журнала на сайте не значится, не исключаю, что его делают теперь дистанционно, «на коленке»), а во-вторых – потеря литературным журналом помещения в центре Москвы – трагедия, которая всегда рассматривалась в литературной среде практически как «смерть журнала».

 

Об этой опасности заговорили не в 90-е, которые принято называть «лихими» (и именно тогда журналы переживали обвал тиражей и обнищание), а в относительно сытые нулевые. Тогда-то, насытившись нефтедолларами, власть и обратила внимание, что «золотые» помещения в центре занимает такая непонятная бизнесменам и чиновникам культура, как толстые журналы, да еще и мало платит за это. Когда-то журналам установили льготные арендные ставки. Сейчас трудно вспомнить, для кого прозвенел первый звоночек лет десять назад. Кажется, для «Нового мира»: его здание, принятое на баланс еще Твардовским в конце 60-х, парадоксально оказалось бесхозным. Поскольку всё постсоветское время федеральный центр и московские городские власти не могли договориться – кому из них оно принадлежит, «Новый мир» подождал и тихонько выиграл арбитражный суд как «добросовестный арендатор бесхозного помещения на протяжении более 15 лет». Тут-то власти очнулись, сломали решение суда и заговорили о выселении «Нового мира». Помню, что именитые писатели подписывали какие-то петиции, и выселение удалось отменить. Сегодня «Новый мир» работает по прежнему адресу, но, естественно, без серьезных гарантий.

 

Тогда, объясняя, почему толстый журнал такой значимости не может делаться на дому или сидеть в каком-нибудь коворкинге на окраине, писатели объясняли: а место встреч литераторов, место, куда могут придти авторы из провинции?.. А уникальный архив?.. Библиотека?.. Прямо говорилось – стоит выселить такой журнал из «культурной среды» московского центра – и он умрет. Но оказалось, что, во-первых, эти аргументы чаще всего – пустой звук для чиновников, а во-вторых, толстые журналы более живучи, чем думалось даже их редакторам. В последние несколько лет тихо-тихо лишились помещений несколько журналов. Сначала из «Дома Ростовых» на Поварской попросили «Дружбу народов»: в 2012 году на эту тему было много публикаций в СМИ. Потом – уже совсем тихо – с Большой Садовой съехало «Знамя». Так тихо, что об этом даже мало кто знает из авторов, нечасто бывающих в редакции (теперь она сидит в Воротниковском переулке). Потом – эта история с «Октябрем», тоже окруженная странным молчанием: для всего литсообщества стала сюрпризом большая статья об этом – «Октябрь стерли ластиком»: ее опубликовал Павел Басинский в «Российской газете» https://rg.ru/2017/05/29/reg-cfo/basinskij-s-kulturnoj-karty-moskvy-nezametno-ischez-zhurnal-oktiabr.html. Сами сотрудники «Октября» ничего об этом не заявляли и довольно долго воздерживались от комментариев даже после выхода этой статьи.

 

Оказалось, однако, что продолжают выходить и «Октябрь», и «Знамя», и «Дружба народов», ничего не растеряв. Я не веду к мысли, что риторика «переезд равен смерти» оказалась неправдой. Я радуюсь тому, что запас прочности у толстых журналов остается большим. Они пережили и катастрофу с подпиской в 90-е, катастрофу с потерей массового читателя и тиражей, сейчас переживают период потери советских же помещений, но не сдаются. Но сколько испытаний им еще предстоит?    



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
1 (10).jpg
1 (10).jpg
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009)
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009) Молодые художники Уфы
Мост через р. Белая
Мост через р. Белая
Зимний вечер (1983)
Зимний вечер (1983) Константин Головченко

Публикации
Кузьменко Виктор Александрович родился 13 июня 1956 года в городе Кутаиси. В Уфе с 1963 года. «Авторской песней» стал заниматься в 1986 году в Уфе в клубе «Тургай», ныне «Сентябрь». В 1986-1987 годах — лауреат городских фестивалей. В 1987 году Дипломант Грушинского. Стихи публиковались в газетах: «Ленинская смена« г. Алма-ата,«Путь» — город Ермак, «Ленинец» — город Уфа. В литературном альманахе «Бельские просторы». В 1996 записан магнитоальбом «Осенние костры». В 1999 издан сборник стихов и песен «Спираль«. В 2008 году вышла книга стихов «Недосказанные слова». В настоящее время технический директор и член клуба «Белый ворон».

Прощай, салага! Роман. Продолжение. Начало в №№ 7,8.2017

№ 9 (226), Сентябрь, 2017

 

15

 

Ключ в скважине провернулся два раза, и дверь в библиотеку, с недовольством скрипнув, приоткрылась. В проёме показался Генка.

– Виталь, – позвал он, – тут такое дело. Слышь, да?

– Да, сейчас, только врублюсь.

– Короче, – продолжил Генка, когда Виталик поднялся, протирая глаза, – тут такое дело.

– Ну, говори уже.

– В общем, видели тебя. Когда ты из роты ко мне двинул, какая-то падла из дедов засекла. Так бы, может, и замялось, только ищут тебя. Всех на уши поставили. Начали обзванивать и дознались. Звонили мне. Два раза уже. Ты не обижайся, сам понимаешь.

Виталик понимал. Генку, если тот соврёт, за одно место подвесят. И не просто так, а в какой-нибудь особо извращённой форме. Это они умеют. Подставлять его не хотелось.

– Что сказал?

– Что пойду проверю библиотеку. Может, закрыл и не заметил.

– Ну всё правильно. Потом скажешь: он за стеллажами читал и уснул, а ты, уходя, послушал – тихо, ну и закрыл на ключ. А кто ищет?

– С «Разреза» звонят. Там кому-то ты нужен. Сказали, если у меня, чтобы жопу в горсть – и на связь. Всё.

– Понятно. Там на подоконнике хлеба буханка, забери. Ладно, давай, выручил.

— Хорошо. Заходи.

 

Виталик оделся и, попрощавшись с почтарём, пошагал в сторону связи. Удалось выспаться про запас. Редкий день. Другой такой и не припомнить. Голова чистая, точно внутри неё прошла генеральная уборка. Разбросанные как попало мысли, памятки о делах, очерёдность их выполнения – всё само собой укладывалось по полочкам. Завтра надо выпрошенные у Шакирова медвежьи клыки почистить и отдать Мокушке, чтобы покрыл лаком. Два приятеля – Мокушка и Варакуша – на полгода старше, но все относятся к ним, как к ушанам. Несмотря на это, им доверили и уже давно вагон-парогенератор. Агрегат для продувки прихваченных морозом труб не так уж и сложен в обслуге, но при взгляде на неразлучников сама собой появлялась опаска, что махина в нужный час откажется отдать своё горячее дыхание на благо людям. В бане эти двое выбивались из общей массы. Бледные как поганки, они точно просвечивали насквозь. Движения их были задумчивы, глаза обращены внутрь себя, речь рваной. Никто особо не вдавался, почему они стали такими. Стали и стали. Совершенно бесконтрольные Мокушка с Варакушей постоянно торчали в своём паровом вагончике. Там они соорудили две лежанки, а в слесарном отсеке устроили мастерскую по производству мелкой бижутерии. Браслеты, авторучки, зеркальца, наборные ручки для ножей, якоря и эмблемы для дембельских альбомов, пепельницы из горного хрусталя, летом – страшные, с красными глазами чучела огромных бычков с раззявленными пастями – всё это производилось двумя дохляками. Десятки литров ацетона и дихлорэтана прокачали лёгкие парогенераторщиков в безостановочном процессе изготовления побрякушек. В мастерской всегда пахло горячим плексигласом, нитролаком и тем же ацетоном. Нормальный человек задыхался от этой смеси уже через минуту. Мокушка и Варакуша задыхались, выходя наружу.

Глядя на клыки, Мокушка спросил:

– Шакировские?

– Медвежьи.

– Смешно. Чё хочешь?

– Просто лаком, чтобы подарить.

– Они ещё сыроватые. Отлетит. Даже яхтовый.

– Что делать?

– Сушить. Почисти нормально и высуши. Сделаем. Шакировские?

– Ну да, его. Выпросил.

– Я так и понял. Про этого медведя только и говорили, когда нас привезли.

 

Шакиров оказался замом начальника коммунально-эксплуатационной службы, это его орлы. Служба небольшая, но проблемная. Совсем недавно на подъёме Виталик стал свидетелем неприглядной картины. Неизвестно зачем Шакирова с утра занесло в кубрик, а там на втором ярусе какой-то дед из его подчинённых до самого построения дрыхнет. Шакиров хотел сделать вид, что не заметил и уже собрался уходить, но тут поймал на себе внимательный взгляд Виталика. Вернувшись к спящему, он потормошил того:

– Бормотов, давай, подъём.

В ответ только мычание, на что Шакиров повторил свою пока ещё просьбу:

– Бормотов, давай, подъём.

Мычание повторилось. Шакиров, теряя терпение, потянул одеяло к себе:

– Матрос Бормотов. Я вам приказываю немедленно встать!

– Пошёл корове в трещину, урод! Дай поспать, чё те надо? – Бормотов выдрал одеяло из рук мичмана и повернулся к нему спиной.

– Я приказываю встать!

В этот момент из-под одеяла вылетела пятка Бормотова и со шлепком впечаталась прямо в глаз Шакирова. Тот от неожиданности и боли отлетел в сторону и затылком угодил в угольник койки, что напротив. По сторонам заржали. Мичман, будто ничего не слыша, потёр глаз и выдавил еле слышно:

– Ну, сука, умоешься.

Выходя из кубрика, он позвал за собой Виталика. У дверей Шакиров остановился, потрогал глаз, поморщился и сказал:

– Ты там клыки просил. Вечером загляни ко мне в гостиницу.

 

16

 

Вон уже и узел связи. Виталик вытянул из кармана пачку папирос «Звезда», прикурил, пряча огонёк в пригоршне, глубоко затянулся, потом ещё раз. Покатал какое-то время в пальцах спичку и сунул её под коробок. Отчим когда-то учил: «Не кидай. Каждая спичка – день жизни». Глупости, конечно, но сначала Виталик решил, что лучше не связываться, а потом привык, теперь рука не подымается. Уже в тамбуре пахнуло гулянкой. Стукнул в двери, ждать долго не пришлось.

– Твою кочегарку, явился пропащий! – прокричал кто-то, пытаясь перекрыть застольный базар.

– Мужики, погодь! Чудо тряпошное нарисовалось.

За двумя соединёнными столами сидело человек пятнадцать приглашённых Чистяковым друзей. Среди них наблюдались не только погодки юбиляра, это немного удивило Виталика. На белой скатерти из простыней цивильная еда. Всё как на гражданке, даже тарелки фаянсовые. Одно выдаёт служивых – стаканы из офицерского салона не принесли, не получилось, поставили кружки. В чайниках, понятно, не чай. Виталика усадили за стол.

– Ну-ка, налейте першему маму корешу штрафную, – велел Чистый.

– Я не буду. Нельзя мне.

– Эт кто тебе такое сказать мог? У меня день рождения сегодня. Поздравить не желаешь? Или не уважаешь совсем?

– Поздравить могу, пить нельзя.

– Так, хорош канючить! Взял кружку – и маханул, пока по рогам не накатили, – влез в разговор Бреднев.

Виталик отхлебнул глоток колючей, как газировка, браги, постоял секунд пять и выпил налитое до дна. За столом одобрительно зашумели.

– Теперь слово скажи!

– Я не особо умею слова. С днём рождения. Чтобы домой поскорее. И там чтобы всё как надо. Чтобы не болел.

– Ладно, принимается, садись, закуси.

Виталик сразу заметил Олейникова, тот сидел рядом с Чистым. Уговор не касаться украденных из мастерской вещей пока соблюдался, но Олейников знал, как стремительно всё меняется, когда люди выпивают. Репей, засохший вроде, одним крючочком зацепится, потом вторым, а там, глядишь, и не отодрать вовсе. Так и здесь – слово за слово: поначалу как будто в шутку в общий гам вплетается чей-то тонюсенький красный лоскуток недовольства, потом ещё и ещё, и вот всё вокруг красным-красно, и кто-то орёт, выпучив глаза:

– А я хочу знать, почему эта падла...

И тут же хотят все. Только двое не хотят, они сидят молча. Чистому совсем не нужны разборы полётов в ночное время. Олейников знает, что нет вины Виталика в пропаже. Наслушавшись пьяных базланий, Чистый встал из-за стола и тихо начал:

– Я сам разберусь. Можно?

Последнее слово прозвучало так внушительно, что в комнате повисла тишина. Чистый, сделав знак Виталику, направился в сторону внутренней двери. Знакомое помещение, Виталик здесь уже бывал. Это холодный бокс. Влево – аккуратный гальюн, вправо – небольшой коридорчик и что-то похожее на дверь. В боксе связисты устроили спортзал и, несмотря на холод, занимались почти каждый день. Гантели, диски и гири стояли вдоль стены, рядом стопка рабочих рукавиц. Это чтобы не жечь руки ледяным металлом. Тут же турник. Его перекладиной служит толстый лом, одною стороной укреплённый в скобу на стене, другой – к стойке из сосновой подтоварины. Там и расположились для беседы. Виталик у стены, Чистый, опираясь одной рукой о перекладину, под турником.

– Что, поговорим?

– Я не виноват.

– А кто-то тебе предъявлял? Не виноват он.

Чистый пристально смотрит в глаза визави, делает выпад правым плечом, почти коснувшись Виталика, и, хмыкнув, продолжает:

– Да не дёргайся, бить не буду. Ты, наверное, возомнил, что я тебе завидую, самоцвет ты наш? Ну, обломал ты мне последнее полугодие своими виршами, и что с того. Меня и без гитары уважают, как видишь. Это даже хорошо, что так. Знал бы раньше, бисера не метал. А к тебе претензий нет, не рассчитывай. Я по молодости такой же бурый был. Мне по дощечке ходить – как серпом по яйцам: щекотно.

– Тебя так же гоняли?

– Не, не так. Каждого по-своему. Ты же других не видишь, тебе и кажется, что ты один такой разнесчастный. Меня на пекарню определили тогда. Видел там в печи каруселька? Хлеб должен со всех сторон пропекаться, вот его и крутят. Забудешь провернуть – пригорит с одного боку. Вот и меня так же крутили. Без остановок. Пекарня большая. Работа всегда найдётся. Знаешь, что я понял? Хорошо на службе тем, кто прикидываться может. Только не дураком, упаси бог. Серединку надо выловить. Дурака забьют, зачморят. Ещё хуже умникам. В общей массе они торчат, как цветы из дерьма. А дерьму ой как противно, когда что-то выше него, да ещё и воняет по-другому.

Дверь распахнулась, и кто-то позвал:

– Давай к столу, Андрюха. Дай ты ему в грызло – и пошли.

– Сейчас иду. Дверь закрой. Ты сам виноват, что с тобою так обращаются. Мозги включай, а не умничай. Во вторник гальюн до скольки долбил? А мог поспать, но в роту под утро зашёл и лыбишься. Какого лыбишься? Логика простая: цветёт, значит, ещё силы есть, за день не устал, пользы мало принёс. В пахоту, не хрен лыбиться. Другой в десять раз меньше тебя сделал, а ноги тащит еле-еле, морда кислая, плечи опущенные. Вот-вот сдохнет. Кто умнее?

Чистый в течение всего разговора звучно постукивал друг о друга подушечками ладоней. На последнем слове он резко ударил по подтоварине, бревно скрипнуло, и лом, вылетев из скобы, всем весом пришёлся ему чуть выше левого виска. Чистый сделал удивлённые глаза и рухнул как подкошенный. В эту же секунду распахнулась дверь из комнаты, где гуляли. Кто-то рванул в сторону гальюна, но, заметив несоответствие в положении тел беседовавших, остановился на полдороги.

– Мужики, эта сука Чистого грохнула! Мужики! — заорал он благим матом.

В проходе образовалась пробка. Косяки едва сдерживали напор, выплёвывая в бокс одного за другим захмелевших гостей. Трое бросились к Чистому, они тормошили пострадавшего, тёрли ему уши, кто-то уже сбегал за водой и брызгал изо рта, как это делают при глажке вещей. Остальные гуртом навалились на Виталика. Накачанные связисты били жёстко. Первым ударом Виталика подкосило, он грохнулся на пол, сворачиваясь калачиком и зажимая лицо руками. Сначала его пытались поднять, но поняв, что это не получится, стали валтузить ногами куда попало. Удары сыпались, не переставая, минуты три. Руки ослабли и уже не закрывали лица. Поясница, самое открытое место, с хрустом проминалась под каждым пинком, выдавливающим из обмякшего тела хрип. Никто не слышал орущего Олейникова. Тот оттаскивал от Виталика то одного, то другого из мстителей и со страшным лицом выталкивал их из бокса. Чистый начал приходить в себя. Поняв, что творится вокруг, он стал подавать знаки крестовым движением рук, чтобы сотоварищи остановились. Прошло ещё минуты три, прежде чем бойня прекратилась.

– Вы что, кто просил? – прохрипел Чистый, – Домой не хотите? Завтра нас. Придурки. Лом сам упал.

– Какой лом?

Только сейчас толпа разглядела лежащий на полу лом.

– Как он мог выскочить?

– Да я сам. Ударил по бревну со всей дури, не рассчитал. Ни при чём он.

И снова повисла тишина. Отдышавшись и немного протрезвев, гости пошли обратно к столу. Только Олейников остался рядом с Виталиком.

– Как ты?

– Живой.

– Так, сейчас пойдёшь… Идти сможешь? Пойдёшь спать. Завтра день покажет. Всё равно уже ничего не поправить. Как вышло, так вышло. Может, проводить?

– Не, сам. Сам.

– Тут второй выход.

– Да. Сейчас. Спецак.

Разгорячённое тело ещё не поняло, что не так, и пока слушалось хозяина. Виталик надел принесённый Олейниковым спецпошив, нахлобучил шапку и побрёл в ночь. Где-то надо было отлежаться.

 

17

 

Ушибы давно зажили, гематомы рассосались, обидчики прощены. Надо служить дальше. Вставать в строй, маршировать на плацу, грести дерьмо, ходить в наряды. В этот раз на камбуз. Уже распределённые по местам нарядчики перебрасывались анекдотами, когда Олейников (он заступил дежурным) негромко приказал:

– Старший матрос Дорошко, ко мне.

– Есть! Ого, что это тебя колотит? – обратил внимание Виталик.

– Поедешь получать продукты вместо меня. Вот накладные. Я всё. Расписался. Не думал, что так бывает. Два часа назад был нормальный, а тут температура какая-то.

– В санчасть?

– Ну да, сейчас только дежурному доложу.

Он вышел в холл и, подойдя к судовому телефону с надписью ТАС, снял трубку с широким раструбом.

– Разрез, дежурного. Товарищ капитан-лейтенант, это Олейников, у меня тут резко подскочила температура. Общее самочувствие? Сутки – нет, не выстою. Да, есть, у меня в наряде старший матрос Дорошко. Да, я тоже так решил, вот, звоню доложить. Сейчас передам. Дорошко! – он отвёл трубку в сторону и подождал, когда Виталик приблизится, – дежурный, тебя.

– Старший матрос Дорошко по-вашему приказа… Есть, есть. Буду стараться. Хорошо. Простите, есть.

– Ну?

– Всё, двигай, лечись.

– Сначала в овощной, здесь рядом. Забросишь картошку, а потом дальше. И смотри там. Не щерься. Они свои, когда в курилке у тебя папиросы стреляют. Следи, чтобы точно по накладным, пересчитывай, не стесняйся. Собьют – пересчитывай по новой. Ну, держись. И постарайся пошустрее, бурашек обещали. Держи краба. Позвоню.

Виталик впервые оказался в ситуации, когда должен был распоряжаться кем-то, а тут ещё и своими. Размышлять было некогда.

– Наряд, стройсь!

– Ты чё, хи-хи?

– Отставить хи-хи. Построиться.

Похоже, вид у Виталика был подобающим ситуации, и это заставило друзей выстроиться в шеренгу.

– Матрос Олейников заболел. Дежурным по камбузу назначили меня. Так вышло, я для этого ничего не делал. Прошу вас по дружбе, не подведите. Нас на одного меньше, значит, работать каждому придётся немного больше. Справимся?

– Да, да.

– Не понял.

– Так точно!

– Двое со мной. По желанию. Остальным принимать объект. 

За всем этим со своего трона у плиты наблюдал старший кок Ахалая. Виталик отправил помощников в ожидающую давно машину, а сам подошёл к коку.

– Дежурным буду я.

– Харашё, зема.

– Народ, двери за мной!

Картошку загрузили быстро. И на камбуз доставили вовремя, как раз подошли чистильщики. Пока ехали до продовольственных складов, Виталик вспоминал, как первый раз их отправили на картошку.

Поочерёдно каждое подразделение выделяло людей на чистку. Занятие это муторное и предназначалось только для молодых.

– Так, караси, вам в овощной цех. Во-он те двери, видите? Вперёд! – встретил их один из помощников кока Фёдоров. – Заходим. Чистить аккуратно и экономно. Нарядчики вам уже помогли, лагуны* приволокли. Чищеную – в них, очистки – в ящики. Раньше кончите – дольше поспите. Вопросы есть? Ножи – вот. Что тебе?

– Один вопрос. А это что?

– Картофелечистка. Тут вот в неё встроена центрифуга с абразивным напылением. Кидаешь с килограмм, немного воды, врубаешь, всё это вращается, и картошка очищается.

– А мы тогда зачем?

– Это второй вопрос. Всё, закрываю. Закончите – стучите.

С другой стороны клацнул тяжеленный засов.

Десять ящиков картошки на пятерых – это не так уж и много. Правда, только при условии, что все имеют хоть маломальские кухонные навыки, привитые мамой. На деле кто-то просто сидел, тупо глядя на нож, кто-то ковырял дырки в безответном овоще, кто-то строгал картофелину, как палку. Чистили только двое. Приученный с детства к жёсткой экономии, Виталик счищал кожуру тонкой лентой, падающей длинным серпантином под ноги. Димка Попов был более рационален. Он срезал слоем потолще, время от времени посматривал на Виталика и качал головой. Одна, вторая, третья. Бросая в лагун с водой десятую, он позвал:

– Виталь, чё фигнёй маешься? Толще срезай и не выпендривайся.

– Привычка, – вытирая нос тыльной стороной ладони с зажатым в ней ножом, пояснил Виталик.

– Так до утра – с привычкой… – Димон не стал договаривать, а кивнул в сторону ящиков. – Короче, орёлики, уравниловка отменяется. Каждому по два ящика – и без обид.

Он подтянул к себе два ближних и, как ни в чем не бывало, продолжил чистку.

– Кеша, расскажи историю. Про эту, про девку в белом.

И Кеша в который раз со всеми подробностями начал брехать, как они с другом были в деревне у другого друга, а там незадолго его знакомая от невыносимой любви к этому другу упала в воду, и её не спасли никак. Как они ехали на «Вятке» (это мотороллер такой, втроём кое-как втиснулись) через лес, а там на спуске кладбище. Как вдруг с могилы той девушки поднялся белый столб и айда на них. Как они дали не то дёру, не то сёру, а вернее, и того и другого. Короче, ужас. Друг тот поседел в семнадцать лет, другой друг, с которым к другу приехали, стал заикаться, а над Кешей судьба сжалилась и послала его в мир всю правду о случившемся рассказать, с подробностями, как было, вот вам зуб, что он и делает.

Поржали. Кеша, конечно, обиделся, сами же просили. Время летело – картошка не убывала. Глядя на тающее содержимое ящиков Димона и Виталика, остальные стали присматриваться к тому, как это у них получается, пробовали повторить, и мал-помалу пошли в гору.

Виталик распрямился. Выходя из кучи очисток, образовавшейся вокруг, он глянул на ожидавшего у двери приятеля. Тот в нетерпении переминался с ноги на ногу и знаками поторапливал Виталика. Затёкшая спина ныла. Давала о себе знать по-идиотски полученная травма. Прошлым летом после пилки выловленных по разливу брёвен пошли искупнуться в Волушке — недолгой протоке между Уфимкой и Белой. Туда летом загнали баржу, гружённую пиломатериалом. Местные пацаны соорудили на ней простую конструкцию из доски для ныряния с высоты. Доска хорошо пружинила и помогала подлетать выше. А тут свои девчонки, и Лёля тут. Хочется же показать, какой ты молодец. Ну и показал. Воткнулся в воду до половины, остальное по инерции на излом. В спине что-то хрустнуло. Ладно недалеко от берега, на руках выплыл. Вот и болит до сих пор так, что другой раз в строю не устоишь.

Постучали. Тишина. Постучали ещё. За дверью послышались шаги.

– Готовы что ли?

– Да, двое.

– Не ломиться. По одному выходим.

Первым, держа на вытянутых руках ящик с очистками, двинулся Димка. Едва он ступил за порог, дверь за ним захлопнулась. Было слышно, как что-то с шумом упало, и раздался дикий хохот. «Похоже, поскользнулся Димон. Что ржать-то, бывает». Дверь заскулила на несмазанных петлях, открывая Виталику полный обзор: Димон ползает, собирая просыпавшиеся очистки в ящик, несколько дедов вдоль стены с нескрываемым удовольствием наблюдают за происходящим. Огромный грузин в поварском колпаке с толстым, покрытым глубокими порами носом стоит в стороне, убрав руки за спину, и ласково улыбается. «Встречают», – решил Виталик. Он сделал шаг, потом второй, дверь сзади с грохотом закрылась, и грузин пропел:

– Давай, дарагой, падхады. Камнэпадхады.

Виталик, излучая ответное чувство, шагнул в сторону кока, но на полпути его остановила увесистая боксёрская перчатка. Это её прятал за спиной улыбчивый грузин. Ящик в одну сторону, Виталик – в другую. В глазах круги, в ушах звон. Едва сознание прояснилось, он попытался встать, но тут же получил пинок в зад. Когда расквашенный нос Виталика ткнулся в ящик с очистками, деды заулюлюкали от счастья. Это очень весело. Правда. Веселее ещё не было, но это только пока. 

Грузина звали Ахалая. Старший матрос Ахалая всякий раз, подходя к телефону, чётко рапортовал: «Майор Ахалая слющает». Не полковник, не адмирал, а всего лишь майор. Может, поэтому и прощали? Честно говоря, грузином он был таким же, как майором. Мингрелы, конечно, живут в Грузии, но грузины ли они? Позже, узнав, что Виталик родом из Кутаиси, Ахалая привечал его как мог.

– Зема ты моя. Ждал грузин прыдёт – зема будет. Домой скоро, ти одын и не грузин. Прыходи сегодня, лобио прыготовлю, мяса пожарим, оджахури делаем, – он щелкал пальцами левой руки, выпячивал нижнюю губу и закатывал глаза, – палчики аблыжиш.

 

18

 

Получили и погрузили продовольствие. Пока сверялись с накладными да таскали ящики и мешки в крытый брезентовым тентом ГАЗ-66, со стороны сопок потянуло свежачком. Так обычно начинались метели, именуемые на Новой Земле «вариантами». Кто-то из служивших раньше сочинил забавный стишок:

Вариант – вопрос не праздный,

Вариант бывает разный.

Например, пурга и ветер –

Вариант с названьем третий.

А усилилось ветрило,

Бьет о стены головой,

Лупит с фронта, с фланга, с тыла –

Вариант уже второй.

А когда на ГТСке

Заблудился интендант,

Это значит – на повестке

Самый первый вариант...

С ноября по май при ухудшении погодных условий здесь вводятся некоторые ограничения. Штормовая готовность и действия личного состава в этой обстановке определяются специальными приказами. Упрощенно это выглядит так: если сумма абсолютных цифр температуры воздуха и скорости ветра от 36-ти до 42-х единиц, то вводится штормовое предупреждение: третий вариант. От 43-х до 45-ти – то второй, 46 и более – первый. Штормовая готовность на единицу ужесточается, если видимость не превышает двухсот метров. При порывах во время первого и даже второго варианта видимость может снижаться до пяти метров. Проще говоря, белая стена. Ветром срывает со строений шифер и носит над головами наподобие воздушных змеев. В отсутствие видимости опасность встретиться с летящей смертью возрастает многократно. Как нитки, рвутся провода там, где их ещё не спрятали под землю. А таких воздушных линий много, и, значит, по окончании метели электрики, обвесившись мотками проводов и «когтями», отправятся восстанавливать нарушенное электроснабжение, а радисты – связь. 

 

– Я поеду с грузом, а вы напрямую. Там наши зашиваются. Давайте без глупостей только, по сторонам потом.

– Да ладно тебе, понимаем.

– Погнали, – обратился Виталик к сидящему в кабине Андрюхе Неизвестному, захлопывая за собой дверцу.

Дорога шла по кругу: склады, автопарк, узел связи, караулка, старый, потом новый штаб, клуб, поворот на камбуз. После того как напротив узла связи выскочили на центральную, по дороге стали попадаться перемёты. Ещё с вечера в широкие прогалы между строениями начал устремляться ветер. Сюда он нагонял сорванный с места лёгкий, не слежавшийся снег. Но это было несколько часов назад. Сейчас мело по-настоящему, и перемёты росли на глазах. Если через первые на повороте хоть с трудом, но проскочили – у старого штаба заякорились наглухо. Виталик выскочил из кабины и тут же по колено провалился в уже не рыхлый снег.

– Андрюх, айда, покрути!

– Отойди чуток!

Сидели плотно. Даже такой не знающий преград аппарат может забуриться. И «прокладка» правильная, а вот хрен, ни с места. Дуть не переставало. Виталик полез обратно. Наступив одной ногой на почти уже занесенную подножку колеса, он распахнул дверь и ввалился на место пассажира.

– Что делать будем?

– Пока стоим. Смысла дёргаться не вижу. Полезем на улицу – замёрзнем.

– Согласен. И груз без присмотра не бросишь, – пробурчал вконец расстроившийся Виталик.

– Да ладно, не в лесу. Закуривай, – Неизвестный протянул пачку «Арин-Берд», немало удивив этим Виталика.

– Ух ты! По какому празднику банкет?

– Презент. Кури, какая тебе разница? Я вот думаю, на «шишиге» запороться – стыдоба. Кому сказать, засмеют. Это же танк. Его лепили только ради проходимости. Из-за этого такая удобная кабина. Сидим на моторе. А вот этим я скорости переключаю, видишь где, чуть ли не в жопе. Восемь цилиндров, жрёт, как бешеный слон, везёт едва две тонны, а куда? Зато колёса не по росту, подкачка, блокировка… Блин, осёл! Блокировка.

Поздно. Если бы сразу. Был маленький шанс – и тот упустили. Виталик попытался толкнуть дверь, но она не поддалась. Ага, пакует. Через десять минут ветровое стекло с пассажирской стороны начало прикрывать прибывающим снегом.

– Весело.

– Найдут, мы же на дороге, – Андрей потянулся и зевнул, точно ничего не происходило.

– Нас на камбузе ждут, завтрак сорвём, – изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие, проговорил Виталик.

Становилось по-настоящему страшно. На ветровом стекле свободной от снега оставалась узкая полоска в самом верху. А «шишига» не низкая. Вдруг что-то дёрнуло сзади. Андрюха быстро завёл, воткнул блокировку и при следующей потяжке мягко надавил на педаль газа. С третьей попытки вылезли на свет божий, вернее, в темноту ночи.

Всё это случайности. В жизни многое происходит именно из-за них. Кто-то упрямо утверждает, что они закономерны, но какая, в сущности, разница. Главное, чтобы в нужное русло, хотя кто его знает, нужное оно или нет. Об этом можно долго и бесперспективно спорить, уводя рассказ не туда. А произошло следующее. После погрузки в кузов прошмыгнул возвращавшийся откуда-то матросик из автопарка. Может, когда Виталик нарядчиков отправлял, закрыл собою боковое зеркало так, что Андрюха чужого не заметил? Может, просто подошёл точно сзади, где его никто не мог увидеть. Теперь без разницы. Оставались бы свои в машине, такого не произошло. Но что лучше и когда лучше, это ещё думать надо. В общем, сразу на повороте возле автопарка не спрыгнул, замешкался. Прыгнул позже и, возвращаясь, повернулся по инерции посмотреть на уезжающую попутку. В это время «газон» и въехал в перенос по самое не хочу. Его рассказ о случившемся дошёл до дежурного по автопарку, и тот незамедлительно поднял ГТТ и снегоочиститель. Спереди объехать не получилось, зацепили и дёрнули сзади. Без лопаты не обошлось. К тому времени тент шишиги торчал из снега уже наполовину. Метель не закончилась, а продукты на камбуз доехали в сопровождении снегоочистителя и ГТТ вовремя. Ночь первого дежурства начиналась весело.

Двери открыл Мишка. Неожиданно. Лицо его, исхудавшее и осунувшееся, поплыло в какой-то старушечьей масляной улыбке.

– Ви-та-ля. Слыхал, слыхал, заходи.

– Как вы тут?

– Запахиваемся. Сам увидишь. Иди, перекуси, там Ахалая приказал тебе мяса пожарить.

– Ни фигасе, почести.

– Давай, давай, давай, давай, – зачастил Мишка, – пока горячее.

– Не, сначала расставлю своих. Три минуты ничего не решают.

– Из наших ты первым в дежурные. Блин.

– Кончай, да. Я что? Не заболей Олейников, дрючил бы сейчас центральную палубу, как миленький.

– Ты чё, не врубаешься? Отстоишь сутки как надо, простым нарядчиком больше не поставят. Давай, – Мишка сжал кулак, – мы за тебя. Потом к плите сразу. Ну, правда, остынет всё.

Из варочного цеха сначала совсем тихо, потом нарастая, послышался голос Ахалаи:

– Биджё, биджё, биджё, биджё, бидж-ё-о!

Мимо пролетела тень.

– Ну да, – предвосхищая вопрос, кивнул Мишка, — Джура. Ахалая его так зовёт – Биджо. По-нашему, мальчик. Я, честно говоря, не понимаю, как он его слышит. Там, где мы спим, вечно гудит мотор. Во-от такущий, – он развёл руками, – ухом к нему. А ещё по лестнице под самый потолок. Не понимаю.

– Ладно, я сейчас.

– Заболтал, понимаю. Ну, ты веселей, ага?

Когда все разобрались по наряду и уговорились при любой возможности помогать друг другу, Виталик потопал к плите, где его уже ждал Ахалая.

– Зема, давай пакушай. Садысь, гаварыть будим. Как мама? Как дома?

– Нормально, спасибо.

– Мне мама письмо писал. Этот году виноград очен, очен много. Сладкий. Арэх много. Чурчхел делали, вино.

Ахалая замолчал, уставившись в одну точку и сидел так с минуту. Когда он снова посмотрел на Виталика, в его глазах блеснули слёзы. Он сощурился, выдавил их и куда-то в пространство произнёс:

— Домой надо. Всё, здес устал.

Виталик молча слушал и с удовольствием ел, подцепляя вилкой с противня одну за другой тонкие лепёшки мяса, обжаренные с луком.

– Туда квацарахи нада, – показал на мясо мингрел, – будет совсем харошый. Думаешь, Ахалая всегда такой? Неправилна думаешь.

И кок рассказал, как ему доставалось, когда он попал на камбуз после карантина. Так же, как и Мишка с Джурой, он не имел своего места и койки в кубрике. Спал когда и где придется, не покидая этих стен целый год. Только в баню и обратно. Колесо, в котором его закрутила судьба, не останавливалось ни на секунду. Хотя нет, один раз в первый год отдохнуть удалось. Пришли и сказали: всё выключить, камбуз закрыть – и на БДК. Тот уже стоял, пришвартованный к пирсу. Три дня – и обратно. Но для грузина эти дни показались бесконечно длинным отпуском. Счастье в своём самом высшем воплощении. Вернулись – и снова его гоняли по камбузу день и ночь, обзывали жирным кабаном, заставляли резать, рубить, шинковать, перебирать, чистить котлы, противни, лагуны, прислуживать всякой швали, да мало ли что ещё. Нечеловеческие нагрузки не делали его меньше, был он не толстым, а большим. Похудел страшно.

– Выдишь Биджо? Он таджик. Кожа томный. Выдишь, под глазом всё томный?

Джура исхудал так, что казалось, вместо лица у него череп, обтянутый пергаментом. Круги под глазами тёмно-коричневого, практически чёрного цвета, губы синие. Старик да и только. Завидев Виталика, он улыбался беззубым ртом, что делало его физиономию ещё страшнее и старше.

– Мой лицо так же был. Рука, нога – синяк виезде. Бил весь, кто бил, страшно. Весь, кто хадил камбуз. Злой люди.

Разговор прервал Мишка:

– Завтра макароны по-флотски на обед. Тараканов полно.

– Что ти хочеш? Я тибэ гаварыл – прывыкай хозяином бить? Давай, давай, – он показал Мишке рукой, чтоб тот уходил, но Мишка продолжал стоять. – Давай, гавары.

– Тараканы могут в макароны залезть, командиру попадёт – нехорошо будет. Надо продувать.

Лицо Ахалаи точно окаменело, одна только правая рука показывала некоторые признаки жизни. Потирая большой палец о средний, точно пересчитывая невидимые купюры, кок сидел какое-то время на своём месте. Вдруг глаза его ожили, он встал и направился мимо паровых котлов в центр варочного цеха.

– Маладой! Висе ка мнэ!

Виталик дёрнул Мишку за рукав белой куртки.

– Ты чё надумал? Времени и так мало. И наколка эта с бородой, кто не знает?

– Ладно тебе, не кипятись, недолго. Там только два ящика. Этот, Виталя, с гор спустился за солью. Его поймали – и сюда.

   Пока нарядчики подтягивались на зов кока, тот ногами вытолкал в свободный проход ящики с макаронами. Поманил пальцем пробегающего мимо с пустым лагуном Джуру и забрал посудину, поставив её тут же.

– Вэсь макарон прадут.

Пацаны прыснули со смеху, но послушно уселись у ящика, потянули по макаронине и сделали: фу-у. Взяли по следующей и повторили. Ахалая начал нервничать. Когда очередь дошла до третьей макаронины, он оттолкнул одного из нарядчиков в сторону, захватил целую охапку, поднёс ко рту и шумно дунул.

– Ви так до утра будэте, – он сделал рот трубкой, – фу,фу. Работайтэ.

С чувством выполненного долга Ахалая вернулся к плите и занял своё место.

– Всё нада учит. Глупы такой карас.

 

19

 

К середине ночи основные работы по камбузу были выполнены. «Сливки общества» после вечернего чая расползлись восвояси, на плите, пыхтя, томился утренний гуляш. Ахалая для верности окинул взглядом собственные владения и потянул Виталика в офицерский салон, где вестовой уже накрыл для них стол. С самого вечера случайный дежурный чувствовал себя не в своей тарелке. Вот и сейчас. Подавальщику офицерского салона осенью на дембель, однако салаге прислуживает. Ахалая уйдёт, а с этим ещё полгода разбираться. Хорошо, если не злопамятный. Перекусили. Крепкий чай, бутерброд с маслом и варёной сгущёнкой, печенье. Ничего особенного.

– Тибэ спат нада. Пайдёш где мая пастел. Я днём.

– Да ладно.

– Абидиш. Ти у меня, я тут хозяин, ти – гост.

Минуя варочный цех, порядком уставший за эти часы Виталик и сопровождавший его Ахалая услышали какой-то шум. Подойдя, они застали Мишку и Джуру спорящими на повышенных тонах. Мишка мясным топором рубил толстенную, в обхват, тушу трески и то и дело размахивал им перед самым носом недовольного таджика. Вслушались – ничего не поняли. Камни, вода, суп…

– Ви што? Вам работат надо. Ви што шумитэ?

– Плохо всё.

– Надо что-то делать, – начали наперебой оба скандалящих.

– Э-э, давай толка адин. 

– Дело такое, – начал Мишка, – какой-то водитель-урод, наверное, молодой (Ахалая кивнул, мол, не сомневаюсь) навозил воды с камнями.

   Лицо Ахалаи стало меняться, точно на него то и дело примеряли новые маски. Он почесал толстый нос короткими, похожими на сосиски пальцами и засопел в рыжие усы. Надо было принимать какое-то решение, а по этой части у кока всегда были проблемы. Пока он не видел, откуда и какая беда надвигается на его заведение. Вот эти двое, похоже, видят, а он нет. Надо же, как их это расстраивает. Обычно как два голубя, а тут надо же – топором машет.

– Где камни? – поинтересовался Виталик.

– В кране.

– Где?

– Кран открываешь – и вместе с водой камни.

– Я сначала не понял, что брякнуло, а потом вот, –Мишка протянул камень с перепелиное яйцо.

– Вот это? – засомневался было Виталик, но Ахалая, положив руку на плечо земляка, остановил его.

– Пагады, дарагой. Биджо, вазмы лагун и дурашлак и пашлы.

Вчетвером они подошли к главному крану. Джура подставил под кран алюминиевый лагун. Кто-то из нарядчиков, посланных Ахалаей, притащил стул, на который взгромоздился старший кок с огромным дуршлагом в руках. Он осмотрел присутствующих и заговорщицким шёпотом приказал:

– Аткирвай.

Когда лагун наполнился, а в дуршлаге не оказалось ни одного камня, Ахалая, высоко подняв левую бровь, посмотрел на Мишку. Тот развёл руками.

– Ну, в этот раз не попало, в следующий точно попадёт. Мне-то свалился, а вдруг в суп?

Риск был реальный. Офицеры питались из одного котла с матросами, и не только они. Хохлы-проходчики тоже столовались на матросском камбузе. Оскандалиться не хотелось. Это бы означало, что в первую, желанную партию на дембель Ахалае путь закрыт. Ладно.

– Зема, там спи, я тут парадку наведу. Нэ валнуйса.

Ничего не понимающий Виталик пошёл за Мишкой, изъявившим желание проводить дежурного в опочивальню Ахалаи, сам он дороги туда пока не знал.

– Я чёто ни черта не врублюсь, что за камни, как это вообще может быть?

– Да никак, – спокойно ответил Мишка, – достал он своей тупостью.

– Так вы это что, всё подстроили?

– Ну да. Мы ваще каждый день прикалываемся. По-другому отомстить не можем, вот и мудим. А чё, пускай сидит до утра, цедит.

– А поймёт?

– Кто, Ахалая? Конечно, поймёт.

– Не боитесь?

– Это Кавказ, Виталя. Он гордый, если даже и понимает, что мы его дурачим, виду не подаёт. Авторитет надо поддерживать. В этом он силён. Короче, спи. Всё нормально. Полшестого разбужу, к семи дежурный по части приходит проверять готовность и завтракает. К его приходу надо морду сполоснуть. Обязательно. Давай, потей, – Мишка подмигнул и растаял в погасшем свете.

Какое-то время Виталик лежал, размышляя о всяких случайностях, произошедших с ним за весь день, но усталость, та ещё, предыдущая, закрыла глаза и отключила сознание.

 

К завтраку всё было готово. Дежурный по части долго беседовал с Ахалаей, тот кивал головой, иногда вставлял пару слов и снова кивал. Виталик в это время обходил последний салон и, увидев проверяющего, подошёл с докладом, но тот остановил его на полуслове.

– Как вы, Дорошко, не сложно?

– Никак нет.

– Хорошо. Дорогу уже прочистили, – сообщил дежурный. – Никто из ваших не помёрз?

– Да не было никого, я их раньше напрямую пешком отправил. Разрешите просьбу?

– Да, слушаю.

– Матрос, который в автопарк сообщил, Брель. Его можно как-то отметить за… Ну, не знаю, бдительность что ли?

– Попробовать можно. Но не всё так просто. С какого перепуга он оказался у вас в кузове? Вы недосмотрели? Взыскание вам. Боец покинул расположение после отбоя. Дежурного по роте прикажете по головке погладить или как? Дежурный по автопарку принял правильное решение, но при этом не доложил о праздно шатавшемся по гарнизону военнослужащем. Можно расценить как покрывательство. И, наконец, дежурный по части, то бишь я, не предпринял в этом плане никаких мер. Поощрим одного, а с остальными что делать? Так-то, старший матрос, учитесь смотреть на вещи шире. Вы ему сегодня что-нибудь вкусненькое с собой заверните, и этого будет вполне достаточно. В вашем распоряжении камбуз, вот и поощряйте. Да, и от меня спасибо передайте.

Дежурный ушёл, оставив в голове ворох новых мыслей, требующих внимания, но времени на них пока не было. Около плиты что-то происходило. Виталик, ещё беседуя с дежурным, краем глаза заметил, что Мишка трясёт перед хозяином камбуза пачкой с какими-то специями. Ахалая – кок без образования, потому и слушает Мишанины бредни, стараясь извлечь для себя максимум выгоды. Дипломированного повара послушать не грех, пригодится – так думал он, а Мишка каждый раз отрывался.

– Сырой перец кладём. Он на складе годами лежит, ни вкуса, ни запаха. Ты же грузин! Как ты можешь неперчёную пищу есть?!

– Я пэрчу, – буркнул Ахалая.

– Это разве ты пэрчишь? – он открыл пачку и сунул под нос старшему коку. – Пахнет?

– Да, не очен. А как бит?

– Сушить.

Мишка бросил пачку на край плиты и пошагал в мясной цех делать заготовки на ужин. Он спиной видел, как Ахалая продолжает тупо смотреть на пачку перца, а внутренним слухом ловил скрип медленно проворачивающихся в голове кока ржавых колёсиков.

Поверхность плиты представляет собой плоский «стол» из шестнадцати квадратных элементов. Собранные для удобства в группы, они могут произвольно и независимо друг от друга регулироваться по температуре. Обычно плиту не выключают совсем, так элементы реже выгорают. Убавляют на минимум и оставляют. Это удобно. Можно всегда держать что-то тёплым – чай, гуляш, супчик, приготовленный для себя и гостей. Да погреться рядом, в конце концов. Ахалая взял с плиты пачку, поднёс к носу, вдохнул и выдохнул.

– Ни очен. Ни очен.

Он перевернул и потряс пачку над плитой. Сморщенные горошины раскатились по поверхности неровным слоем. Ахалая ребрами ладоней собрал их вместе, после чего прижал руки к животу, чтобы остудить.

– А-ха-ха ха-ха! Сичас сушим, будит пэрэц харашо. Генацвале, будет очин харашо, – запел старший кок.

Недавно Виталик поинтересовался у Ахалаи, что такое генацвале. Тот долго думал, потом ответил, что если перевести на русский язык дословно, это звучит неприлично. Но можно понимать, как «душа моя» или «возьму твою боль». Виталик ничего не понял из сказанного, но «душа моя» ему понравилось больше. Ахалая тем временем стоял у плиты и с улыбкой наблюдал за горошинками перца. Они начали оживать, немного кататься и слегка подскакивать. Если принять во внимание, что их было, по меньшей мере, сотни полторы, картина действительно завораживающая. Живая масса. Кто-то утверждает, и это можно принять, что всё неживое, согласно закону золотой середины, симметрично, живое – наоборот. А вот ещё вполне себе ничего определение: всё неживое предсказуемо. Действия, поведение, реакция живого непредсказуемы. Перец оказался живым настолько… Через пару минут горошины стали подскакивать на полметра и лопаться в воздухе, от чего всё пространство возле плиты моментально наполнилось горячей перечной пылью. Ахалая делал всё, чтобы затормозить процесс. Растопырив пальцы, он старался остановить полёт каждой новой перечной ракеты, но его рук явно не хватало. Надышавшись острой взвеси, кок беспрестанно чихал, из глаз ручьём лились слёзы, лицо сделалось пунцово-красным. Перечное облако становилось всё гуще, но он упорно продолжал ловить горошины на лету. Виталик зажмурился, зажал одной рукой нос, другой ухватился за поварскую куртку Ахалаи и потянул того от плиты. Перец буйствовал ещё с полчаса, потом всё улеглось. Промыв нос и придя в себя, Ахалая вернулся на своё тёплое место и позвал Мишку. Тот как ни в чём не бывало подошёл, поигрывая широким ножом.

– Слушаю, чиф.

– Гаварыш, сушит надо?

– Да, надо.

– Вот, – Ахалая протянул три пачки оставшегося перца Мишке, – суши.

Мишка взял пачки и, положив на плиту, пошёл восвояси.

– Ти куда? А сушит?

– Я положил сушить, чё ещё надо?

– А открыват?

– А кто говорил, что надо открывать?

 

20

 

Ближе к вечеру, сидя с хлеборезом у того в закутке, Виталик вдруг понял, что перед ним наконец открылась возможность исполнения давнишнего желания. Пока же Яцкевич доверительно рассказывал, как совершенно ниоткуда у него накапливаются избыточные продукты. Сахар поступал в узких вытянутых пачках квадратного сечения по четыре кусочка в ряд. Но был он не как на гражданке – прессованный рафинад, одинаковый как две капли воды, а колотый, разный по толщине. А так как положенное нормативом в граммах давно усреднили и перевели в кусочки, при абсолютно честной раскладке по кружкам в каждой пачке на дне оставалась пара рядов излишка. Раскладкой сахара и масла хлеборез занимался самостоятельно. За неделю набиралось пачки три. Когда сахара становилось много, приходили стройбатовцы и покупали его по договорной цене. С матросами он старался дел не иметь. У молодых денег только на сигареты, а у дедов хватало своих, менее затратных каналов снабжения. Совесть Яцкевича не мучила. Сахар он раскладывал честно, как предписано. С маслом дела обстояли не совсем так.

– Оно тоже экономится. Как честно ни дели, после штамповки остаётся. А офицерам я с прокладкой штампую.

Сами штамповки – это бронзовые втулки с клапаном для выдавливания. Выточены они так, что вес проштампованного масла соответствует установленным нормам: двадцать граммов в день для рядового состава, тридцать пять для командного.

– Не страшно?

– Не, я не толстую картонку кладу, от сахарной пачки. Грамма два, не больше. Но копится.

– Тоже продаёшь

– Ну да. На дембель-то надо. Приедешь домой – голяк. Только никому.

– Да ладно, тебе жить.

В своём Питере был Яцкевич известным фарцовщиком, хоть и молодым, но хватким. Крутился там так, что, даже попав на Девятку, остановиться не смог. Инерция – штука серьёзная.

Уходя домой, Яцкевич подарит Виталику настоящую кроличью шапку, купленную им в военторге специально для дружка, на память. И письма будет писать. Одно из них Виталик успеет получить. В него будет вложена фотография – Яцкевич на берегу Невы в обнимку со своей девчонкой, про которую много раз рассказывал. С обратной стороны размашистым почерком написано: «А здесь я немного поддатый и слегка прибуревший».

Хороший Коля пацан. Глядел на него Виталик, а думал о своём. Когда ещё представится такой случай? Он встал, извинился, мол, надо с Мишкой поговорить, и пошёл искать того по камбузу.

– Вот ты где.

– Отдыхать тоже надо. Основное сделал. Ты чё?

– Смеяться не будешь?

– Говори уже.

– Манной каши хочу.

– Ну и свари, манка там, рядом с мукой. Чё? А-а, да. Не бзди, это просто. Возьмёшь молока полбанки и тёплой водой разведёшь. Немного соли, щепоточку, манки – и всё. Да, будешь сыпать, медленно и помешивай. А там, как любишь, гуще, жиже. Виталь, я спать хочу.

– Ага. Понял. Будить или как?

– Или как.

Виталик нашёл всё необходимое – маленькую кастрюльку, манку, сгущённое молоко – и приступил к колдовству. Влил в кастрюлю на треть воды, добавил молока и тщательно всё перемешал. Когда молоко запенилось (ну прямо как настоящее), добавил веленую щепотку соли и начал всыпать манку. Делал он это аккуратно и сосредоточенно. Не то от усердия, не то от жара, идущего от плиты, на лбу проступили бусинки пота. Молоко в кастрюле ничем не напоминало знакомую с детства манную кашу, манки явно не хватало. Виталик продолжал подсыпать её, пока не почувствовал, что масса в кастрюле достигла привычной густоты. Тогда он отложил в сторону кулёк и стал помешивать варево. То, что находилось в кастрюле, как-то скоро начало пыхать пузырями и густеть. Сначала пришлось придерживать кастрюлю, чтобы та не крутилась вокруг ложки, потом ложка начала гнуться. На этом этапе всякий интерес к желанному продукту у Виталика истончился на нет. Он отодвинул кастрюльку на край плиты и, расстроенный, пошёл проверять, как дела в посудомойке. До ужина оставалось совсем немного. Когда он вернулся, у плиты стоял Джура и держал в руке ложку, оставшуюся в сваренной Виталиком каше. Содержимое вместе с кастрюлей висело на ней.

– Виталю, эта не каша, эта пирок.

Подошёл Мишка.

– Япона керогаз. Ну ты даёшь.

Все собрались посмотреть на кулинарное чудо. Стояли, ржали. Кто-то рассказывал свой случай с кашей, только гречневой, как она из-под крышки лезла. Виталик подошёл, взял кастрюлю и перевернул её кверху дном. Каша оставалась как припаянная. Он подержал её у себя над головой, потом перед собой, потом кто-то дёрнул за ложку. Каша монолитом выскользнула из металлического плена и шлёпнулась на пол. Тут можно приврать, что она при этом три раза подпрыгнула, но это был бы перебор. Два раза, не больше.

Мишка оказался неправ. Дежурить на камбуз Виталика больше не ставили. Не потому, что он не справился, на то были другие причины.

От автора:

Нельзя не коснуться трудностей, с которыми сталкивался каждый попадавший в наряд. Это и физическое, и моральное насилие над и без того ослабленными беспрестанным трудом и издевательствами молодыми людьми. Палуба, особенно в варочном цеху, быстро покрывается жирным налетом, смешанным с грязью разной природы. Мыли её с использованием концентрированной каустической соды. Только она полностью выедала жиры. Хранилась сода в металлических, наполовину разъеденных содержимым бочках в виде окаменелой розоватой тверди, выбивать которую приходилось топором. Пыль в лицо, в глаза. Действовать «сверхсода» начинала во влажной среде. Залитая холодной водой, она бурлила с такой силой, что переливалась через края. Вода при этом нагревалась чуть ли не до кипения. Работать с этим составом приходилось голыми руками. В помещении с повышенной влажностью каустическая пыль начинала со страшной силой жечь всё, на чём она оказалась. Посудомойка – ещё одно жуткое место. Никаких чистящих средств, кроме хозяйственного мыла. Это при том, что в приготовлении пищи использовались кулинарные, свиные и комбинированные жиры, отмыть которые с металлической, моментально остывающей посуды при вечном дефиците горячей воды было непросто. Приходилось перемывать по нескольку раз. Руки разбухают от воды, белеют и морщинятся. Здесь тоже после каждой мойки надо наводить порядок на палубе. Та же каустика. Руки после наряда вхлам. Никакого крема не предусмотрено. Небольшие ранки воспаляются. Нечаянные проколы, следы от заноз, царапины, порезы загнивают, раздувая пальцы. И это бы можно было вытерпеть, и терпели, не каждый день такое счастье. Но унижения на каждом шагу. Все, кто появлялся на камбузе, старались пнуть, ткнуть, обозвать нарядчика, обращались с ним как с животным. Безответным, безропотным, послушным. Как-то для работы в шахтёрском салоне прислали на камбуз солдатика из стройбата. Его забили так, что он потерял всякий интерес к жизни. День изо дня мордовали. На палубе перед раздачей в самом центре плиткой выложено что-то вроде квадрата. В него ставили бедолагу, нагибали и с разгона пинали в зад так, что тот улетал в свой салон, открывая двойную дверь головой. Казалось, что он только для этого и прибыл на камбуз. Били, конечно, не матросы. Свои приходили, сапоги. Сколько мальчишка сотрясений заработал, один бог и знает. Весь в синяках и ссадинах. Никому не надо. И ведь не заступишься. Правда, кто-то из матросов, в конце концов, не вытерпел, доложил командиру. Прекратилось зверство. Пацана, помнится, комиссовали.

 

21

 

Как всё-таки не похожа эта весна на те, что ты с нетерпением ждал и встречал все предшествующие восемнадцать раз. Хотя на календаре уже пробился апрель, для Новой это и не весна вовсе. Там, дома, на Урале, в это время, как говаривал балагур отчим, щепка на щепку лезет, а тут... Снег по-прежнему такой же хрусткий, белый, воздух ещё совсем зимний, морозно-стерильный. Но всё равно что-то вокруг стало другим. Может быть, ветер чуть-чуть помягче? Солнце. С его появлением как-то сразу поменялся мир, сделался цветным и более реальным что ли. Темень, хоть и нехотя, но отползает восвояси. День мало что совсем короткий, но уже – день, от чего внутри всё мурлычет, теребенькает и радуется. Природа берёт своё, и вот безвыходные, казалось бы, лабиринты вчерашних ночных переживаний рушатся, глухие тупики раздаются, уступая дорогу свету.

На льду пролива то тут, то там стали появляться непривычные глазу тёмные точки. Остановись ненадолго, всмотрись внимательнее – и увидишь, что они шевелятся. Нет, это не с глазами что-то. Это нерпы просасывают себе полыньюшки и выбираются погреть лоснящиеся бока. Охотники из офицеров, пользуясь моментом, промышляют полусонного, изнеженного долгожданным теплом зверя. Только те, правда, у кого есть разрешение. Зудящего пристрастия к этому делу и охотничьего оружия мало. Шмалять по безобидным тварям из чего ни попадя никому просто так не позволят. Тем же, кто честно выходит за добычей, нужны даже не ценные шкуры, а вонючий нерпичий жир, вернее, сало. Его срежут с туш неровными кусками и закатают в бочки, чтобы следующей зимой было чем снаряжать капканы на песца. Шкуры круто посолят, а мясо бросят собакам. Эти друзья здесь в особом почёте. Из домашних животных на Девятке, кроме них да свиней по клетушкам, и нет никого. Со свиньями всё понятно: их рано или поздно без всякой жалости съедят. А собаки, обласканные и выкормленные общими усилиями, вырастают тут в настоящих монстров-полутёлков. Сильные и выносливые в деле, но совершенно невостребованные в повседневной жизни посёлка, они мотаются по гарнизону по своим собачьим делам, ни на кого не обращая внимания. Ссорятся, любятся, живут, короче, себе в удовольствие и поступают на собственное усмотрение. Спят в тепле. Гнать псину под открытое небо вроде грех, кто на такое осмелится. Однако при этом кто-то, похоже, внимательно следит за поддержанием численности собаконаселения, а иначе бы разрослось оно до невероятных размеров. Делается это незаметно для сердобольных человеков. Не видел – утверждать не станешь, да и права такого не имеешь. Ну, всем вроде хорошо, значит, хорошо, пусть так и будет.

В один из дней в дверь мастерской при штабе уверенно стукнули. Олейников с порога выпалил:

– А мы мразь-то вычислили.

– Что за мразь? – не понял Виталик.

– Ту, что обчистила нас. Крыса падлючая.

– Серьёзно?

– А то. Никогда и не подумаешь. Да ты его лучше меня знать должен. Он как прописанный здесь отирался.

– Кто здесь только не отирался. Из наших?

– Не-а.

– Да ты чё, ваш?

– И не наш. Из караулки, хлыст прикомандированный, жучара. Одногодичник после вышки.

– Захар? Да не может быть!

– Ещё как может. Случайно нашли и вещи мои, и ещё кое-что. Меченое было среди всего, а он просмотрел, Захер твой.

– Какой он мой?! И что теперь будет?

– Будет? А ничего не будет, по крайности, хорошего. Хотел парадку – получи и распишись! Всё остальное мы у него забрали. Месяц остался. Вот и будет в том, что есть, уголь каждый день таскать. Стираться не дадим, мыться не дадим. Так домой и рванёт – при параде, блин дырявый.

– Зря меня тогда на связи.

– Зря? – взгляд Олейникова стал чужим. – Думаешь? Может, ещё извиниться перед тобой? Ты много-то о себе не мни. Получил за дело. Не за это, так за другое какое. Ангел нашёлся. Крылышки покажешь? А я-то думал, у тебя мозги поправились.

Он помолчал какое-то время и уже привычным голосом добавил:

 – Ты салабона в себе не держи. Мы завтра уйдём, тебе от следующих отбиваться. Или хочешь всю службу по-чёрному? Так что давай без этих вот обид. Если б даже и твоя вина была, я бы простил. Правда.

– Я тут песенку тебе слепил, – прервал повисшую паузу Виталик.

– Так вот и мне?

– Ты же один женатый, а там строчки есть: «Только будем мы уже в постели с нежною и ласковой женой».

– Ну да. А вначале-то что?

– Вот уже прощаемся с Девяткой, сердце как-то радостно стучит. Вертолёт выходит на посадку. Через час увидим Рогачи.

Виталик промурлыкал всю песенку. Олейников внимательно выслушал, потом покачал головой.

– Не, неправильно. Убери те строчки про постель. Надо про ребят. Только будем мы уже с друзьями… вспоминать… Ну или что-то вроде этого.

– О службе непростой.

– Во, во.

– Там немного нескладно получается. Им ещё пройти через метели, драться с разъярённою… метели-постели…

– Это не главное, – перебил Олейников, – главное, чтобы дружба. Чистому показывал?

– Он что, критик? Белинскай?

– Да нет. Песенка вроде ничего так. Он бы, я думаю, тоже пел в компании. Жалко?

– Да брось. Я что, похож на жмота?

Вот как будто бы и прояснилось, а на душе всё равно что-то не очень. Может, и вправду виноват Виталик, что вышло так, а не по-другому? Привадил он Захара или тот сам намеренно усыплял бдительность умотанного дедами портного? Как поймёшь? Хороший вроде парень, начитанный, незаносчивый. Приходил, рассказывал всякие истории, расспрашивал как да что, интересовался, ничего не просил шить. А что ещё надо, когда все вокруг считают, что ты им по гроб жизни обязан, в этом твоя суть и истинное предназначение? Пару добрых слов да внимательное молчание. Всем этим Захар умело распорядился, настроив Виталика на нужную волну и заставив его поверить, что рядом настоящий и понимающий друг-товарищ, на которого можно не только надеяться, но и положиться в трудную минуту. Ага, куда там. Учись, салабон, видеть второй план за кадром. Только как такому научишься? Тогда от всего мира надо отгородиться цепкой колючей проволокой недоверия, а так и дня не проживёшь.

Однажды под вечер, забежав на минуту, Захар задержался. Он рассказывал о чём-то, ходил по мастерской, широко жестикулировал, пока не остановился напротив ящика, в который Виталик складывал остатки ткани.

– Что за хлам? – спросил Захар и, не дождавшись ответа, продолжил путь и свой рассказ.

Проходя мимо ящика в следующий раз, он снова встал возле него, словно натолкнувшись на невидимое препятствие.

– Ты это выбросишь?

– Не знаю. Там нормальные куски есть. Тебе что-то надо?

– Просто. Без дела валяется. Столько добра. Я бы что-нибудь… Жалко, пропадает.

– Почему пропадает? Глядишь, и прилепится куда, мало ли.

Захар ушёл, а Виталик тут же забыл про этот разговор, точно и не было. Вот ведь как. Выходит, не только лоскуты высматривал Захар, высчитывал, прикидывал. И всё это, глядя в глаза. Как же так?

 

Пока Сердюк был в отпуске, им при каждом удобном случае стращали Виталика: «Вот вернётся зампотыл, он из тебя, суки, соки выжмет». Ну, вернулся, и что? С их последнего разговора в ленинской комнате прошла не одна неделя, а Сердюк про него точно забыл. Кое-что, правда, изменилось сразу. Через пару дней во время утреннего развода объявили, что Дорошко присваивается звание старшего матроса. И всё. Откуда Виталику было знать, что в это самое время зампотыл принимает дела у Шкрабы, исполнявшего два месяца его обязанности, и Сердюку пока есть из кого соки давить.

– Документация запущена, в отчётности чёрт ногу сломит. Это кто из нас в отпуске был? Моя бы воля…

– Василий Евстафьевич, ну…

– Давай по второму складу. Нукало.

Шкраба тяжело вздыхал, передавая очередную папку, и старался не смотреть в глаза Сердюку. «Ничё, ничё, побухтит маленько – и успокоится», – думал он, разглядывая заляпанное чернилами сукно стола. В кабинете попахивало. Да что там попахивало – воняло. Свыкшийся с этой вонью Сердюк точно не замечал недовольной физиономии Шкрабы, время от времени сморкался в цветной платок и продолжал изучать каракули старлея. Накануне вечером, проходя коротким путём от складов к камбузу, зампотыл вспомнил, что давненько не проверял свинарника. Приземистый, почерневший от времени сруб без окон и с покосившейся крышей грустно притулился вдоль бугристой тропы по берегу залива. Спроворенный неумелыми руками задолго до приезда Сердюка, он проседал с каждым годом, точно проваливался под землю. Зампотыл попытался припомнить, какой же из множества призывов дал свинарнику звучное имя, но так и не вспомнил. Давно это было. «Тихая пристань» встретила неожиданного проверяющего спёртым влажным духом свиных испражнений и вечно голодным гавканьем её обитателей. В небольшом предбаннике красная бочка с водой, прямо над ней пожарный щит. В углу покидан инструмент для уборки: широкие голики, несколько лопат и жёсткая метла. Вдоль всего свинарника узкий, чуть больше метра, проход до самого противоположного торца здания. Там такое же по площади расширение, как и в предбаннике. Это своеобразный тамбур для сбора навозной жижи. Сюда голиком сгоняется всё, что выброшено из усердно угаженных клетушек. В стене небольшая амбразура, через которую жижа эвакуируется на улицу. И без того малая, в холода она обмерзает настолько, что превращается в подобие рыболовной лунки. После первого же броска половина из того, что посылается на свет божий, начинает отлетать назад в лицо уборщика. Потолки в свинарнике до такой степени низкие, что даже малорослому хозяину пристани Лихому принимать работу салаг приходится внаклонку. Никакого отопления, конечно, не предусмотрено. Пар из всех свинячьих дыр превращается в сплошной ковёр колючего инея, свисающий длинными белыми иглами с потолков. Рано или поздно, устав корячиться в полусогнутом состоянии, позвоночник сам собою распрямляется, и за шиворот на распалённую работой спину летит холодный и жгучий как стекловата иней. После такой работёнки воняет всё – до трусов и глубже. От втянувших в себя нечистоты сапог несёт за три версты. Куда-то зайти в них и не получить плюху невозможно. А тут ещё и от робы садит так, что слёзы наворачиваются. Местное свинство высокомерно наблюдает за происходящим. Всматриваясь в розоватые, поросшие рыжей волоснёй хари, кажется, что они насмехаются над тобою. Вона, лыбится и подмигивает мерзавка-свиноматка. А эти двое в углу, что они там хрюкают друг другу на ухо? Свиньи и есть свиньи. Ничего, ничего, дохрюкаетесь.

Сердюк едва успел вскрикнуть, когда его грузное тело потеряло всякую опору и на мгновение зависло над дерьмом. Там, в клетушках, этого добра накопилось уже столько, что переливалось через дощатые бортики. Ноги проверяющего в надраенных до блеска яловых прохорях* неестественно дёрнулись и моментально оказались под самым потолком. Не успев, как когда-то в молодости, быстро сгруппироваться, зампотыл с протяжным охом загремел в самую жижу. Нечистоты, уступая место гостю, дружно раздались в разные стороны, весело чавкнули и поспешили кто в карманы, кто под шлицу новой шинели, кто за голенище. Свиньи притихли. Никогда ещё обитатели пристани не слышали такого отборного и безостановочного мата. На что уж их Лихой матерщинник, но чтобы так! Повезло – настоящего мастера слова занесло к ним на огонёк. Удружил, право слово, удружил. Тем временем зампотыл, утешая себя отсутствием лишних зрителей, уцепился за обглоданную вонючими постояльцами обрешётку клетушки и попытался встать. Он почти уже подтянул под себя ногу, когда его дрожащих от напряжения пальцев коснулось что-то влажное и прохладное.

– Греби её мать, – заорал Сердюк и отдёрнул руку от свиного пятака.

Второй раз падалось ещё обиднее. Шапка отлетела в сторону, на относительно чистое место, но, сделав полукруг, оказалась в самом центре коричневой лужи. Сердюк какое-то время лежал, глядя в ажурное пространство над собой. «Странная штука, в такой грязи совершенно белый иней».

– Да и хрен с ним, – плюнул в сердцах зампотыл.

Погрузив руки в скользкую грязь, он опёрся на них и, громко кряхтя, встал. Всё это время свиньи молчали, точно ждали, чем дело закончится. Как только красная физиономия Сердюка показалась над клетями, радостный хор захрюкал на все голоса.

– Ах, вы ж, сучьи дети! Смеяться, да?! – он схватил стоящую недалеко лопату и начал с досадой тыкать ею свиней.

За этим неприглядным занятием и застали его двое молодых, притащивших флягу отходов с камбуза. Не сразу заметив прибавление в зрительном зале, Сердюк поливал на чём свет стоит, но оголодавшие свиньи, похоже, учуяли запах обеда и, не обращая внимания на человека с лопатой, рванули к проходу. Зампотыл же расценил происходящее как наглое посягательство на его главенствующее положение в мире животных и начал размахивать лопатой, точно косой. Свиньи продолжали наседать, вставали на задние ноги и высовывались из клетушек разъярёнными мордами. Первым сдался Сердюк. Он кинул лопату под ноги и двинулся к выходу, где, разинув рты, стояли двое салаг.

– Кого надо? – рявкнул зампотыл. – Дорогу!

Мог бы и не орать, пацаны сами расступились, пропуская с ног до головы перемазанного дерьмом Сердюка.

– Шапку забыли!

Сердюк остановился и, не поворачиваясь, совершенно спокойно ответил:

– Да, да, конечно. Принеси.

Так же, не поворачиваясь, он забрал головной убор, тряхнул им, как градусником, и вышел.

 

22

 

У каждого с «Тихой пристанью» свои личные счёты. Знакомство с безобидным, на первый взгляд, заведованием Лихого неизгладимым следом отпечатывалось в памяти каждого из салаг. Попадая сюда, в эту вонь и гадость, любой становится тише, спокойнее, смиреннее. Гоняя свиное говно по проходу, самое время задуматься о мироздании и о твоём месте в нём. Бытие, бытие, что оно там? Вот-вот. Было бы что определять. Всё-то в жизни увязано.

Уходя отсюда в прошлый раз, Виталик размышлял над тем, что же такое человек. Чем особенным отличается он от любого животного? По всему выходило – ничем. Если не считать неоправданной жестокости к себе подобным и окружающему миру, та же, по сути, скотина. На царя природы Homo Sapiens явно не тянул. Какой там царь. Даже при том, что на его стороне техника, оружие, наука. Силён? Так это он сам так решил. Едва поднялся с четверенек – и туда же, права качать. Да только выше самой природы никого быть не может. Она здесь единственная полновластная правительница. Как пожелает, так и будет. Захочет – сдует как ненужный сор, захочет – заморозит живьём. «Царь-царевич, король-королевич…». Первая встреча с медведем показала, кто в посёлке хозяин. Так что против него не попрёшь. Слабо. И не потому, что силёнок мало – кишка тонка. Какой там мороз, медведи. Тут деды творят такое. А что ты? Ну так что ты? Да ничего. «Сапожник, портной». Офицеры всё видят и молчат. Их цели выше и важнее твоей никчёмной жизни. «Принцип единоначалия обязывает командира оказывать давление на подчинённого ради выполнения поставленной им задачи». Вот так, и никак иначе. Устав. В итоге мальчишки, вчера вставшие в строй нормальными, уважающими себя, со своими мыслями, желаниями, стремлениями, принципами, сегодня забитые, запуганные ушаны, существа низшего разряда, не способные оказать какое-либо сопротивление в ответ на издевательства. И «кто ты будешь такой» после этого? Да, задумаешься. А стоит отважиться и сказать себе, что ты не тварь дрожащая, стоит только поднять голову чуть выше обычного, считай, её уже нет. «Выходи поскорей, не задерживай…» Видели, как здесь бывает. У некоторых нервы сдавали. Кто-то убегал в тундру. Кто-то хватал инвентарь с пожарного щита и вперёд, за честь и достоинство. Заканчивалось это всегда плохо. Деды без особого труда пресекали любую из подобных попыток и жёстко «корректировали» бунтаря. Прознав о случившемся, офицеры в обязательном порядке проводили разбирательство. Потом они ласково журили бдительных дедов, а несдержанного героя начинали беспрерывно ставить в самые мерзкие наряды. Чтобы всё выглядело пристойно, как полагается по уставу, их чередовали: один наряд на службу, другой – на работы. Такая вот весёлая карусель. В ней вечный нарядчик уматывался настолько, что через месяц его качало самым лёгким ветерком. Да, конечно, почему не порассуждать на тему «как надо»? Например, поднять весь призыв, крикнуть: долой тиранов, да здравствует справедливость и – ура! Но, не побывав ни разу в подобной переделке, невозможно понять, в чём тут на самом деле засада. Чтобы поднять людей в штыки, в арсенале должна иметься какая-никакая объединяющая идея. А то, что сегодня гнобят и унижают тебя лично, других, по большому счёту, интересует мало, и в качестве идеи не годится. Если, конечно, в твоём лице не сконцентрированы все чаяния и желания подымаемых масс. Прикинул? Так вот, если, не приведи господь, угодишь в подобный хреноворот – пригнись. Геройство хорошо тогда, когда его цена соизмерима хотя бы с одной человеческой жизнью, не меньше. Иначе это не геройство, а глупость. Пригнись, пригнись. Никто не упрекнёт, разве что дурак.

Впервые в жизни Виталик так отчётливо, так остро понял о себе страшное. Он человек. Тварь из плоти и крови, способная опуститься до ужасно скотского состояния и даже ниже, много ниже, а потом пребывать в этом постылом состоянии столько, сколько стерпит плоть. А стерпеть она может много, немыслимо много. Всё! Надо только зажмуриться и шагнуть по эволюционной лестнице вниз. Вернуться в предчеловеческое состояние биологического объекта, полагающегося только на инстинкты, в особенности на один из них – самосохранения.

Он глянул наверх, туда, где, играя невообразимыми красками, точно живое, дышало и пульсировало необычно сильное северное сияние. Весь космос, до самого последнего атома, втянуло в себя радужное волнующееся море над головой. Такое величие он видел впервые. Небо, как никогда ярко и торжественно расцвеченное от края до края, менялось с каждой секундой. Вдруг ему показалось, что кто-то пристально и неотрывно смотрит прямо в него. Он почувствовал, как этот кто-то без труда проникает в самые далёкие заулки его души, раздвигает зашторенное, занавешенное, спрятанное от посторонних глаз. «Тварь, тварь, животное, козявка», – звенело в голове. Под этим колышущимся цветистым куполом он впервые ощутил всю свою ничтожность. Никакого бунта в душе. Никакого противления, никакого я. Пыль, стёртая в пыль, и то значимее. Откуда-то навалились необъяснимая тоска и тревога, грудь сдавило. Виталик уже не смотрел вверх, он брёл в сторону пекарни, а из глаз текли слёзы. Зачем он здесь? Зачем? Почему это происходит именно с ним?

 

После отбоя добираться до метеослужбы желательно сторожко, с оглядкой: по дороге справа офицерская гостиница. Кто их знает. Комсостав живёт и служит по своему, не похожему на матросское расписанию. Наткнёшься на кого под триселями, мало не покажется. Гостиница – это, конечно, сильно сказано, такой же щитосборный барак, как и другие в гарнизоне, разве что комнаты отдельные. В центре помещения что-то наподобие рекреации с бильярдом. Из развлечений больше ничего. «Интересно, кто у них убирает»? – думал Виталик, стараясь быстрее прошмыгнуть освещённый участок. Припомнить, кого и когда из матросов посылали дрючить гостиничную палубу, он не мог. Уборщицы тут не предусмотрены. Неужели сами?

 Ещё с обеда потеплело. Вкось дороги тянула позёмка. Если не смотреть по сторонам, кажется, что впереди извиваются длинные седые пряди. Недавно от кого-то из своих трескоедов Виталик услышал показавшуюся забавной присказку: пало хивусьё, что бело волосьё. А вот оно о чём. И впрямь похоже.

На метеостанции его уже ждали. Кастрыкин показал, где раздеться, и неспешно двинулся вглубь, поманив Виталика за собою.

– Вот здесь нормально? – спросил он в комнате, куда они пришли.

– Годится, – подтвердил Виталик.

Положив на стол принесённый свёрток с инструментом, он осмотрелся. Обычная проходная комната, оклеенная плотными бледно-салатовыми обоями. На стене прямо над столом ровное, в газетный лист, тёмное пятно.

– Давай сначала чайку швырканём. День долга – коси да коси. Успеется, – заметив удивление во взгляде Виталика, Кастрыкин поспешил добавить, – у нас здесь не поймёшь, что день, что ночь. Олег, ставь чайник!

В одном из дверных проёмов показалось улыбающееся лицо Скотникова.

– Ага, я сейчас. Ты не стой, пройди, посмотри.

Слышно было, как в соседней комнате глухо брякнула алюминиевая крышка, и чайник, шикнув, опустился на горячую спираль. Ещё не стихло шипение, а Скотников уже стоял рядом с Виталиком и растопыренной пятернёй указывал, куда следует идти.

– Вот. То, что у нас в тепле.

– Так это…

– Ну да, рация.

– Здоровущая, а это что?

– Рация уникальная, но ты всё равно не въедешь. Это факсимильный аппарат. Что-нибудь говорит?

Виталик покачал головой.

– А зачем под стеклом?

– Бумага? Чтобы не сохла. Она не совсем обычная, электрохимическая.

Скотников полез под стол и достал глухо упакованный в полиэтилен рулон с надписью «ЭХБ».

– Открываем только перед установкой на ФТАК, так этот аппарат называется. Штука сильная.

– А для чего, я что-то не пойму?

– Карты погоды принимать. Настраиваешься на определённую волну, включаешь аппарат, и он рисует на сырой бумаге. Не так быстро, правда.

– Ничего себе.

– Там над столом видел пятно? Когда приём заканчивается, бумагу обрываешь и аккуратно, чтобы не перемазаться, закрепляешь сушиться. Электрохимия. Всё под собою прожигает. На стол клали – краска слезла. Потом покажу.

– Да я верю.

– Замполит повадился.

– Ему-то что?

– Политинформацию читать, а газет без авиации нет. Вот он вызнал, на какой волне пресса: «Правда» там, «Известия», и как что – к нам.

– Как это, газеты по радио?

– Тебе не надо. Я и сам за год толком не разобрался. Наш каплей знает волну хитрую, где картинки с девками. Ужас что творят. Ну, это если только у него настроение. Покажет, потом всё порвёт и сожжёт. Волну никому не говорит, боится.

– А сами-то что делаете?

– У-у-у. Хватает. Тебе правда интересно? Ну, хорошо. Мы, – он кивком показал, что надо выходить, – мы тут талмуды пишем.

Перешли в другую комнатку, тоже заставленную разной неизвестной Виталику аппаратурой. На пристенных стеллажах папки, толстые тетради и явно не художественная литература.

– Это так, основная часть приборов у нас на улице. Со стороны всё, что мы делаем, может показаться бирюльками. Если не врубаться. Ну, наблюдение за облачностью. Определяем высоту нижней границы облаков. Температуру воздуха отмечаем в течение суток. Есть такой приборчик – самописец-термограф. Влажность воздуха, скорость и направление ветра а-не-мо-румбометром фиксируем. Вот это – он взял с полки небольшой прибор с зеркальной пластиной – гелиограф. При помощи этой штуковины, когда солнце появится, начнём высчитывать продолжительность дня. Мы им от делать нефиг бумажки поджигали прошлым летом. Что ещё. Осадкомер на открытой площадке и снегомерная рейка. Собранные показания (иногда по нескольку раз в сутки) записываем в метеокнигу. Старший делает кодировку и отправляет всё в Амдерму и Москву. До прошлого года в штате гидролог был, он по воде и льду. Убрали почему-то.

– В Москву, – задумался Виталик. – Не пыльно тут у вас.

– Наверное. Только жизнь расписана поминутно: когда, куда, зачем. Нарушать нельзя. Крутимся, как колёсики в часах. Мы сами по себе, конечно, пшик, ничто. А представь, сколько таких по всей земле. Если ото всех нас данные в кучу собрать – вот тебе и картина мира. Говорят, скоро и космос к этому подключат.

– Что оттуда разглядишь? Высоковато будет.

– Самый раз. Карты погоды, которые мы получаем, пока приблизительные, а так – шлёп и фотка, а мы их тут ФТАКом встретим. Без нас всё равно не обойдутся. Взять тот же барометр, его в космос пулять смысла нет, им только тут, внизу. Да и остальное тоже.

– А сколько метео по Новой?

– Кто бы нам сказал. Чёрт их знает, сколько. Так-то мелкие, само собой, есть, и не одна. На полпути к Белушке, знаю, самая старая в Малых Кармакулах. Мы иногда по рации с ними переговариваемся. Ну ладно, чай вскипел, пошли.

– А шары тоже запускаете?

– Пошли, пошли, зонды, а не шары. Это не мы, это аэрологи.

Попить чаю не удалось. Вошедший Череда спокойно оценил обстановку и обратился к Скотникову:

– Кто ещё на сутках, кроме вас?

– Кастрыкин и молодой, в смысле Семшов.

– Так. Штормовое объявили, пока по третьему, – каплей снова бросил взгляд на Виталика, – собирайтесь, Скотников, тревожную группу подняли. Вы тоже, до роты подброшу.

На улице хозяйничала метель. Когда подъехали к ротному помещению, там уже тарахтел приписанный к поисковикам гусеничный тягач. На входе столкнулись с Сердюком, тот что-то буркнул и недовольно глянул на Виталика. В курилке стоял дежурный по гарнизону, чиркая спичкой по отсыревшему в кармане коробку. Он кивком поприветствовал Сердюка и, не вынимая изо рта папиросы, сообщил:

– Радиста вам не могу найти.

Дежурный наконец прикурил и с удовольствием выпустил струйку дыма:

– Один после наряда, второй на вахте.

– Так вот пошёл, – ткнул пальцем Сердюк в сторону уходящего Виталика. – Дорошко, вернись! Все мои белошвейки отродясь радисты в химдозоре. Ты уже рацию изучал на занятиях, включить хоть сможешь?

– Да изучал, Р-148. В ней ребёнок разберётся.

– Понял, да? Ребёнок разберётся. Беру. Рацию получи и мигом сюда.

– В общем, дело такое, – начал дежурный офицер, – с поста в районе Столбового к нам несколько часов назад выдвинулась ГТС. Предполагали с утра продукты получить – и обратно. Связь с ними прервалась два часа назад. Шли через бухту Бакан, обогнули мыс Маточкин, оттуда к Чёрному камню. Последний раз в эфир выходили вблизи зимовья Пахтусова. Ваша задача – встретить и, если необходимо, помочь. Что там с прогнозом, товарищ капитан-лейтенант?

– Дальше третьего не пойдёт, – сообщил Череда, – но потом, как обычно после бурана, подморозит. Желательно до прояснения отыскать людей. Мало ли что могло случиться.

— Ну, Дорошко, подымай «лысый флаг», – пошутил Сердюк.

Офицеры улыбнулись и отдали честь. Виталик ничего не понял, но на всякий случай последовал примеру старших.

– Удачи. Оставайтесь на приёме, пока что-то существенное не выясните.

— Есть оставаться на приёме.

Когда в ГТТ загрузили пару ящиков осветительных ракет, Скотников полез со всеми в кузов, но Череда подозвал его и, передавая свою лакированную дублёнку, показал на кабину:

– Наденьте и садитесь с водителем. Откроете люк, дорогу освещать будете. Повнимательнее, угол соблюдайте.

Шумилиху близко к заливу не пройти в любое время года, надо объезжать. Олег помнил, как по лету вытаскивали завязший в быстрой реке «колун». Командировочные без опыта полезли напролом. А что, «берег рядом, доплюнуть можно, да на таком ЗиЛу»… Ну и доплюнули. Чуть притормозили, объезжая камень, и встали в трёх метрах от сухого угла. Попытались газануть, а грузовик точно под землю проваливается. Колёса сильные – течение ещё сильнее. Оборот – и мелкие камни из-под скатов точно выдувает потоком. Зарылись по самые мосты так, что потом двумя тракторами едва выволокли. В объезд через мост далеко. И это не главное. Дорога зимой пробита только до главных резервуаров, дальше по приямку – снежная целина. Лёд прочный, по нему можно срезать километра три, а это время. И потом, прогноз прогнозом, а как оно на самом деле пойдёт, не знает никто. Так что, пока ненастье не накрыло с головой, надо торопиться. ГТТ мягко сполз с бугра в залив и покатился вперёд. На ледяной равнине его совсем перестало бросать из стороны в сторону, и это сразу оценили сидящие в кузове. Олег высунулся по пояс из кабины. Он дёргал шнурок, и из картонной гильзы с хлопком вылетала очередная ракета. Окрестность перед тягачом на какое-то время освещалась яркой белой вспышкой. Пока горящий заряд парил высоко, можно было рассмотреть даже противоположный берег залива. По мере его снижения прорисовывался ближний ландшафт. Скорее всего, поэтому Олег не сразу заметил большой округлый участок, темнеющий впереди. Острова здесь никогда не было. Это странно. Скотников без промедления пустил новую ракету. Пока та искрилась в высоте, ГТТ быстро сокращал расстояние до непонятного пятна. Но вот светящийся шар снизился настолько, что на тёмном островке стали появляться знакомые бегающие блики. Вода! Совсем рядом! Уже можно разглядеть, как тяжёлые волны накатывают на кромку льда.

– Стой! – что было сил заорал Скотников, проваливаясь в кабину. – Вода! Стой!

ГТТ качнуло вперёд так, что Олег больно ударился о скошенное лобовое стекло. В кузове послышался сердюковский матерок, и в маленьком окошке показалась его красная физиономия.

– Что ещё?

– Вода впереди. Метров двадцать не доехали.

– Да? Этого нам не надо, вчера только из бани. Сдай-ка чутка взад.

Медленно оттянувшись назад, ГТТ остановился. Посовещавшись сам с собой, Сердюк принял решение:

– Здесь к берегу не пройти, ближе ещё опаснее – Шумилиха впадает. Пойдём по проливу.

Теперь двигались медленнее, наощупь. Водитель заметно нервничал, он постоянно переспрашивал Олега, всё ли в порядке. Выскочили из залива и по Маточкиному Шару двинулись в сторону гор Моисеева. Найдя удобный подъём, поднялись на сушу и только тогда с облегчением выдохнули. Пусть уж лучше кидает. Дорога вдоль пролива продувается всеми ветрами так, что снег задерживается только местами, ехать можно. ГТТ набрал приличный ход и навёрстывал упущенное. Миновали сопку, когда впереди показались звёзды. Ветер как-то вдруг стих, а на прояснившееся окончательно небо выползла извивающаяся изумрудная змейка северного сияния. Включённая на приём, ожила рация.

– Отбой. Приказывают возвращаться. Всё там в порядке. Поломка у них была. Наладились, сейчас под Конусными горами к посту подъезжают. Завтра пытаться будут.

Обратно шли в свой след. Скотников по совету водителя закрыл люк, от чего в кабине быстро потеплело. Лицо и уши горели, тело налилось тяжестью, и он не заметил, как уснул. Виталик в кузове тоже спал, раскачиваясь из стороны в сторону. Сердюк смотрел на него и жалел, что нечем запечатлеть клюющего носом матроса. «Хоть бы какой дрянной фотоаппарат. Нет, нельзя. Даже камни местные – военная тайна. А как бы повеселились потом. Годы быстро пройдут. Станет таким же, как я, лысым и пузатым. Полезет в альбом и вспомнит Сердюка, ракеты в снежном небе, полынью в ползалива, рацию свою Р-148. А лучше бы и не вспоминал. Лучше бы вообще не был здесь. Хотя не он, так другой. Баб много после войны. Рожают пацанов, как из пулемёта. Что их жалеть, кому их жалеть? Нет, не надо ничего фотографировать. Нечего тут вспоминать».

Разгрузив и отписав остатки пиротехники и рацию, сели покурить.

– А что Сердюк, когда про воду услышал?

– Спокойный, как мамонт. Я так очканул, – честно признался Виталик.

– А я вижу – блестит, ну, думаю, – всё!

– Слышь, чё скажу. У меня корыто прогнившее насквозь, там дыра на дыре. Если бы в воду въехали, так топориком и ушли. Кто как, а я точно в штаны чуть не наложил. С другой стороны, за Сердюка могли бы и наградить.

– Посмертно.

Посмеялись, докурили и разошлись каждый своей дорогой. Не время. 

 

 

 

(Продолжение в №8)


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


владимир кузьмичёв.jpg

Уфимский писатель, автор журнала "Бельские просторы" Владимир Кузьмичёв стал лауреатом X фестиваля иронической поэзии «Русский смех», среди участников фестиваля были авторы-исполнители не только из России, но также из Германии, США, Казахстана, Латвии, Украины и других стран. Фестиваль проходил в городе Кстово. Владимир, помимо официального диплома, получил приз «Косой в золоте» (статуэтка весёлого зайца — талисмана фестиваля).



маканин.jpg
Владимир Маканин
  • Родился 13 марта 1937 г., Орск, Оренбургская область, РСФСР, СССР
  • Умер 1 ноября 2017 г. (80 лет), пос. Красный, Ростовская область, Россия
В 50-е годы жил вместе с родителями и двумя братьями в Уфе, точнее в Черниковске на улице Победы в двухэтажном доме номер 35 (дом стоит до сих пор). Окончил уфимскую мужскую школу № 11 (ныне №61). Ниже предлагаем интервью с Владимиром Семеновичем, взятым у него Фирдаусой Хазиповой в 2000 году.


Логотип журнала "Бельские просторы" здесь

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.