Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Три абзаца от Савельева

Привет, я Игорь Савельев. Каждую неделю на сайте «Бельских просторов» я буду отпускать комментарии по событиям литературного процесса. Надеюсь, со временем ко мне присоединятся мои молодые коллеги, хотя я и сам еще не очень стар.

По-настоящему серьезных и значимых литературных журналов так мало, что не удивительно, что все они наблюдают друг за другом с пристальным интересом. Условный приз за креатив этой осени может получить «Октябрь», презентовавший неделю назад сдвоенный российско-китайский номер. Оказывается, главный литературный журнал Китая тоже носит название «Октябрь» («Шиюэ»), он основан в 1978 году после т.н. «Культурной революции», то есть он сильно младше российского собрата, но тиражи, конечно, не сравнить. Вот «Октябри» и выпустили совместный номер, где напечатали многих заметных российских (Роман Сенчин, Евгений Попов, Валерий Попов, Александр Кабаков) и китайских писателей. Интересно, что происходит это на фоне ситуации, которая встревожила многих: власти Москвы выселили «Октябрь» из помещения, которое он занимал лет семьдесят. Несведущий человек скажет – ну, подумаешь, редакция переехала. Только, по-моему, переезжать было некуда (новый адрес журнала на сайте не значится, не исключаю, что его делают теперь дистанционно, «на коленке»), а во-вторых – потеря литературным журналом помещения в центре Москвы – трагедия, которая всегда рассматривалась в литературной среде практически как «смерть журнала».

 

Об этой опасности заговорили не в 90-е, которые принято называть «лихими» (и именно тогда журналы переживали обвал тиражей и обнищание), а в относительно сытые нулевые. Тогда-то, насытившись нефтедолларами, власть и обратила внимание, что «золотые» помещения в центре занимает такая непонятная бизнесменам и чиновникам культура, как толстые журналы, да еще и мало платит за это. Когда-то журналам установили льготные арендные ставки. Сейчас трудно вспомнить, для кого прозвенел первый звоночек лет десять назад. Кажется, для «Нового мира»: его здание, принятое на баланс еще Твардовским в конце 60-х, парадоксально оказалось бесхозным. Поскольку всё постсоветское время федеральный центр и московские городские власти не могли договориться – кому из них оно принадлежит, «Новый мир» подождал и тихонько выиграл арбитражный суд как «добросовестный арендатор бесхозного помещения на протяжении более 15 лет». Тут-то власти очнулись, сломали решение суда и заговорили о выселении «Нового мира». Помню, что именитые писатели подписывали какие-то петиции, и выселение удалось отменить. Сегодня «Новый мир» работает по прежнему адресу, но, естественно, без серьезных гарантий.

 

Тогда, объясняя, почему толстый журнал такой значимости не может делаться на дому или сидеть в каком-нибудь коворкинге на окраине, писатели объясняли: а место встреч литераторов, место, куда могут придти авторы из провинции?.. А уникальный архив?.. Библиотека?.. Прямо говорилось – стоит выселить такой журнал из «культурной среды» московского центра – и он умрет. Но оказалось, что, во-первых, эти аргументы чаще всего – пустой звук для чиновников, а во-вторых, толстые журналы более живучи, чем думалось даже их редакторам. В последние несколько лет тихо-тихо лишились помещений несколько журналов. Сначала из «Дома Ростовых» на Поварской попросили «Дружбу народов»: в 2012 году на эту тему было много публикаций в СМИ. Потом – уже совсем тихо – с Большой Садовой съехало «Знамя». Так тихо, что об этом даже мало кто знает из авторов, нечасто бывающих в редакции (теперь она сидит в Воротниковском переулке). Потом – эта история с «Октябрем», тоже окруженная странным молчанием: для всего литсообщества стала сюрпризом большая статья об этом – «Октябрь стерли ластиком»: ее опубликовал Павел Басинский в «Российской газете» https://rg.ru/2017/05/29/reg-cfo/basinskij-s-kulturnoj-karty-moskvy-nezametno-ischez-zhurnal-oktiabr.html. Сами сотрудники «Октября» ничего об этом не заявляли и довольно долго воздерживались от комментариев даже после выхода этой статьи.

 

Оказалось, однако, что продолжают выходить и «Октябрь», и «Знамя», и «Дружба народов», ничего не растеряв. Я не веду к мысли, что риторика «переезд равен смерти» оказалась неправдой. Я радуюсь тому, что запас прочности у толстых журналов остается большим. Они пережили и катастрофу с подпиской в 90-е, катастрофу с потерей массового читателя и тиражей, сейчас переживают период потери советских же помещений, но не сдаются. Но сколько испытаний им еще предстоит?    



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
1 (10).jpg
1 (10).jpg
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009)
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009) Молодые художники Уфы
Мост через р. Белая
Мост через р. Белая
Зимний вечер (1983)
Зимний вечер (1983) Константин Головченко

Публикации
Шарипов Сабир Нагимович родился 20 марта 1948 года в с. Бакеево Белорецкого района. Более десяти лет возглавлял редакцию художественной литературы Башкирского издательства «Китап». Ныне редактор отдела прозы журнала «Агидель». Член Союза писателей. Заслуженный работник культуры РБ. Автор шести книг.

Грешный перекат. Повесть. Пер. с башкирского Н. Ахмадиевой

№ 9 (226), Сентябрь, 2017

 

Не сказать, что профессия Даута Салаватова была сложной и престижной, но тем не менее ответственности хватало: предприятие, на котором он трудился, обеспечивало холодной и горячей водой все производства в городе. Начинал со сменного оператора, постепенно дошел до мастера. Более тридцати лет в одном цеху отпахал, и вот однажды добросовестного работника от имени Уфимской мэрии наградили Почетной грамотой.

Случилось это в четверг. Даута душевно поздравили всем дружным коллективом, что было очень даже приятно. Но чует Даут, чует, что вскоре все изменится. Это сейчас он легок на подъем и на здоровье не жалуется, но зимой стукнет шестьдесят, значит, впереди – заслуженный отдых. Сам же видит: на производстве редко кого из пенсионеров держат. Может, правильно делают, зачем преграждать дорогу молодым? Хотя, если подумать, они нынче не особенно рвутся работать. Их интересуют такие места, где можно, не прилагая больших усилий, побольше урвать.

В субботу вечером его жена Самара дала еще один повод для радости: оказывается, она пригласила в гости друзей. Перед застольем по привычке не забыла погрозить пальцем: «Смотри у меня, чтобы ни одной рюмки!» Хорошо посидели: и стол ломился от угощений, и разговоры вели приятные.

На следующий день, в воскресенье, Самара опять сдобрилась: «В холодильнике есть вкусняшки, ты давай-ка загружайся и дуй в сад, а я наведу порядок в доме – и сразу за тобой. Соседей пригласим на чай». А сама так и расплылась в улыбке. Муженек-то ее нынче важный такой стал. Ему преподнесли Почетную грамоту в позолоченной рамке. Премию получил. И вообще, в последнее время изменился в лучшую сторону. Слов на ветер не бросает: обещал бросить курить – и бросил, даже по праздникам к рюмке прикладывается все реже и реже. В прошлые выходные, наконец, вместе сходили в мечеть, помянули молитвами близких, ушедших в иной мир. Как тут не улыбаться...

 

 

* * *

 

В позапрошлом году Салаватовым понравился садовый участок. Даут сначала отказывался от покупки, мол, зачем лишняя возня, сегодня же овощи и фрукты доступны круглый год, вышел на базар – бери не хочу, а сейчас сам рвется сюда, благо, всего-то надо на пароме через реку переплыть и минут десять пройтись пешком.

В городских многоэтажках люди годами живут бок о бок и даже парой словечек не обмолвятся с соседями, а порой даже не знают никого вокруг. Не то что соседи по садовому товариществу. Соседи по саду – это вам и задушевные собеседники, и верные помощники, и источники бесценных советов. Даут, например, к своему соседу Вадиму Федоровичу частенько обращается через сетку-рабицу за какой-нибудь мелочью. То насос одолжит, то по электрике помощи попросит, то поинтересуется, что делать с небывалым урожаем яблок и винограда. Федорыч всегда готов помочь человеку, хоть добрым словом, хоть делом, а то, что сам мастак на все руки, и говорить нечего. Ни минуты без дела не сидит: выпячивая свой большой живот, неторопливо что-то мастерит: молотком стучит, пилой бзинькает, доски строгает, топор точит, колет дрова или поливает. Стоя на высоком крыльце своего уютного домика, любит давать указания всем вокруг, особенно донимает свою жену всякими просьбами и приказами. Если что не нравится, матерится на весь белый свет, никого не стесняясь. Как-то раз отмечали День Победы в саду, и Даут каким-то матерным словом попытался «украсить» свой рассказ. Федорыч внимательно послушал Даута, как-то угрюмо и грозно посмотрел на него, а потом рассмеялся: «Нехорошо, Азатыч, не идет тебе... К тому же у тебя смачно не получается...» Ничего не поделаешь, крыть-то нечем, в этом деле Федорыч и вправду был неподражаемым. Но, несмотря на свою кажущуюся грубость и неотесанность, мужик он был справедливый. Даже на пенсии продолжал работать, то ли сторожем, то ли вахтером. Раз в три дня выкатывал свою старенькую «Ниву» из гаража под домом и мчался в сторону Уфы. Недалеко от Колхозного рынка живут Федорычи. Салаватовы тоже рядом, но ближе к Северному автовокзалу.

Уважает Даут и еще одну соседку, бабушку Балхизу. Ее участок располагался немного дальше. Старушка с апреля до октября в саду, на свежем воздухе. Копается в земле до позднего вечера, занимается домашними заготовками, без устали что-то варит, закатывает банки. Ну и вдобавок бдительная соседка выполняет функцию бесплатного сторожа, что тоже немаловажно. И это несмотря на почтенный возраст, ведь ей уже за восемьдесят. Бабушка Балхиза много нужды повидала на своем веку. Вышла замуж совсем молоденькой за кузнеца. Только жить начали, как мужа-ударника, обвинив в кулачестве, отправляют в ад Беломорканала. Как же, ведь двух лошадей держат, крыша дома перекрыта железом, а отец, говорят, воевал на стороне белых. Не вернулся кузнец, умер от тяжелой работы. Годовалая дочь сиротой осталась. Вскоре бабушка Балхиза во второй раз выходит замуж, троих детей рожает. Но снова беда постучалась в ее дом: второй муж погибает на фронте. Бабушка Балхиза – ветеран тыла, в годы война на тракторе работала. Такая вот сильная личность старушка, которая ходит, всегда держа одну руку за спиной.

 

 

* * *

 

Даут, придя в сад, сразу взялся за дело: нажарил шашлыков, накачал воды, затопил баню. Вскоре пришла жена, нагруженная сумками. Дождались, когда жара немного спадет, и в тени, за баней организовали нехитрый праздничный стол.

Гость, если уважает хозяев, на дружественные встречи всегда приходит чистым и опрятным. Вот и Федорыч ради посиделок, хоть и с ближайшими соседями по саду, принял душ, надел красивую рубашку синего цвета, которая очень шла к его голубым глазам. Потом неторопливо причесался и нахлобучил на голову соломенную шляпу, прикрывшую красноватое от жары лицо. Сейчас в нем трудно было узнать вечно чумазого и озабоченного пенсионера в вылинявшей спецовке.

Вскоре Федорыч степенно зашагал к калитке Салаватовых. Рядом с ним семенила толстая, как бочка, его супруга тетя Люда. Бабушка Балхиза тоже важно шествовала за ними. Супруга Федорыча никогда не приходит с пустыми руками. Вот и сегодня она прихватила свежие огурцы с грядки, а в руках бабушки Балхизы поблескивала баночка домашнего варенья.

Нет ничего лучше, чем тихое и степенное застолье! Соседи от всей души поздравили Даута с заслуженной наградой и за чашкой душистого чая повели разговоры о том, о сем. Обычно зычный голос Федорыча сегодня звучал спокойно и умиротворенно. Он посетовал, что и Уфимка, и Агидель заметно обмелели, на многих садовых участках на возвышенности насосы вместо воды уже песок качают.

– Недавно один мой земляк съездил в наш район, – рассказывал он, – Говорит, река Сим раньше была полноводной и глубокой, а сейчас дно просматривается. Берега каменистые расширились. А в Иглино...

– А вы сами родом из Иглинского района? – неожиданно перебил его Даут.

– Да, из Миловки. Только мы оттуда переехали, когда я еще совсем маленьким был. Сейчас моя родня ближе к Шакше обосновалась...

 – Район-то большой. На какой стороне твоя родина?

Если признаться, Даута особо и не интересовало, где его деревня, он задал вопрос просто так. Но сосед явно оживился:

– В сторону Сима, недалеко от Покровки. А ее-то ты, наверняка, знаешь, раз любишь порыбачить... Там такой интересный перекат на Симе...

Язык свой – враг твой! Зачем надо было узнавать про отчий дом Федорыча? Ведь Даут уже забыл было про тот случай на походе, невеселые вспоминания о котором тайно мучили столько лет! Погруженный в свои беспорядочные мысли, сам не заметил, как ловким движением кинул жареное мясо через ограду на соседний участок, где хозяева редко показываются на даче. Там, на заброшенных грядках играли два котенка. Вот один, убегая от жары, спрятался в ветках дерева, нет, не спрятался, а удобно так устроился – лежит вдоль ветки, наслаждается. Увидев это, Самара с тетей Людой заулыбались. Даже обычно угрюмый Федорыч и то растянул губы, изобразив скупую улыбку. Бабушка Балхиза приставила сухую ладонь ко лбу и прошамкала по-русски с сильным акцентом:

– Нишего не вижу. Что там? Кошки что ли?

– Мышки, бабуся! – пошутил Федорыч, и все дружно засмеялись.

Заметив, что кто-то пришел к бабушке Балхизе, которая все болтала что-то на своем таныпском говоре, гости заторопились домой.

Так завершилось их скромное застолье. Даут пошел провожать Федорыча до калитки, но не спешил отпускать его.

– Вадим Федорович, значит, вы родились в Миловке?

– Да. После армии обосновался в Черниковке.

– Бываете в родной деревне-то?

– Изредка. Близких родственников почти не осталось, друзья-товарищи тоже поразъехались кто куда, некоторых уже нет в живых. Жизнь ведь такая штука.

– Так, так... – Поддакивая, Даут посмотрел на приунывшее лицо своего гостя и сам не заметил, как вдруг выпалил: – Федорыч, если вдруг соберетесь к себе деревню, возьмите меня с собой, ладно?

– Ладно, – ответил Федорыч и недоуменно уставился на Даута. – А кто там у тебя?

– Да нет никого, – мотнул головой Даут. – Просто я бывал там раньше. По знакомым местам захотелось пройтись. Например, по перекату...

Федорыч заметно оживился:

– Погоди, ты какой перекат имеешь в виду? Я знаю один перекат, но он ведь от Покровки далеко. В том месте хороший урожай хлеба брали всегда... А нынче все бурьяном заросло. Однажды сутками пахали там, – некстати ударился в воспоминания сосед. – В окрестных лесах грибов столько было, что ступить негде, а калины сколько насобирали! Рыбу наловили! Помню, такая крупная была. А что, давай поедем! И жен возьмем с собой. Если пройдут дожди, то грибов будет навалом.

– Возьмем, – согласился Даут. – Я забыл уже те места...

Стемнело. Вскоре в окнах Федорыча погас свет. Уснул наверняка, он любит поспать, даже днем не прочь вздремнуть. Это все разом замечают: в одно мгновение в округе наступает тишина и умиротворение, радио перестает бубнить, телевизор не мерцает экраном, зычного голоса не слышно. Спокойствие нарушают только птичьи голоса.

Обычно после бани Даута тоже одолевает крепкий сон, но на этот раз он долго не мог заснуть, беспокойно ворочался с боку на бок. Мысли плутали вокруг злосчастного переката. Воспоминания о турпоходе на байдарках в далекой молодости роем лезли в голову, в каком месте они там хранились до сих пор? Перед глазами встали давно забытые лица: здоровенный инструктор Владимир. Рыжеватый, с короткой прической Колька. Загорелый и широколицый Даян, а нет, Раян Баянович. Из девушек – зеленоглазая, высокая, с точеной фигуркой Наиля, а ту, которая пополнее, с широкими бровями, звали Алевтиной, а похожая на цыганочку гибкая спортсменка, кажется, была Любой...

А что, обязательно надо было ждать приглашения Федорыча? Взял да и поехал бы на электричке. Хотя нет, не дело это... Он что, будет ходить и спрашивать всех вокруг, где, мол, эта самая Покровка? Какой перекат, если спросят? Их же там несколько. Ему нужен самый длинный, с поворотом в полдуги. «Черт знает... А что там есть?» Да ничего там нет... Горькая память есть. Ведь этот перекат хранит в себе одну глупость молодости, вернее, моменты некоторые, непутевые.

Откровенно говоря, Даут планировал съездить туда еще со студенческих пор, но с годами желание поутихло. Он забыл было про свой проступок, а теперь вот опять все всплыло и словно хочет замучить его окончательно. Жаль, что машины нет, а то бы...

Тихо на дворе. Наверное, его гости спокойно спят уже, хорошие сны видят. А вот Даут никак заснуть не может. Давнишние события как перекаты реки путаются в голове.

Ну, допустим, поедет он в Покровку. И тот самый дом, самый крайний на крутом берегу, найдет. И что он скажет хозяевам? «Здрастье! Я – Даут Салаватов, один из тех, которые сорок лет назад вам навредили. И делайте со мной что хотите, хотите – расстреливайте, хотите – вешайте...». Так что ли? Вдруг хозяева закатят скандал и выгонят его оттуда? Имеют право, ничего не поделаешь. А может, и не выгонят. Возможно, еще и спасибо скажут. Да, да, и еще для этого нужно, чтобы обитатели дома живыми были. Если нет, так дети есть, наверное. Много воды утекло. У людей, говорят, и грех, и долг передаются через поколения; как бы там его ни встретили, надо искупить, чтоб внукам не довелось страдать за деда!

Но, с другой стороны, зачем морочить себе голову из-за пустяшного проступка? Некоторые вон других жизни лишают, детей продают, воруют миллионами, миллиардами... И никто из них бессоницей не страдает небось.

Федорыч, Федорыч... Вот кто справедливый и чистой души человек. Наговор на кого-то, обман, критика власти – такого из его уст никогда не услышишь.

В то лето, когда Даут покупал себе садовый участок, бабушка Балхиза держала пост. Дочь с зятем поехали отдыхать в Турцию, оставили ей детей. Федорыч всячески помогал Балхизе, хотя она об этом и не просила: то отвезет на своей машине в магазин, то оттуда что-нибудь привезет. Потом вечером за ужином бабушка Балхиза тепло отозвалась о нем: «Он хотя и на заводе работал, но, в отличие от других, всякую железяку или доски не таскал с работы, не воровал наш Вадим. А тот, который вам дачу продал, таскал так таскал! Открыто признавался, что, если не положит в карман какую-нибудь мелочь, даже домой идти не хотел».

Ну и молодец тогда Федорыч, наверно, спит спокойно по ночам, хорошие сны видит. Но он тоже интересный такой – предложил взять с собой жен… Допустим, поедут с ними. А если Самара спросит, зачем сюда привез, да зачем в крайний дом на обрывом зашел, кто там живет – что и как Даут ответит на это? Конечно, схитрит как-нибудь. Но ведь опять-таки добавится грех. Лучше всего, конечно, с самого начала рассказать всю правду и объяснить цель поездки. Хотя... Кому сдались эти грибы? Да и в женах нет никакой нужды...

 

*  *  *

 

Жаркое лето прошло. Наступила дождливая осень. Дожди эти были весьма кстати, а то уже вся земля растрескалась, речушки обмелели. По словам бабушка Балхизы, если два года подряд стоит сухая жара, то на третий год жди настоящий голод, не приведи Господь.

Вскоре Даут забыл свою просьбу, да и сосед, кажись, запамятовал, но скорее всего, выжидал, когда начнутся дожди. И вот однажды Федорыч важно обратился к Дауту со своего высокого крыльца.

– Азатыч, слышишь? В будущие выходные в район хочу съездить.

Даут в этот момент ухаживал за кустом смородины возле забора, он все понял и тут же кивнул:

– Поедем, Федорыч, поедем! Как раз отгулов набралось. Бензин с меня!

– По рукам! Прямо отсюда и поедем. Попутно на кладбище загляну. На могиле матери посажу цветы. В Миловке навещу старого армейского друга. Но сначала тебя оставлю в Покровке. В девять утра тронемся, за день обернемся. Такой вот план поездки.

 

 

* * *

 

...И вот уже, широко расправив плечи и сдвинув назад кепку а-ля Лужков, Федорыч уверенно крутит баранку. Каков шофер – такова и машина: «Нива» хоть и старенькая, зато крепкая и ухоженная.

Если Федорыч спросит про цель поездки, как ему объяснить? Конечно, он поинтересуется, рассказывай, мол, давай. Пожилой сосед, конечно же друг, но Даут решил, что перед ним не стоит особо откровенничать. Вдруг Федорыч обидится: «Вон, оказывается, что ты творил в наших краях, моих земляков-родственников обижал! А я, дурак, тебя как уважаемого гостя катаю по родным местам...» Но может случиться и обратное: сдвинет Федорыч свою кепку на макушку и рассмеется прямо в лицо: «Зря беспокоишься, друг, посмотри, какие ужасные дела творятся сегодня в обществе: наркотики, коррупция, игромания... А ты переживаешь из-за такой чепухи! Плюнь, пустяк какой! Забудь! То, что тебя так долго совесть мучает, – это уже покаяние...»

Вот и задал вопрос Федорыч, выезжая на трассу Уфа – Челябинск. Не из-за того, чтобы разузнать причину этого загадочного путешествия, а для того, чтобы определиться, куда и как проехать.

– Ну, куда едем? – Набравший было скорость автомобиль чуть замедлил ход.

– До станции Урман сначала...

– Постой, Урман далеко, на том конце. Ты ведь, Азатович, – Федорыч правильно произнес его отчество, а то иногда и «Азаматович» от него можно услышать, – если уж собрался на перекат, то он ближе к этой стороне. Покровка тоже в том же направлении. Вчера вечером я разговаривал с Людой и оживил память. Через час езды – гуляй вправо!..

Значит, отсюда еще примерно сорок километров... Это хорошо, быстрее домой вернутся.

– Куда, к кому едем-то? – не отводя от дороги взгляда, еще раз переспросил сосед.

– Я не говорил к кому именно, – промямлил Даут. – Двумя словами не объяснить...

– А ты одним словом объясни, – Федорыч заулыбался, резко повернув голову в сторону попутчика, и снова устремил обросшие белесыми густыми бровями глаза на асфальт. – Я спешки не люблю.

– И нельзя! – Чтобы хоть как-то поддержать разговор резко выпалил Даут. Потом замолк ненадолго и стал рассказывать. – Лет сорок назад здесь спускались на байдарках...

– Сорок? – Федорыч искренне удивился. – Как ты это помнишь?

– Все подробности! Помните, в советские времена около сегодняшнего «Президент-отеля»... а нет, не там... напротив милицейской школы в лесном массиве была турбаза для работников культуры и образования. Сорок лет назад профсоюз выделил мне путевку на десять дней. Прицепились ко мне: поедешь и все тут. Пришлось ехать, раз обязали. Я в то лето хотел в Магнитогорск махнуть на экзамены, но неожиданно заболел отец. Он же у меня фронтовик, вот и слег. Я до этого один год преподавал в родной деревенской школе физкультуру. Да и лыжником-разрядником был к тому же. Моя команда победила в пионерском слете, а зимой я сам стал районным чемпионом. Пятидесятикопеечную лотерею сто штук распространил, пятьдесят штук сам выкупил, но ничего не выиграл. В знак благодарности в спорткомитете выделили эту дешевую путевку. Кажется, двадцать пять рублей стоила.

– Эх, времена профсоюзов, – вздохнул Федорыч. – А я никогда в жизни ни в санатории, ни на курорте не был. Пока мать была жива, отпуска проводил в деревне, а когда купил сад – сам знаешь...

Даут не ответил. Он смотрел вперед, на дорогу, но перед его глазами проплывали события сороколетней давности.

– Помню, как два раза на базе ночевали. Кормили нас неплохо, кино и концерты там, танцы-шманцы... Но было не особенно весело: лес вокруг да полчища комаров. Зато познакомился с парнем по имени Николай. Я же был деревенский пацан, с городскими нравами не сталкивался. А Николай был проходимец еще тот, везде пролезет. Куда-то в пивбар, в кино таскал. На мои же деньги. Потихоньку нас стало больше. На берегу Уфимки загорали, купались. Николай, оказывается, прежде отдыхал тут, поэтому всех знал – и поваров, и инструкторов. Через два-три дня начал уговаривать меня записаться в байдарочный поход. Ну я и согласился.

Уже на следующий день нас построили перед базой, похожей на казарму, стали что-то объяснять. Кому здоровье позволяет, считает себя романтиком, мол, милости просим. Будете целую неделю сплавляться, жить как туристы. Дисциплину не нарушать, соблюдать всесторонний порядок. Вашим инструктором назначен такой-то, фамилию уже не помню, а вот имя помню: Владимир. Здоровенный парень с фигурой атлета. Как говаривал Николай, Володя в прошлом не раз выступал в первенстве города по греко-римской борьбе, но получил серьезную травму и бросил спорт.

Человек тридцать нас записалось. Походные рюкзаки, одеяла дали. Правила плавания на байдарках объяснили.

– Бывало такое раньше, когда Брежнев был генсеком, – важно поддакнул Федорыч. – Кстати! Вспомнил! При заводском профилактории было небольшое озеро, и мы там с Людой на байдарке катались.

Даут недоверчиво покосился на соседа. С Людой?! Это он свою жену имеет ввиду? И как такую массу байдарка выдерживала? Хотя раньше стройной была, наверное, и красивой... Но он не стал отвлекаться и, едва подавив смешок, продолжил свой рассказ:

– На электричке доехали до станции Урман. Думали, станция называется так из-за того, что лес кругом, а оказалось вовсе не так. Я совсем недавно узнал: кажется, в тех краях раньше под таким названием была то ли деревня, то ли летнеее стойбище сына Канзафара-бия, который призывал башкирский народ присоединиться к Русскому государству. Урман, кажется, был сыном Канзафара...

– Во времена Ивана Грозного, значит? – оживился Федорович, – так ведь?

– Точно. Бассейн реки Дема, – Даут стал перебирать пальцы, – до Павловки – вдоль реки Караидель, нынешние Затон, Алексеевка, Сипайлово, Булгаково (в те времена места вдоль реки Уршак), да, да... Черниковка –Черников, Иглино – Иглинов – вот под фамилиями отставных офицеров переименовались эти места, если я не ошибаюсь. Я про это то ли в газете, то ли в журнале читал.

– Сомневаюсь... Моя бабушка говорила, с берегов Вятки, мол, пешком пришли сюда, купили у какого-то боярина землю... – В какой-то момент, видимо, Федорыч вспомнил, что он потомок «великороссов», и заважничал. – Хотя, скорее, так было: боярин сначала скупил земли за бесценок, а потом начал продавать по частям, получая таким образом баснословную прибыль. Эх, во все времена были свои олигархи.

О несправедливом устройстве мира Федорыч мог рассуждать часами, но сейчас было не до этого, и он, желая услышать продолжение увлекательной истории, поинтересовался:

– А дальше от Урмана куда направились?

– От Урмана немного пешком прошли, до берега реки. А там уже около палаток, байдарок и кучи провизии нас ждали инструктор Володя и вездесущий Николай. Собрали байдарки, проверили их в воде. Старались сесть попарно – парень-девушка, но парней на всех не хватило, некоторым девушкам пришлось плыть без мужской поддержки. С часок проплыв по реке, остановились и разбили лагерь. Кто-то принялся дрова рубить, кто-то палатки устанавливать. Работы всем хватило. Туристы из предыдущего заезда по указанию инструктора все необходимое припрятали в прибрежных зарослях, нас это здорово выручило. Раньше ведь были пионерские палатки. Намучились мы с ними. Это сейчас китайские: раз – и готово!

Я с самого начала старался держаться возле Николая. Остальные смотрели на нас и восхищались: башкир и русский, а какая дружба!

– А сейчас что изменилось? – ехидно поинетересовался Федорыч.

Уловив переменчивое настроение попутчика, Даут повернул разговор в другое русло:

– Здесь, кажется, дождик небольшой был?

– Не похоже. Но будет еще. Обещают с середины октября дожди. Обычно прогноз оправдывается. Давай, дорогой, решай скорее, куда ехать, а то подъезжаем к перекрестку на Урман.

– Едем прямо в Покровку!

Помолчали. Но ехать молча, видимо, надоедает, и Федорыч тоже решил поделиться своими юношескими воспоминаниями:

– В СПТУ когда учились, мы практиковались землю пахать. На двух тракторах ДТ-54 четыре курсанта однажды неделю работали. По возвращении домой из военкомата повестка ждала, но я не прошел медкомиссию. Уехал работать в Уфу. В армию ушел, после того как исполнилось двадцать пять лет. После дембеля на химзавод устроился.

Даут краем глаза наблюдал за ним. Крутит баранку уверенно. Глаза чуть навыкате, смотрят вперед. Интересно, от кого же слышал Даут, что от выпученных глаз ничего хорошего ожидать не приходится? Ах, да, бабушка говорила... Нет-нет, не так категорично она высказывалась, просто говорила, что надежды на такие глаза нет. Кажется, деревенских алкашей она обзывала пучеглазыми, которые умеют лишь выпивать и ищут с кем подраться. Только Федорыча это не касается. Он добрый человек, не испорченный водкой и самогоном.

Зеленая «Нива» плавно повернула направо после дорожного указателя «Миловка ... км». Проехали через редкий лес. Позади остались поля, лесопосадки, вдоль дороги замелькали красными гроздьями рябины, а после замаячил элеватор. Машина, словно радуясь, что наконец-то доезжает до назначенного места, весело затарахтела по гравийной дороге.

– Ну-ка, послушаем прогноз погоды. – Федорыч включил радио.

Но, вместо последних сводок, из боковых колонок полилась песня:

 

Опять от меня убежала

Последняя электричка.

И я по шпалам, опять по шпалам

Иду домой по привычке.

 

– Ха-ха! Помню, как мы от станции шли под эту песенку. Очень популярная песня была в семидесятых! – обрадовался Даут.

– Мулерман ведь поет, Вадим! Мой тезка! «В хоккей играют настоящие мужчины!» – все стадионы гремели от этой песни... Э-э, легковушкам марку «Лада» тоже из-за его песни «Ладушка-лада» дали. Биографию тезки я мало-мальски знаю! – Лицо Федорыча посветлело.

Тем временем дорожное радио стало вещать на другие темы: «В Тибете местный народ приветствует друг друга необычным образом: снимает головной убор правой рукой, а левую ставит за ухо и показывает язык. А в Южной Гвинее представители одного рода при встрече друг с другом касаются подбородками. На острове Самоа в знак уважения человека обнюхивают... В Африке одна община... заплевывая...»

Приблизившись к деревне, Вадим Федорыч выключил радио и, выехав на чистую траву, заглушил мотор. Вышел из машины, чтобы немного размять затекшие ноги, стал резво ходить туда-сюда. Даут же остался сидеть на месте.

– Почти доехали! Ну, дорогой, обнюхивать и плеваться мы с тобой не станем, лучше давай разойдемся по своим делам. Я же говорил тебе, что в Миловке хочу к служаку зайти. А ты куда, Азатыч?

– Давай сделаем так, Федорыч. Ты высади меня на въезде в деревню, а через час-другой мы с тобой созвонимся, и ты заберешь меня. Идет?

– Идет, – буркнул Федорыч, – не на пешем походе же. Потом можно к моему служаку или к твоему другу зайти.

– Нет, Федорыч, куда не приглашены – не будем соваться.

Желая проверить память, Федорыч нарочно не расспрашивал дорогу. Вскоре на дороге показались трое ребят, уныло бредущих по обочине в сторону деревни. Сердобольный старик посадил их к себе в машину.

– Почему так рано идете домой? С уроков сбежали? Автобус разве не возит вас? – грозно спросил он у детей.

– Автобус сломался... А учительница болеет.

– Бывает такое, бывает. У себя нет что ли начальной школы?

– Закрыли. Втроем ведь только учимся. – серьезно ответил один мальчуган, а девчонка добавила:

– А в старших классах семеро учится из нашей деревни.

Заметив впереди деревню, Даут подсказал куда ехать – конечно, на берег. Ведь, кроме крайнего дома на берегу, ему все было незнакомо. «Вон туда, где голые тополя стоят», – махнул он рукой, и автомобиль запыхтел в сторону берега.

 

*  * *

 

Выйдя из машины, Даут Салаватов, поправив на лысоватой голове бейсболку, решительно направился к затоптанному пологому берегу. Обошел, огляделся вокруг. Маленькую речушку даже и не заметишь сразу: заросла густым ивняком. А вот берега Сима открыты. Река и вправду сильно обмелела, да и течение заметно замедлилось.

Вспомнил, как мимо этих мест сорок лет назад проплывали днем. Остановились на привал, кажется, немного повыше. Владимир тогда сказал: «Отсюда на два дня сплава магазинов нет, а вот тут есть. Кому что нужно – бегите в сельпо» и указал на деревеньку, расположенную на высоком берегу. Николай тут же выкрикнул: «Не забудьте лука купить для супа! Кстати, там можно вином или водочкой затариться!» – добавил он и заговорщицки подмигнул. Инструктор, по идее, должен был сразу отговорить всех от употребления спиртного, но почему-то замешкался. И люди пошли. Почти половина команды направилась в деревню. Ответственная за питание и завхоз Алевтина пошла первой, за ней двинулась Люба, еще и Наиля увязалась. Спокойный и немного замкнутый Доцент, наскоро переодевшись в черный спортивный костюм с голубым воротником, последним тронулся за всеми. Перед этим он попросил у Даута походный радиотранзистор «Сокол».

Те, кто в магазин не пошел, купались, загорали на песке. Мимо байдарок прошли подростки с коротеньким рыбацким неводом на руках. В ведре бултыхались окуньки с выпученными глазками. В то время берега были чистые, не то что сейчас – одни полиэтиленевые мешки да пустые бутылки...

Купив все необходимое в сельпо, неторопливо поплыли дальше. Решили на отдых остановиться пораньше, а завтра поплыть побыстрее. Плыли довольно долго, поблескивая алюминиевыми веслами, кое-где даже посоревновались, кто быстрее... Потом кто-то громко объявил: «Сегодня после захода солнца милости просим к костру! Устроим вечер знакомств!» Хотя, конечно, и без этого мероприятия в первый же день все познакомились друг с другом.

На второй вечер снова жарко запылал костер, снова было веселье... Сначала было общее купание, совместный ужин, потом – танцы до упаду, песни у костра. Одна до сих пор в памяти:

Где-то на белом свете,

Там, где всегда мороз...

Погоди, погоди, кажется, у инструктора Володи была гитара. Да, неплохо играл великан на ней.

Молодежь в то время была воспитаннее, культурнее. По-дикому, шумя, ругаясь-матерясь, как сейчас, не пьянствовали. Доцент пригласил Даута в свою палатку. Под отблеск свечи, закусывая «Московскую» водочку молодым огурцом, луком и твердым пряником, разговорились. Доцент, то есть Раян Баянович (эта кликуха прилипла к нему из-за уважения), оказывается, и в самом деле занимал должность доцента в одном уфимском техническом вузе.

– Башкирская молодежь массово лезет на факультеты гуманитарного направления, а потом разочаровывается в учебе. Мало кто выбирает технические вузы, потому что поступить туда сложно. Но ты, братишка, не смотри ни на что, иди в техвуз, где готовят инженеров. В этом же году! В авиационный иди, может, доведется и мои лекции послушать. Поступить и учиться в нашем вузе – весьма серьезно и престижно! Не обещаю, что помогу с поступлением. Но мне кажется, голова у тебя работает. Пожалуй, конкурс выдержишь. Как вернешься домой – готовься. Вот мне, например, никто не помогал, я сам... Да, я хвастаюсь, имею право! В моем возрасте мало кто диссертацию защитил, таких, как я, по пальцам пересчитать. Зилаирским вундеркиндом называл меня один известный профессор...

...Только поутру молодежь под песни соловьев расходилась по своим палаткам. Интересно, с кем же он проживал тогда в брезентовой палатке? Один был Тихоня, а еще кто... Николай? Шлявшись где-то с Володей, Алевтиной или Любой, просиживая ночи напролет у костра, он только к утру возвращался в палатку.

 

 

* *  *

 

В походе питались по-простецки. Ненавистная Дауту гречневая каша, надоедливые кильки в томате, консервы «Завтрак туриста», чай с сахаром, бутерброды с маслом или сыром. Иногда затевали макароны по-флотски, вкус их даже сейчас, через столько времени, кажется, чувствуется во рту.

На третий день, поужинав засветло, немного выпили для настроения. Вскоре некоторые тут же на полянке стали играть в волейбол. А другие, там, где причалили байдарки, на полуострове, в глубоком месте организовали соревнования: кто быстрее переплывет под водой на другой берег. Это была очередная придумка весельчака Николая. Только ему могла прийти в голову такая опасная затея. Как же! Он же был чемпионом прошлогоднего заезда по этому виду «спорта».

Тут же нашлись желающие поплавать. Четверо ребят встали в очередь. Плыть первым жребий выпал мордастому стерлитамакскому профсоюзнику. Он, словно бегемот, шумно шлепнулся в теплую воду. Но что толку от этого? Одним словом, жалкое зрелище.

Вторым предстояло плыть самому Николаю. Вытянув обе руки вперед, он изрядно проплыл, не показываясь, но в конце концов, не удержался и все равно вынырнул, не достигнув противоположного берега. В таких делах, наверно, выпивка – не помощник.

Даут был третьим. Расстояние всего метров двадцать, можно не спеша его одолеть, подтягиваясь по дну реки и чуть наискосок по течению. Он разбежался и прыгнул в воду. Проплыв немного, вдруг заметил, что вода стала мутной. Чтобы уберечь глаза от грязи, ему пришлось плыть под водой почти вслепую. Неожиданно почуствовал резкую боль и понял, что оцарапал об что-то ухо. Еле уловив течение руками и ногами, кое-как определился, куда ему плыть... На противоположный берег выполз на четвереньках. Никто не проронил ни слова. Только Доцент, подобно древнеримскому императору, который следит за битвой гладиаторов, вытянул правую руку вперед с поднятым большим пальцем наверх и заорал во все горло: «Молодец, башкир, молодец, джигит!»

Что вручили-то в качестве приза? Уже забылось... Да-а.

В тот вечер на всех оставалась одна бутылка красного вина. Решили ее распить. А Даут последовал категоричному указанию Доцента и потопал в палатку Алевтины. Санитарная сумка тоже у нее, оказывается. Но из палатки Алевтины неожиданно вылезла Наиля с книжкой в руках. Не разобравшись в чем дело, сразу же недовольно буркнула:

– Что вам надо? Аля кашу варит. – Но, заметив у парня за ухом кровь, взволнованно спросила: – Уже успели подраться?

– Нет, – Даут смутился и собрался уходить. – Поцарапал, когда купался. Ерунда...

– Стой, как бы заражения не было! Дай посмотрю! Ну-ка, наклони голову.

Внимательно осмотрев рану, приказала тоном, не терпящим возражения:

– Так, быстро пошли со мной!

На вечере знакомств она сказала, что работает корреспондентом в районной газете вблизи Уфы, разговаривала на смеси русского и башкирского языков. Слово «корреспондент» в те времена звучало почтительно, поэтому, еле преодолев смущение, Даут поплелся за девушкой. Наиля была тоненькой, к тому же очень высокой. Девушка словно стыдилась своей неуклюжести и старалась шагать красиво, слегка покачивая бедрами.

Подошли к костру. Алевтина в этот момент помешивала гречневую кашу с тушенкой из консервной банки. Отодвинув чугунок от костра и тщательно помыв руки, подала санитарную сумку. Наиля стала обработатывать йодом рану за ухом в волосах, хотела было обмотать всю голову бинтом, но Даут наотрез отказался.

Назватра вечером Наиля пришла в палатку, где раненый Даут то ли ждал ее, то ли отдыхал в одиночестве... На ней была светло-голубая атласная блузка, которая очень ей шла. Надевала она ее только по вечерам. Хотя, когда перевязывала Дауту голову в первый раз, кажется, была в желтой футболке. Когда нагнулась, чтобы порвать бинт, Дауту так захотелось поцеловать ее, даже расцеловать всю. И не выдержал, взял да поцеловал. Это даже поцелуем назвать было сложно, просто прикоснулся губами к ее напряженным губам. Девушка оторопела. Но Даут не стал медлить – от души приник к ее сладким губам.

Они долго целовались, но, когда парень совсем было обнаглел и стал распускать руки, словно опытный ловелас, тут же получил увесистую пощечину. Встретившись с ее сверкающими зелеными глазами, Даут отпрянул. Не только целовать, даже смотреть на эту журналистку пропало желание. Но в дальнейшем они стали встречаться чаще, по-дружески беседовали о том, о сем... Кстати, о чем говорили-то? То, что говорила девушка совсем забылось, а вот сам о чем болтал, помнит...

Каждый день проплывали по несколько километров, попутно любуясь живописными пейзажами. И каждый вечер организовывали в сумерках танцы. Как-то раз объявили белый танец, и Наиля пригласила Даута. Хотя он был самым рослым и плечистым среди парней, все же оказался для нее коротковат. Заметив это, Даут пытался танцевать на цыпочках, а девушка, наоборот, сутулилась, старалась показаться пониже. Со стороны они выглядели смешно, но их танец понравился всем. Даже Николай присвистнул без всякой насмешки: «Е-мое, какая славная пара!»

Помнится, как после танца отошли в сторону. Мило болтали, то и дело отмахиваясь от назойливых комаров.

– Эх, тебе бы еще на три сантиметра вырасти! – искренне улыбнулась Наиля.

Даут нисколько не обиделся, даже чуть загордился:

– Ха! Три! На пять, скажи... Было дело, я за одну зиму на целую пятнашку вымахал!

– Как это?

Что помогло ему так резко вытянуться? Может, работа физрука поспособстовала, а может, охота за зайцами да рябчиками со стареньким ружьем хозяйки, у которой квартировал. Парень почувствовал это сам, потому что одежда вдруг стала резко мала и коротка.

Наиля то ли слушала его короткий рассказ, то ли нет…

«Эх, надо было тогда переплыть реку и сигануть в лагерь», – сожалел Даут сорок лет спустя.

Была не была! Путник, такой величавый, рослый, плотный, еще крепкий мужчина, робко оглядываясь по сторонам, медленно зашагал по пригорку. Словно желая понять, зачем он здесь, взбодрил себя: «Шагай давай! Тогда ведь очень даже смелый был...»

Навсегда врезалось в память, как именно здесь, на краю обмелевшей воды, глубоко ночью сошли с трех байдарок... Двое парней остались на берегу. Хотя нет... Байдарки они оставили там, ниже, на повороте реки, откуда не было видно деревни. Шагали тихо, сгибаясь по пояс. Тогда берег был заросшим, да и огни в окнах были тусклыми и редкими. Даже собаки, кажется, не лаяли. По коровьей тропинке на берегу поднимались осторожно и шустро, как разведчики. Николай шел первым, за ним Тихоня (имя и внешность забылись, худенький такой), после него Даут. Последним наступал на пятки здоровенный Владимир. У деревни Николай, как и договорились, снял кеды и спрятал их под кустом, вытащил оттуда трубу с метр, направился к лодке у причала. К самой большой. Подальше маячила еще одна лодка. Все сняли кеды. Земля была не мокрая, теплая.

Николай присвистнул, к нему тихонько подошли, послышался звон цепей. Около бани запрыгнули в огород. Ограду даже не заметили ночью. По краю огорода зашли в избенку – летний домик. Даут последовал за Николаем. За это время Тихоня успел вытащить из грядки три-четыре луковицы. Только тут до Даута дошло: игра в «Зарницу» лишь предлог, обманул его Николай...

...Зайдя в избенку, Николай, хоть и не курил, вытащил из заднего кармана трико специально прихваченные спички и поджег. В пламени ярко вспыхнувшей спички показалась большая печь, на ней – огромный казан, на полке – разобранный сепаратор, разная посуда. На столе было мясо, прикрытое клеенкой. Вчера только, кажется, зарезанный барашек висит на гвоздях. Раньше же холодильников в деревне не было. Но Николай тушу не заметил, достал из-под клеенки мясо, завернул в тряпицу и удовлетворенно хмыкнул: то, что надо! «Коля, не трогай, нельзя!» – зашипел на него Даут, но тут же ему в руки сунули большой кусок мяса, кажется, килограмма на полтора. Николай начал везде шариться и наткнулся на большую алюминевую тарелку, прикрытую медным подносом. Найдя там вареное мясо, он, никого не стесняясь, отправил в рот приличный кусок и начал смачно жевать. Он бы умял всю тарелку, если бы их не поторопил Тихоня.

– Ты и ты, – Николай скомандовал, светя спичкой, – идите обратно той же дорогой, приготовьте лодки и ждите нас.

– А как же «Зарница»?

– Ну и глупый же ты, Даут, в шутку поверил. Что, по-твоему, мы тут делаем? Не играем что ли? – Николай противно заржал, оскалив зубы.

Вот почему цепь от лодки выдернули давеча! Хм-м... Но ослушаться приказа Даут не посмел. Не хотел выглядеть трусом. К тому же его могли и избить. Трое здесь, двое еще на берегу – против пятерых не выстоит никак...

Бесшумно столкнув лодку в воду, мигом устроившись в ней, прикрепив весла, Николай начал грести. «Налево, правее, прямо!» – тихим голосом направлял лодку Владимир, обнимая чернявую овечку-двухлетку. Откуда она тут взялась? Неужели?.. Хоть бы голос подала! Овца она и есть овца.

– Почему позарились на чужое? – Даут выразил неудовольство, но Николай не обратил внимания на него, говорил свое, как будто ничего не произошло:

– Там много было. У других одна или две овцы, у многих – свиньи, а у этих только овцы были.

«Только овцы? Башкиры потому что! Поэтому свиней не держали! Собака не лаяла, потому что хозяин, наверно, ночевал на делянке, сруб рубил, и собака с ним была...» – Через сорок лет такое открытие сделал Даут.

...В лодку начала просачиваться вода. Под сиденьем отыскался помятый ковшик, и Тихоня принялся торопливо вычерпывать муть. Дауту же пришлось взяться за весла: заменил уставшего Николая. Кому же хочется уйти на дно незнакомой реки темной ночью? Прихватив байдарки пониже, довольно долго плыли. Проплыв мимо лагеря, пристали к берегу. Пустая лодка медленно понеслась вниз по течению. Почему так поступили с лодкой, Даут не понимает даже сейчас. Куда-нибудь, наверное, приткнулась эта лодка сама по себе. Если бы ее искали, то нашли бы и догадались, что к чему. Значит, попросту не искали.

Подойдя ближе к лагерю, овцу решили зарезать. У Николая с собой оказался только складной ножик. Он кинулся в темноту и вскоре притащил ведро, полное разной посуды, достал оттуда большой остро наточенный нож и протянул Дауту:

– Давай, курбаши, режь горло! Потом шкуру сдери и тушку разделай, а то я не умею...

Обращение «курбаши» Дауту не понравилось. По его представлению, курбаши – это злой, налысо обритый басмач. Как показывают в кино. Он разве такой?

– Украсть ведь не побоялся! – огрызнулся Даут.

 – Ладно, ладно, не шуми, горло только перережь, – Николай говорил серьезно. – Остальное сами как-нибудь.

– Мясо не на завтрак, а на обед сварим, – добавил инструктор Владимир. – По маршруту поплывем по расписанию.

После того как Володя перевязал ноги бедняжки, Николай протянул ему бутылку и кружку, остальным раздал по куску хлеба. Даут половину своего куска сунул овечке в рот. Фу, тупица, жует еще! Повернув голову скотины на юг, прочитал несколько слов из молитвы и... вжик!

Как только бедное животное перестало трепыхаться, парня затошнило, и он кинулся на берег реки. Вымыл руки, долго протирая песком, словно чувствуя, как утоп в нескончаемой грязи. Больше он к товарищам не подходил, направился к еще непотухшему костру, налил себе в кружку из огромного чайника чуть теплый чай и, запивая чаем хлеб, устремился в свою палатку... С кем рядом спал – не помнит.

Рассвело. Соловьи пели, лягушки тоже тянули свое. Даут, не по своей воле превратившийся в курбаши, уснул только под утро, когда Алевтина, бесцеремонно гремя посудой, начала готовить завтрак. После завтрака байдарки проплыли вереницей, как утята, пять-шесть поворотов. На обеденный перерыв караван остановился пораньше, так как будут варить «купленное» вчера мясо. А Дауту очень хочется спать, Николаю – тоже. Только инструктор Володя не подает вида, он хорошо помнит свои служебные обязанности.

Привязав байдарку к палке, воткнутой на берегу, и препроводив напарницу за руку на сухой берег, Даут выгрузил вещи и, устроившись в тени черемухи, тут же заснул. Постой, а кто же была его напарницей-то? В модных по тем временам брюках, в широкой шляпе женщина, которая к месту и не к месту любила повторять «спасибо», «пожалуйста», «извините»... Как в песне поется, и не стара, и не молода, как раз что надо. Недавно отметивший двадцатилетие Даут вел себя с ней как младший брат. А вот Доцент обращался вёл себя совсем по-другому: заигрывал, услуживал... Сам-то он плыл на пару с Алевтиной. Еще помнится, как посередке плыли две женщины. Одна из них, шустренькая, ежедневно по утрам делала зарядку, поговаривали, что ей уже давно за сорок... Молодому Дауту она тогда показалась старой.

...Услышав сквозь сон чей-то настойчивый голос, Даут кое-как проснулся. Оказывается, его тормошил Николай. Дождавшись, когда Даут наконец разлепит глаза, тут же приставил палец к губам и прошептал: «Тс-с, курбаши, пошли купленную баранину жрать».

Этот обед остался в памяти Даута навсегда. Взяв в руки миску с жирным бульоном и тремя-четырьмя кусками мяса со спичечный коробок, сел, скрестив ноги, на траву. Тарелка оказалась горячей, пришлось поставить ее на колени. Осмотревшись вокруг, отметил про себя, как народ с удовольствием принялся трапезничать. Кто лежа, кто сидя, кто-то просто стоя, гребут ложками наваристый бульон, смачно жуют молодую баранину. Николай с Тихоней с жадностью обасывают кость. Вот, попросив у Наили добавки, Володя идет к Николаю с Алевтиной. Лицо мрачное, говорит о чем-то сквозь зубы...

Доцент же категорически отказался от супа:

– Не буду есть краденое!

Николай стал тяжело подниматься:

– Чего не хочешь? На кровные деньги купленное, запомни!

Демонстративно хлебая кисель из кружки, Доцент деланно засмеялся:

– Аха, во сне видели, как ты угощаешь бесплатно. Аль складчина была, а с меня забыли? То-то. Только ворье ночью режет, убивает живое! Даже толком тушу не разделали, потроха не прибрали…

Все притихли, и Доцент добавил:

– Никогда не забуду: в пятидесятом году, кажется, заплаканная бабка зашла к нам. Говорит, единственную овечку соседки зарезали. Дезертиры тогда в горах бродили. Мы подумали, что это их рук дело. Охотник в лесу нашел голову этой овцы, бабуля по зарубкам на ухе признала свою животинку. Как она причитала тогда, проклинала дезертиров этих! Мол, пусть мясо поперек горла встанет! А сейчас вы тоже жрете ворованное мясо. И никто даже не подавился. Не боитесь, что хозяин этой овечки, как и та старушка, может проклясть вас? Эх вы, ученый и грамотный народ... Не голод же нынче...

В воздухе повисла тяжелая пауза. Кто-то смущенно отошел от обеденного стола, а кто-то, подходя к казану с пустой тарелкой, развернулся. Даут взял было в рот очередной кусок мяса и чуть не поперхнулся. «Чтоб кость тебе поперек горла!..» Даут перестал жевать, словно злополучное мясо действительно застряло.

Не удался долгожданный обед, наваристый ароматный бульон пошел не в то горло... Парень незаметно спустился к реке, сполоснул миску. «Во-во, один уже подавился!» – съехидничал Доцент и, гордо подняв голову, зашагал в сторону своей палатки.

Да, Доцент узнал, что овечка-то ворованная. Все из-за этого чумного Николая. Не поймешь, чего ему не хватает – приключений или дармовой еды… Когда плыли по реке, стал замахиваться веслом на плавающего рядом гуся, чуть не снес ему голову, только птица оказалась проворнее. «Николай, не делай этого!» – успел крикнуть тогда Даут, а тот в ответ только заржал и сказал, что в прошлом году таким образом поймал здоровенного гуся.

А если бы Доцент тогда добавил: «Идите, извинитесь и рассчитайтесь за овечку!» – то что бы ответили на это ночные воришки? Послушались бы его, сделали бы так, как он велел? Расспросов, обсуждений не было, но в итоге команда разделилась как бы на три группки. В первой – Доцент, Даут, и еще та самая женщина, интеллигентка, самая старшая среди них. Во второй во главе с инструктором Владимиром скучковались Николай, Алевтина, Тихоня и еще кто-то. Большинство из них помалкивает, но свое превосходство чует. В третьей – равнодушные. Таких было больше всего…

Эх, зачем только вчера Даут пошел с этими шалопаями! Как стыдно перед остальными… особенно перед зеленоглазой красавицей Наилей. Он с содроганием ждал, когда она, широко раскрыв глаза от возмущения, возьмет и скажет ему в лицо, кто он есть на самом деле.

 

 

*  *  *

 

Глупая молодость... Разменявшего седьмой десяток Даута обуревали противоречивые чувства. Может, повернуть обратно? Какой смысл морочить голову и изводить себя пустыми переживаниями? Иди домой и забудь все как страшный сон, словно кто-то нашептывал ему. Но тут же проснулся второй голос, который стал робко уговаривать: «Загляни к ним, если получится – извинись. Душа твоя успокоится, камень с неё упадет». Это, видимо, была совесть.

От напряжения в виски ударила кровь. Сердце бешено заколотилось. Хватит изводиться, сорок лет не давал покоя этот грех... И Даут решился. Громко выдохнул, немного пришел в себя и быстро зашагал. Подошел к нужному дому. Непонятно, то ли из шпал сложен и обшит снаружи, то ли старый, то ли новый…

Заметив гостя, замершего в нерешительности у выкрашенной густо-голубой краской калитки, на ступеньках дома появилась старушка с накинутой на плечи шалью. Ее лицо выглядело добрым и открытым, что подбодрило Даута и придало смелости.

– Здравствуйте, можно к вам?

– Потяните за ремень – калитка откроется...

Старушка, хотя язык не поварачивался назвать ее старушкой – густые волосы до плеч, пусть даже наполовину седые. Худощавое тело держит прямо, широко распахнула дверь и пригласила войти.

– Софья Михайловна я. Проходите на веранду, там поговорим.

Обходительная и интеллигентная Софья Михайловна подумала, что пришел очередной покупатель дома. Пока Даут усаживался на обшарпанный кожаный диван, старушка принялась хвалить свое хозяйство. Осмотревшись вокруг, Даут заметил на правой стене под зеркалом на листке календаря булавкой прикреплено объявление из районной газеты: «Продается дом...»

– Вид красивый здесь. Не хотела я продавать, но единственная дочь зовет в Чебаркуль. Она работает директором школы. Говорит, будешь жить в отдельной комнате, за внучкой присмотришь. – Софья Михайловна на мгновенье замолчала. – Есть у меня еще и пай на землю, только вот никто не покупает... А как обрабатывать столько земли – три гектара? На прошлой неделе одна пара приходила, интересовалась, но в цене не сошлись. Слишком дешево хотят. По тридцать лет всего им, а строят из себя не знай кого. Деньги портят некоторых...

– Понятно, проблема, – буркнул Даут, хотя ничего не понял. На мгновение ему стало как-то хорошо на душе, как будто он уже получил причитавшееся наказание за давнишний проступок.

– Чай хотите? Или, может, квас?

Даут промолчал. Хозяйка все же засуетилась и принесла ему душистый квас, не переставая попусту болтать. Через пару минут Даут был в курсе того, что родилась и выросла она в Урмане. Окончив в Уфе медучилище, в этой деревне много лет проработала фельдшером. После закрытия школы и медпункта, ей вручили Почетную грамоту и отправили на заслуженный отдых. А что насчет самой деревни… Ну не станет ее, мало ли деревень по стране тихо вымерли? Тут одни старики живут, никуда не собираются, да и ехать им некуда. Желающих купить их дома множество. В основном, под дачи. Встречаются среди потенциальных покупателей и те, кто занимается пчеловодством. Они выбирают участки, где можно поставить в укромных местах ульи. Нынче это в моде – органическая пища. Многие люди убегают от цивилизации. Устали от городского шума, от плохой экологии. Жизнь на природе – ведь здоровью польза.

– Извините, а супруг ваш?

– С первым мужем здесь на верхней стороне деревни жили, в колхозном доме. Передовым механизатором был он у меня. В Чернобыле полгода на бульдозере проработал, потом десять лет медленно умирал... Все просил, дай, мол, яд и убей меня, бедняжка. А потом, после его смерти... мы с Тимошкой поженились. Всего семь лет только прожила с ним. Эх, Тимошка... Тимошка мой... – В голосе Софьи Михайловны почувствовалась горечь. – Тимербай было его настоящее имя. Отец его на войне погиб, родственников не было. Уехав из Тавтиманово, обосновался здесь. Лесником работал. Дом построил, двух дочерей вырастил. По-башкирски плохо говорил, учился же по-русски.

Но вдруг Софья Михайловна, спохватившись, вскинула руки.

– Ой! Обед же скоро, а я все болтаю! Сейчас чай поставлю, блинов напеку...

– Спасибо, не надо. Я не собираюсь задерживаться. Квас ваш очень вкусный, Софья Михайловна.

– Пейте на здоровье, полезный он. Покажу-ка вам свои фотографии, две-три штуки сохранились. Дочери Тимошки уехали в Сибирь. Они поначалу писали письма мне, мол, приедем обязательно, на могилу отца сходим, но так и не приехали. Сами уже теперь бабушками стали, тяжело им на дальние расстояния срываться.

Прервав унылый монолог, она разложила перед Даутом несколько старых фотографий. На одной была изображена семья перед домом на скамейке. Посредине красовалась старушка в пестрой шали, справа от нее сидел, положив фуражку на колени, худощавый мужчина в форме лесника, а слева стояла миловидная женщина в платке.

– Это Марфушка, то есть Марфуга, первая жена Тимербая, она умерла от рака. Через три года после нее скончалась мать от кровоизлияния в мозг. – Софья Михайловна грустно улыбнулась и ткнула на старушку. – Вот эта самая мамаша и посватала меня за Тимошку. Когда я ей уколы ставила, все уговаривала: «И ты одинока, и мой Тимербай одинок, женитесь! Чего маяться зря?» А ему говорила: «Женись, сынок, на Софье, порядочная она, негулящая, добрая, руки у нее волшебные». Вот так мы в мире и согласии стали жить. Дети выросли, на каникулы приезжали. – Хозяйка протянула другое фото, где Тимошка был в окружении детей.

– А это к столетию деревни сфотографировались. Из самой Беларуси ученые-фольклористы приезжали. Мы встречали гостей в наших национальных одеждах. Тут же большинство местных жителей белорусы и украинцы. Я, например, по матери хохлушка. Раньше мой дедушка рассказывал: кажись, в 1905 году, когда ему было всего тринадцать лет, из берегов Вятки пришли. Пешком. Тащили колесный плуг. Рубили здесь лес, вычищали, дома строили, пахали, сеяли... Много испытали нужды.

Тут Даут вспомнил Федорыча, он тоже рассказывал похожую историю. Наверное, так и было. Эх, кого только не приютила башкирская земля! Даут обратил внимание на круглые часы, висевшие между двумя окнами на стене. В голове промелькнуло: через двадцать минут нужно позвонить Федорычу. Старушка без конца тарахтит. Как же поудобней начать разговор о своем? Мол, в вашем доме, точнее, во дворе, я бывал в молодости... Уместно ли так начать? Не слишком ли неожиданно?.. Но с языка сорвалось совсем другое.

– Сколько просите... за дом-то, Софья Михайловна?

– Договоримся. Лишнего не возьму. На той неделе один звонил из Тавтиманово. Тоже слишком мало дает. А сам бизнесмен. Думает, наверное, раз одинокая, то можно обидеть. Да и не одинокая я, – губы хозяйки расплылись в загадочной улыбке. – Каждую весну соловьи прилетают сюда. Говаривал мой Тимошка, что у каждого человека свой соловей есть. Хотя только лето они живут здесь, все равно их тянет в родные места... Жаль, конечно, но и дочь нужно слушаться. Хорошо, что Тимошка успел дом на меня переписать, когда его наполовину парализовало. Тринадцать месяцев я ухаживала за ним лежачим. Тимошку на кордоне похоронили. По мусульманским обычаям. Весной ходила на могилу, цветы посадила. Памятник там поставить надо. После его смерти вся родня сказала: хозяйство Софье положено. Я сама не стала жадничать, кому что надо, раздала. А вот младший брат первого мужа, мой шуряк, повел себя очень нагло. Все выгреб и увез, даже старые сани-телеги, ржавый плуг и остальное по мелочи не позабыл. Родня первого мужа часто обижает меня, не признает во мне никого. Давеча, когда я за фотографиями ходила, в окно видела того самого шуряка. Вынюхивает, небось, зачем ко мне гость пожаловал.

Дауту было до жути неинтересно слушать старушку. К счастью, в этот момент зазвонил домашний телефон. Хозяйка тут же подняла трубку и вполголоса ответила: «Подожди немного, я занята, попозже приду, а ты выпей пока таблетку». Было понятно, что ее кто-то с нетерпением ждет. Видимо, односельчане до сих пор не дают покоя бывшей медсестре, не зря же вся веранда пропахла лекарствами.

– Если даже под дачу, как видите, хозяйство довольно-таки крепкое, – вернувшись к гостю продолжила она. – О цене договоримся, да и сами вы на интеллигентного человека похожи. На башкиров можно положиться, они людей не обманывают... Может, и не продавала бы, но очень надоело одиночество, тяжело.

«Зря я пришел сюда… Пора уходить…» – мрачно подумал тут Даут. Но внезапно грубо оборвав расчувствовавшуюся хозяйку на полуслове, спросил в лоб:

– Софья Михайловна, можно вам вопрос задать?

– Можно, я не против.

Хоть она вела себя спокойно, но голос выдал волнение. Она поправила шаль, заерзала на стуле, будто у нее заныла поясница, и резко встала. А Даут наоборот, еще сильней прижался к дивану, словно зверь перед прыжком, ссутулился. И вдруг, словно собравшись духом, решительно поднялся с места, заходил туда-сюда. Прямо как в своей операторской родного завода, где он всегда был таким сосредоточенным.

– Прошу прощения, – откашлялся он. – Софья Михайловна, я совсем по другому делу. Мой визит может показаться вам странным... Я… я давно собирался к вам приехать... Но, пожалуйста, поймите меня правильно... Вы не помните, покойный муж рассказывал вам, как вон из того летнего домика пропало мясо, а из сарая овечка?

Даут, приближившись к окну веранды, кивнул подбородком в сторону длинного сарая.

– Это было лет сорок назад, вернее, сорок один год... Рассказывал?

 – Как не рассказывал? Конечно, рассказывал! Вся деревня об этом гудела, даже сегодня мы нет-нет да вспоминаем то происшествие... А в чем дело? – пробормотала растерявшаяся Софья Михайловна. Ее лицо внезапно странно изменилось. Непонятно, то ли улыбнуться хотела, то ли нахмурилась. Но как будто на всякий случай она попятилась к двери, прижав обе руки к тощей груди. – Вы кто? Вас разве не дом интересует?

– Я – один из тех воров, которые по глупости украли овечку и мясо у вашего Тимошки… Хотите – верьте, хотите – нет, но я был категорически против воровства, но противостоять не смог.

И Даут, набрав побольше воздуха в легкие, на одном дыхании торопливо рассказал хозяйке про ту историю. Боже, как долго он, оказывается, жил с опаской! А сейчас вот словно очистился. Как будто мигом улетучилась мучившая тяжесть, а душа запела, ой как запела!

Испуганная Софья Михайловна внимательно выслушала его сбивчивый рассказ и непонимающе уставилась на мужчину.

– А сейчас-то что вам нужно?

– Прощения хочу попросить, а, может, наказания жду, не знаю. Но спасибо, что выслушали меня. Покаялся я, наверное, еще тогда, когда ту записку в милицию писал. Вобщем, сам не знаю... – растерянно развел руками Даут и тяжело опустился на диван.

Старушка вдруг заулыбалась.

– Я читала в одной книжке, что преступники через какое-то время возвращаются на место совершения преступления. Скажите честно, вас совесть замучила? – Софья Михайловна испытывающе посмотрела на гостя. Даут ничего не ответил. Он вынул из коричневой барсетки денежную купюру.

– Софья Михайловна, вы только что говорили про памятник. Вот моя доля. От чистого сердца! – Даут развернул хрустящую пятитысячную и решительно положил на середину стола. – Я, когда еще был студентом, хотел сюда приехать. Думал, если денег не хватит расплатиться за овцу, отдам свой индийский свитер, радиоприемник... Таким образом хотел прощения попросить. Надеялся, что хозяева украденной овцы простят...

– Тимошка бы простил. А вот Марфушка нет! Она всякий раз проклинала воров, чтоб у них мясо поперек горла стало.

Как потом рассказала Софья Михайловна, в деревне сначала заметили только пропажу лодки. Хозяин лодки особо не переживал, может оттого, что старая она была. Свалил вину на бестолковых рыбаков и успокоился на этом. А Тимошкина Марфушка, конечно, заметила пропажу части мяса, но подумала, что его стащила воришка-норка, которая часто наведывалась к ним в гости. Только на третий день, после возвращения стада, обнаружили пропажу черной овечки. Позже молоденький следователь приезжал с участковым инспектором милиции, но заведенное дело вскоре заглохло.

Внимательно выслушав хозяйку до конца, Даут поднялся со старенького дивана. Старушка деньги обратно не протянула. Значит, не отказывается.

– Мне пора, сейчас машина приедет. Спасибо вам...

– Вам спасибо. Душа Тимошки обрадовалась, наверное. – Софья Михайловна открыла шкаф и достала оттуда двухлитровую банку с соленьями. – Эх, даже чай не успели попить. Столько разговаривали... Возьмите с собой! Сама солила, это салат из помидоров и баклажанов.

Но Дауту хотелось поскорее забыть этот дом и его хозяйку, поэтому он наотрез отказался от гостинца. Наспех попрощавшись, живо развернулся и поспешил было на крыльцо, как именно в этот момент кто-то требовательно постучался в калитку.

Софья Михайловна хмыкнула:

– Ах, будь он неладен! Притащился уже! Помните, я говорила про своего шуръяка? Уже приперся на нервах поиграть. Его интересует, кому я продам свой дом. А вы... идите задним двором, так Миловка ближе будет. Хозяйка первой сошла с крыльца, жестом указывая на тропинку через огород. Но Даут взбунтовался.

– Задами только ворюги ходят, – буркнул он.

– Вы правы. Извините.

Тем временем к нему навстречу уже спешил, пошатываясь, рябой пучеглазый мужик. Толстый, невысокого роста, лет пятидесяти. Трезвый, но тяжело дышит, и улыбка какая-то неестественная.

– Здравствуйте! Давеча моего внука подвезли на незнакомой машине, я вышел отблагодарить, а никого не видно. Это были вы? Или по объявлению пришел товарищ, а, Михайловна? – Мужик вперся изучающим взглядом в Даута.

Софья Михайловна не стала ничего объяснять ему.

– Нет-нет, он по другому вопросу. Его отец был другом Тимошки. Просто зашел попутно повидаться. На Миловку путь держит.

Рябой мужик продолжал нагло рассматривать Даута. Было заметно, что его внимание особенно привлекла кожаная барсетка.

– Так-так, а кто у вас там?

– Банниковы.

Чтобы избежать дальнейших малоприятных расспросов, Даут скорохенько назвал фамилию соседа по даче и, на ходу одевая свою бейсболку, почти бегом направился к выходу.

– До свиданья, Софья Михайловна, будьте здоровы.

Хозяйка на прощание лишь кивнула головой. Было слышно, как вдогонку мужик пробормотал: «Банниковых-то у нас нет. Они в другом конце района живут. Помнишь, Михайловна, когда один из Банниковых хотел жениться, его невеста перед самой свадьбой сбежала с одним денежным бамовцем?»

 

 

*  *  *

 

Выйдя на улицу, Даут наконец задышал свободно и медленно побрел по деревне. В старых домах обычно живут старые люди. В Покровке большинство домов и вправду старые, полуразрушенные. Но вокруг царит спокойствие, чистота. Перед некоторыми домами разбросана разная техника. Детворы нигде не видно, только перед закрытым магазином несколько пацанов околачиваются. Пора бы уже Федорычу выйти на связь, но телефон молчит. Даут решил позвонить ему сам. Тот сразу не ответил, вроде бы взял трубку, а может, нечаянно нажал на ответ. Из трубки послышалась громкая ругань.

– Хрен им! Сам Президент России недавно лично летал на остров, где мы служили! А раньше что там было? Кто на сопки башни танков, пограничные столбы ставил? Мы! А кто ходил в пургу, одев тулупы, в дождь плащ-палатки кутаясь, на береговой охране второго эшелона, с автоматом за спиной? Утопая в глине... Земля под ногами ходуном ходила от землетрясений и вулканов! Мы ведь, Вадим, мы, простые советские солдаты! Кунашир, Шикотан, Итуруп наши! Ни хрена не получат они! Слишком умные! Давай, Вадим, споем нашу солдатскую! Ты же был запевалой у нас. Ну или белорусскую, святую!

Названия островов, входящих в состав Курил, наизусть может знать лишь тот, кто сам там лично бывал. Интересно что, Федорыч никогда не говорил, что он белорус. Намеренно скрывает или просто значения не придает?

Но наконец до Федорыча дошло, что следует ответить на телефонный звонок.

– Даут Азаматович...

Ага, путает старик, выпил, значит. Стоп! Как это выпил?! А как же они домой поедут? Завтра же на работу!

– Жди на конце деревни, сейчас приеду за тобой.

– Федорыч, погоди, не приезжай. Ты лучше отдохни, я сам приду к тебе.

Салаватов спешно зашагал по разбитому асфальту. Эх-ма, побежал бы, да годы не те. Тут же разбухнут вены на ногах – последствие неумелого занятия лыжным спортом.

Немного пришлось ему идти, навстречу уже ехала знакомая «Нива». Резко притормозив, Федорыч одновременно ловко распахнул обе двери.

– Добро пожаловать, Даут Азатович!

Имя-отчество на этот раз было произнесено правильно, пусть не очень уверенно, но зато с тоном прощения.

– Я разузнал прямую дорогу: рядом с перекатом можно проехать, а дальше через Октябрскую усадьбу на трассу выедем. Пардон, всего одну рюмку пришлось выпить со служаком.

Даут помедлил, словно обдумывал что-то важное, и лезть на заднее сидение не стал. Вместо этого он решительно сказал старику:

– Дядь Вадим, извини... Давай я за руль сяду, а ты пересядь назад.

Дядей назвал специально, что звучало несколько строго, даже грозно. Федорыч, крякнув от досады, нехотя пересел назад и пробурчал:

– Ты, наверно, прав. Только не торопись, тихонечко, ладно?..

И Даут уверенно поехал по нескошенным лугам. Старенькая «Нива» резво мчала его по тем местам, где недавно так искренне предавался своим горьким воспоминаниям.

Расспросили повстречавшихся старика со старухой: «Добрый день! Далеко до переката?» Старики обстоятельно объяснили дорогу: «Правильно едете. Через два поля пройдете. Попадется овраг – объезжайте его. Мы как раз оттуда идем домой, в лес ходили…»

По невспаханному лугу «Нива» пошла шустрее.

– Смотри-ка, не забыл еще, как рулить! – усмехался Даут, ловко объезжая ухабы.

Федорыч удивился:

– То, что знал, умел когда-то, говорят, даже со временем не забывается...

Даут заулыбался, вспомнив одну забавную историю про своего односельчанина, который то бросал пить, то опять начинал – и так без конца. Жив ли теперь бедняжка? Давно уже не бывал на родине, давно... Если подумать, и близкой родни совсем мало осталось. Мать с отцом давно на том свете. Ну что ж, надо рассказать этот анекдот Вадиму.

Понял намек Федорыч, стал оправдываться:

– Служак с субботы обмывает свой юбилей и до сих пор похмеляется. Как только увидел меня, тут же вино вытащил, а потом первач притаранил. Сильно настаивал. Вот я и не выдержал, пару рюмок пропустил под пельмени. Хорошо, что ты вовремя позвонил, а то...

– Иначе бы все три рюмочки махнул, да? – съехидничал Даут.

Федорыч сделал вид, что не расслышал. Освежая в памяти недавнее застолье, довольно улыбнулся:

– Да, повидали мы солдатские мучения. Чем только ни занимались: казармы строили, печи складывали, канавы рыли. Горбушу ловили, охотившихся на неё медведей стреляли. Потом на шкуре убитого косолапого фотографировались. И у меня, и у служака есть фото. Офицеры редко к нам наведывались…

– Куда сейчас едем?

– Через перекат – вперед!

– Значит, вперед, к вершинам коммунизма!

Оба с удовольствием рассмеялись. Доехав до оврага, про который предупреждали старики, Даут остановился, вышел с машины и стал осматриваться вокруг. Ничего опасного не видно, можно спокойно проехать. Впереди широко раскинулась довольно-таки открытая местность. Дорог тут много: одна уходит влево, средняя – в лес, а которая старая, заросшая травой ведет направо. Наверное, лучше всего повернуть направо. Даут снова сел за руль и проехав немного, остановился возле старого толстого тополя. Видно, что здесь когда-то ставили палатки, разжигали костры. Туристы...

– Доехали, Федорыч!

Но Федорыч спал. Голова его была склонена набок. Ну и хорошо, протрезвеет. Нужно спинку кресла назад наклонить, чтобы ему поудобнее было. Даут поправил сиденье, запихнул ключ зажигания к себе в карман и, стараясь не шуметь, вышел из машины.

Вокруг стояла звенящая тишина, только сорока изредка давала о себе знать. Лес, хоть и облетевший, таил в себе некую могучую силу. Может оттого, что некоторые деревья в этом лесу были слишком старыми? Вот тому кудрявому дубу, наверное, самую малость лет сто будет. Даут приблизился к величественному долгожителю. Кора на нем местами расслоилась, желуди рассыпаны вокруг. Многие из них растопчены и растресканы. Наверное, дикие кабаны постарались. От них нужно держаться подальше, они могут быть опасными. Вскоре на глаза попалась рябина. Даут подошел к ней, сорвал несколько уцелевших ягод и решил спуститься к берегу.

Это что ли тот самый перекат?! Надо же, как сильно обмелел, это теперь даже не перекат, а черт знает что. Деревья вокруг поредели, песок весь растоптан. А ведь сорок лет назад Даута сильно удивили толстенные ольхи, из которых можно было баню срубить.

Даут прошелся по опушке. Лес, лес... Осенний лес по-особенному красив и печален. Соловьи улетели, желтые листья рассыпаны мягким ковром на земле. Но сквозь тишину можно услышать, как лес будто вопрошает: кто ты, одинокий путник, сколько лет прожил, что делал, чем занимался, какие добрые дела и какие грехи совершил?

Может, Тимошкины соловьи тоже залетали сюда? Навряд ли, они гнездились на своих ивняках. На рябинах и яблонях Софьи Михайловны они пели свои песни.

Шурша сухими листьями, Даут побродил туда-сюда, посмотрел на сотовый телефон: пять минут пятого. Дни нынче короткие, через полчаса наступит темнота. А Федорыч до сих пор мирно спит, подложив под голову свою кепку. Наверное, одной стопкой он не удовлетворился, кажись, больше пропустил. Ладно, пусть поспит еще. Свежий воздух, тихо вокруг, никто не беспокоит. Природа будто сама отдыхает в это время.

Присел на поваленное дерево. На ум пришла Наиля, красивая зеленоглазая девушка. О чем еще он рассказывал ей? А-а, о том, как когда-то играли в снежки. Было это так. Как-то раз в конце апреля Даут проводил урок физкультуры на улице. Восьмиклассники, уже довольно взрослые ребята, – и шутить мастера, и понимают кое-что в людских отношениях. Направив их строем в сторону школы, Даут пошел в кладовую, где хранился инвентарь. Оглянувшись на взрыв смеха, увидел: самый рослый мальчик поднял самую низкорослую одноклассницу и кинул на кучу нерастаявшего сугроба. Все дружно хохотали от такого веселья. Даут прибежал обратно, построил всех и, со строгим видом прошагиваясь перед учениками, долго говорил о поведении на уроке. Сам не замечая, скомкал в руке здоровенный снежный ком. И вдруг один мальчик, такой же озорной, словно дразнясь, выкрикнул из строя:

– А вы влепите ему, Даут-агай, он, хулиган, всегда девчонок обижает!

– Если уж влеплю, так точно в лоб, – ответил Даут так же весело. Сам же недавно был как они, мало чем отличался от них.

– Зарядите ему прямо в лоб, может, поумнеет немного! – подзадоривали веселые девчата. – Давай, Даут-агай!

И Даут резко метнул мокрый снежный ком. Как нарочно, угодил прямо в лоб тому баламуту. Хорошо, что не в глаз, иначе бы точно выбил. Даут опешил, побледнел. Попытался улыбнуться, морщась от неловкости. И у того мальчика губы расплылись в странной улыбке. А Самара, она была в числе учеников, в этот момент как-то тепло и восхищенно посмотрела на Даута и мило улыбнулась. Кто бы мог подумать, что эта пигалица, которую топили в сугробе, выросла очень милой и привлекательной девушкой? Но Даут не стал вдаваться в подробности перед Наилей. Девушки же не любят, когда при них восхищаются другими. Такова женская природа…

Внезапно подул пронизывающий ветер. Стряхнув с себя воспоминания о молодости, посмотрел в сторону «Нивы». Федорыч все еще спал. Время поджимает, да и голод стал одолевать. Салаватов поднялся на ноги и размял отекшее тело. Суставы побаливают, не мешало бы подлечиться в санатории. Да вот только жить становится все дороже. И продукты, и одежда, и лечение. На сколоченные деньги, если хватит, хочется купить приличную иномарку, немецкий «Опель», например. Товарищи по цеху, словно соревнуясь, покупают автомобили один лучше другого, не чураясь обозвать колхозником того, у кого машина классом пониже. Надо будет постараться. Хотя его жена Самара достигла пенсионного возраста, но до сих пор продолжала работать на одном месте, конечно же, на мизерную зарплату. Уважают, ценят, как говорится, но в медпункте школы-интерната много не заработаешь.

Стараясь не шуметь, открыл багажник Федорыча. Яблоко что ли спереть? Спереть… Слово-то какое нехорошее. Так же ведь тогда, стараясь не шуметь, сперли мясо и овечку. Мало ли в детстве слышал нравоучений от стариков? Но толку-то, если все мимо ушей? А, с другой стороны, в молодости разве обращаешь внимание на разного рода нравоучения? Или же не понимаешь этих слов, при всем желании. Так и есть, вот всего лишь несколько лет общаются с соседкой по саду, а в каждом слове бабушки Балхизы чувствуется глубокая народная мудрость.

Однажды ее сын или зять ушел на рыбалку с вечно пьяным сторожем садов, и они пропали на несколько дней. Слышал Даут, как бабушка ругалась, поджидая. А вечером, когда он жег мусор, услышал от нее: «Чем с дураком мед кушать, лучше с умным камни таскай...» Даже Самара покачала головой: «Вот где, оказывается, кладезь поговорок и пословиц! Это не просто пословица, а целая народная педагогика!» И почему никто не шепнул Дауту в ухо, когда он поперся с Николаем на гиблое дело? Таки пошел же за ним по бахвальству или по легкомысленности.

Николай никогда не унывал, возможно, из-за того, что был из рода наглецов. Сам-то вроде бы трудолюбивый и сноровистый, чертенок: палатку собрать-разобрать, воду, дрова натаскать, байдарку отремонтировать – на все руки мастак, все умеет. В каком-то музее, говорили, работает. На большее, чем столяр или слесарь не тянет, в отличие от других, – и по образованию, и по воспитанию это было явно заметно. Хотя и говорят, что человек всегда проявляет себя в пути, в путешествиях, не так-то просто определить сразу, не одну житейскую версту нужно пройти с ним для этого.

Чуть не разорвав карман, громко зазвонил мобильный телефон. Самара звонит. Из садового товарищества с поэтичным названием «Радуга». Интересуется, все ли в порядке. Услышав утвердительный ответ, спросила:

– Когда вернетесь?

– К радужным сумеркам... – прозвучал довольно романтичный ответ.

Будет ждать верная Самара, она всегда ждет его возвращения. Хоть бы на ужин сегодня приготовила курицу! Даут как будто почувствовал аромат куриного бульона и расплылся в блаженной улыбке.

Если подумать, голодал ли всерьез Даут за свою жизнь? Бывало... Особенно в студенческие годы. И еще немного довелось в детстве. Но тогда мать просто не поспевала приготовить что-либо, была вечно занята работой. Но один случай он запомнил навсегда. Это произошло в ту пору, когда он работал учителем в соседней деревне. Однажды в середине марта помчался на лыжах на далекую поляну, где обитали жирные куропатки. Неожиданно началась пурга, плавно перешедшая в сильный буран. Тут уж не до охоты стало. Заблудившись в потемках, устав до полусмерти, только к утру вышел к хутору, который находился в противоположной стороне. Помнит, как постучал в первые же ворота. Залаяла собака, в окне показался огонек керосиновой лампы. В этом доме жил бородатый лесник со своей женой. Мелко раскрошив прополис и залив его водкой, лесник поставил кружку на печку, подогрел и заставил Даута выпить это горячее пойло. Потом укутал продрогшего насквозь путника в тулуп и уложил спать. Даут тут же провалился в беспокойный сон. Наутро проснулся свежим и бодрым, как будто и не было этой кошмарной ночи. После обеда бородач на своей лошади отвез его в деревню. К этому времени родные Даута уже обыскались, собрались было на поиски. За двадцать верст примчался отец со своим братом-орденоносцем, наняв машину, им тоже успели сообщить по телефону. А тут Даут объявляется... Ей-богу, вот эту самую историю он тоже рассказывал Наиле. А зачем? Да, спрашивала девушка, мол, когда первый раз водку пробовал. Потому что Даут как заправский пьяница, беря пример с Доцента, заливал водку в горло, даже не морщась.

А о том, как однажды в Уфу прилетел на кукурузнике вместе со всемирно известным мотогонщиком Кадыровым, кажется, всем рассказывал.

...Повесив на одно плечо спортивную сумку, полную всякой всячины, на другое – радиоприемник «Сокол», похаживал он в полупустом аэропорту Баймака. Не зная, как убить время до рейса, заглянул в дощатый летний буфет и застал там трех хорошо одетых мужиков. Двое-то ему были знакомы: один – председатель межрайонного комитета по спорту и второй – начальник отдела культуры. Председатель подозвал Даута к себе. Тот подошел, поздоровался, разговорились. Как-никак, Даут – чемпион района, вдобавок приличный учитель физического воспитания. Кто знает, вдруг его в структуру райкома возьмут, тогда Салаватова можно будет привлечь в свою команду.

– Семикратный чемпион мира – сам Габдрахман-агай собственной персоной! – представил он незнакомого мужчину и беззлобно пошутил: – А наш Даут пока всего лишь чемпион района... Физрук…

Легендарный спортсмен, приятный мужчина с отрытым лицом и немного грустными глазами, снисходительно улыбнулся. Великий, но ростом невелик. Худощавый, поджарый.

По разговорам Даут понял, что районные чиновники провожают известного спортсмена в столицу. В холодном, продуваемым ветрами самолете места оказались рядом. В уфимском аэропорту Кадыров, велев Дауту подождать, выгнал свою черную «Волгу» со стоянки. Посмотрев на адрес, указанный в путевке, довез до Монумента Дружбы и показал остановку автобусов. Извинился, что из-за спешки не может довезти до турбазы. И, пожав руку на прощание, тепло распрощался.

Вот же, все помнит... О своей встрече с легендарным мотогонщиком он рассказал Николаю и его друзьям, а те не поверили. Наиля же поверила сразу. Будучи журналисткой, она-то больше всех встречалась со знаменитостями, у многих брала интервью. Даут, через много лет увидев того самого районного чиновника, узнал от него подробности давней неожиданной встречи. Знаменитый на весь мир спортсмен в то время работал в госфилармонии. Потому что его супруга – талантливая и знаменитая певица, и он, будучи ее администратором, организовывал гастроли концертной бригады по всему Башкортостану.

Все это не имеет смысла, случайные события можно стереть из памяти навсегда, даже относящиеся к злополучному турпоходу. Но одно происшествие до сих пор волновало Даута: где и когда перевернулась байдарка Доцента? Не на этом перекате, нет-нет. Это ведь случилось в конце похода. На том месте был короткий, но глубокий перекат, обрамленный зарослями раскидистых ив. А здесь же – ольха, черная ольха, ив почти нет.

С чего вдруг перевернулась байдарка, на которой восседали Раян-агай с Алевтиной? Нет же, не перевернулась, просто закачалась, сильно кренясь налево-направо. Не такой уж и сложный был перекат, и гребцами они были уже довольно опытными. Дауту еще тогда закралось в душу сомнение: не нарочно ли Алевтина плюхнулась с байдарки? Если действительно так, то какая она все-таки зловредная и рисковая, ведь не каждый осмелится сигануть в холодную воду. Еще как заподозоришь: из расшатавшейся байдарки почему-то в воду вывалилась только девушка. Она тут же заорала диким голосом, матеря на чем свет стоит ученого напарника: «Козел черномазый! Неумеха! Полюбуйтесь на него, он же спит на ходу, убогий! » Орущей на всю округу и уже успевшей унестись течением на пять-шесть метров Алевтине на помощь поспешил Николай, так кстати оказавшийся рядом с ними. Он, быстро спрыгнув со своей байдарки в мелкую воду, выволок на берег мокрую как курица девушку, помог ей встать на ноги. Все это успел заметить Даут, который, ловко перескочив перекат, причалил к берегу и побежал наверх.

Вскоре показалась байдарка с флажком инструктора. Владимир, как руководитель группы, всегда плавал один. По его распоряжению вся команда на целый час стала на вынужденный привал. Пока меняли одежду, одни хвалили Николая, а другие, не стесняясь в выражениях, поносили Раяна Баяновича разными словами, вот, мол, и доверяйся пьяному. Тут же отыскались те, кто якобы видел, как он у себя в палатке хлестал водку во время обеда... Возразить тут было нечего, многие успели заметить, что любит Доцент выпивку. Не зря Даут хотел предупредить его, что не стоит ему поддатым шататься среди остальных, как бы не вышло чего хренового после этого.

Аля-Алевтина была тем еще тертым калачом. Многое повидала в своей жизни, говорят, совсем девчонкой вышла замуж, но вскоре удачно избавилась от мужа-алкоголика. Работала в молодости пионервожатой, затем учительницей трудвоспитания, ныне трудилась в качестве завхоза школы. Строила из себя незнай кого, словно была главой байдарочного каравана. Дело массовика-затейника знала прекрасно: не давала никому скучать, каждый вечер организовывала викторины и забавные игры, победителям различные мелкие подарочки вроде расчесок и шариков раздавала. А как-то раз, ближе к утру, Даут заметил, как она на четверенках выползала из палатки Владимира. Шухры-мухры? Да черт с ними, кому какое дело?

...За каждым поворотом Сим становился все шире и глубже. Вот и Инзер. Две реки, любовно воспетые в легендах, словно кинулись в объятья друг друга, превратившись в единое целое. Спустились в могучую Агидель. Не забудется никогда, как волны от проплывавших теплоходов и барж раскачивали их легкие байдарки. А вот доплыл ли их караван до устья Уфимки или нет – этого Даут не помнит, хоть убей. Может быть, крытая машина их забрала на берегу?

Инструктор Владимир после чрезвычайного происшествия с Алевтиной ходил без настроения. Да и у Доцента, который объявил негласную войну инструктору и его подхалимам, вид был пришибленный.

Вернувшись на базу, он переоделся в опрятный костюм, взял под руку симпатичную жену, дочь и сына, стал прохаживался по тенистым тропинкам, заглянул в кинозал.

Срок действия дешевенькой путевки (восемдесять процентов ее стоимости оплачивал профсоюз министерства просвещения) заканчивался в воскресенье. Некоторые уже в субботу уехали домой. А Даут рассчитывал улететь обратно домой на кукурузнике. Дни стояли пригожие, солнечные, словом, погода была летной. На дорогу денег хватает, если не транжирить.

Кстати, о деньгах. Люба еще в пятницу с каждого по два рубля собирала и обещала в субботу устроить прощальный вечер. Даут с утра пораньше, сразу после завтрака уехал в «настоящую» Уфу, к высоким каменным домам.

Настоящий город, по его мнению, начинался за речкой Сутолокой, на возвышенности, точнее – с Монумента Дружбы. Расспрашивая людей, парень сначала отыскал университет около телецентра, где на заочном отделении училась Наиля. После заглянул в пединститут. Когда возвращался, набрел на авиационнный – вуз, где работал Доцент. В институт исскусств, из чьих распахнутых настежь окон одновременно наперебой звучали разные мелодии, заглянуть желания не возникло. Потому что Раян Баянович однажды грубовато отговорил его от профессии артиста. Внешностью не вышел, выразился он. «Что, хочешь, как попугай, повторять всю жизнь чужие слова? Не серьезно это, чепуха! Да и в спорте карьера сомнительна», – добавил он. «В таком возрасте всего лишь чемпион района, пустяк! А если серьезную травму получишь, кому ты нужен без специальности?» Так он сказал, когда Даут на берегу Сима сел на шпагат на вечере знакомств во время похода. Помнится, как после акробатического номера девушки с родинкой на щеке, Николай воскликнул: «Во дает! Кто еще так может? Среди нас ведь есть физруки...» Даут тогда шагнул в круг, помахав вперед-назад ногами – хо-оп! – упершись ладонями об землю, растянул ноги всем на удивление.

Пока Даут отсутствовал, на базе, похоже, что-то произошло. В одной стороне с уверенным видом восседал Раян Баянович, а в другой – хмурый Владимир с немного растерянным видом. Это уже не тот Володя-Володенька, как любила повторять Алевтина по-свойски, весь его внешний облик выдавал в нем провинившегося мальчика Вовочку. Да и Николай какой-то притихший, не обезьянничает.

Перекусив всухомятку в буфете, порядочно уставший Даут пришел в свою комнату и прилег отдохнуть. Тихоня, кажется, уже уехал – его вещей не видно. Еще на одной кровати лежал свернутый матрас. На тумбочке Николая одиноко маячила стеклянная кружка, пожелтевшая от лимонада.

Не постучав и не услышав разрешения войти, кокетливо улыбаясь, в комнату неожиданно ввалилась Наиля. Посчитав это невоспитанностью, Даут встретил ее лежа на боку, даже стул не предложил. Наиля пыталась всячески разговорить парня. Сначала поинтересовалась, где он целый день пропадал, и, не услышав толкового ответа, объявила, что скоро в столовой начнется веселое мероприятие, и что она отдала за Даута деньги. Он тут же вынул из кармана две рублевые купюры и протянул ей. Девушка очень обрадовалась, захлопала в ладоши, даже в щечку поцеловала. Это же значит, что Даут придет на праздник, раз отдал деньги!

Но расстроеный Даут решил остаться в комнате. Закрылся на замок, мол, нечего беспокоить зря, хозяин комнаты устал, да и настроение у него паршивое. Только задремал, как услышал осторожный стук в дверь. Заставив себя встать, открыл дверь и увидел на пороге свою напарницу по байдарке. Такой марафет навела, что сразу и не узнать.

– Даут, я попрощаться зашла, – сразу затараторила та. – Спасибо тебе большое, на сплаве ни разу ноги не промочила благодаря твоей сноровке и помощи. Ты не знаешь: из-за Алевтины собирали подписи и жалобу накатали на Раян... Баян... И не куда-нибудь, а в сам партком института, представляешь! Оказывается, он – член Коммунистической партии. Я не подписывала, сказала, что раз ничего не видела – не могу быть свидетелем. Целую коллективную пасквиль сочинили, негодяи. Ты – совестливый и способный парень, обязательно поступай учиться в институт. Если окажешься в Кармаскалах, заходи ко мне, я в районной библиотеке работаю.

– Спасибо! Давайте я провожу вас до остановки.

– Не беспокойся, мой муж на машине приехал.

Даут давеча видел, как перед воротами базы остановился светло-голубой «Запорожец». Видимо, про него говорит.

Постой, но о чем это она? Коллективная жалоба? Не подписала? А почему он не в курсе? Почему ему никто ничего не рассказал? За человека не считают или не доверяют?

Вскоре вновь послышался стук в дверь, на этот раз настойчивый, громкий. Нет уж, Даут ни за что никому не откроет, пока не узнает, кому он срочно понадобился. Вдруг с той стороны послышался сдавленный голос Наили.

– Только что был в комнате...

– Может, в душ пошел?

А-а, это уже Николай. Голос серьезный, но беспокойный. Про душ Даут, кстати, не знал.

– Ладно, подпишет вечером, у нас одиннадцать подписей уже есть, хватит, наверное, – нетерпеливо оборвала его болтливая хохотушка Люба. Она в команде самая молодая туристка. Ей бы лишь петь да танцевать, видимо, и сейчас рвется на веселье, даже стоять на месте спокойно не может. – Давайте начнем быстрей, не придет – так к черту его!

«Да пошли вы все!» – Даут вдруг отшатнулся от двери, в голову ударила кровь. Ишь, жалобу накатали, в партком даже! При разборе полетов коммунисты убивают друг друга не руками, а словами. Все наслышаны. Если Даут поставит свою подпись, то станет таким же прохвостом, двенадцатым предателем, стукачом! Лжесвидетельство, наговор на человека – одни из самых тяжелых грехов, твердила бабушка всегда, наравне с воровством. Ведь видел же Даут, что злополучная байдарка на мелкой воде сама легла на бок. Когда Раян Баянович выпрыгнул из нее, только тогда и перевернулась. Николай, Владимир и их дружки с самого начала точили зуб на Доцента, но главный сыр-бор начался с воровства бедной овечки. Решили очернить честного преподавателя за то, что тот позволил себе осудить шайку воришек?

Да пошли вы к черту, как сами выражаетесь! Не будет никакой двенадцатой подписи, не дождутся! Завернув в газету полотенце и мыло, Даут, стараясь не шуметь, осторожно вышел из комнаты, и, боязливо озираясь по сторонам, пошел по длинному коридору в поисках душа. И неожиданно наткнулся на самого Раян Баяновича. Глаза преподователя показались покрасневшими. Плакал? Или оттого, что много курил?

– Куда поскакал, спортсмен?

– В душ, если...

– Работает, я недавно помылся. Пусть хоть тело твое очистится. А вот грязь души как будешь смывать? – Мужчина смерил парня тяжелым испытывающим взглядом.

– Не говори так, агай! Я на прощальный вечер не пойду. И подпись не поставлю. Не хочу быть подлецом и предателем! – торопливо выпалил Даут.

Лицо Доцента посветлело.

– Молодец, парень, молодец! После душа приходи ко мне, в крайнюю семейную комнату, ладно? Мишарку мою, супругу, заодно увидишь. Через час жду, разговор есть серьезный. – И, не дожидаясь ответа, зашагал дальше по коридору, посмотрев на часы на руке.

После душа, надев дешевую, но в те годы очень модную черную сетчатую рубашку, Даут отправился в гости.

В комнате Доцента пахло скипидаром.

– Холодно было в той пещере, Солнцегоре или как там еще... Поясница побаливает, поэтому супруга мажет скипидаром, – пояснил хозяин.

В комнате было четверо: Раян с супругой, худенькая девочка лет семи и ее полненький братишка. Златовласый мальчик, похожий на мать, неспокойный, не хочет одеваться, брыкается, сестра не может с ним справиться. Успокоился, когда отец строго погрозил пальцем.

– Вот от этих непосед убегая, после защиты диссертации записался я в команду байдарочников. Отдохнуть хотел... М-да… Отдохнул называется… Одно не пойму: неужели двадцать здоровых, образованных людей оказались такими недоумками, что доверчиво пошли на поводу инструктора-грабителя? Врача нет, спецповара нет, полевой завхоз – обманщица...

Сидевший молча Даут обратил внимание: дети по-русски, отец – по-башкирски, а мать по-татарски разговаривают. Про мишарок ходят слухи, что они строгие и острые на язык, но жена Доцента совсем не похожа на такую. Очень общительная и сговорчивая женщина, блестя двумя золотыми зубами, только в угоду мужа тараторит.

Как только шумная семейка дружно ушла на прогулку, Доцент достал из тумбочки початую бутылку «Московской».

– Та-ак, здесь «ложки» нет, в привезенную из дома чашку налью, – засуетился он. – Тебе, братишка, знать не помешает: в тюрьме рюмку называют «ложкой».

– Ну и шуточки у вас... Жестко… – у Даута испортилось настроение. – За дохлую говнистую овечку в тюрьму сажать не станут.

– Это мы еще посмотрим! Зависит от того, к какому судье ваше дело попадет. Один, например, сто рублей штрафа влепит, другой пятнадцать суток даст, а третий возьмет и по году лишения свободы по статье за групповое воровство вынесет решение. Кстати, ты в курсе, что на фронте за воровство перед строем расстреливали?

– Отец рассказывал...

– Так ты еще и сын фронтовика? А мой, не дойдя до Берлина, пал смертью храбрых... Добровольцем ушел на фронт. Бедняжка мама до сих пор плачет: «Не знал, наверное, твой отец, что ты родился, а то бы вернулся живым». – На глаза Раян Баяновича навернулись слезы. – Поеду скоро в деревню косить сено. Ставить стога я мастак. Жалко одиноких солдаток – им тоже помогаю, мне не трудно. Руки у меня крепкие. Айда, вмажем по одной, что-то тоска одолела.

Молча выпили. Захрустели свежим огурцом.

– Почему не пьешь? Обиделся или испугался? Ну и дурак, ведь не боялся, когда овцу крал... – У Доцента скривилось лицо. – Своровать – своровали, а толком зарезать не смогли. Фу-у, мне, понимаешь, жить противно, когда вижу подобное вредительство, – в сердцах ударил себя в грудь.

– Я только горло перерезал, раз просили... – буркнул Даут и поежился. Ему вдруг стало неуютно и холодно в этой воняющей скипидаром комнатушке. Доцент не обращая внимания на него, продолжать хрустеть закуской.

– Повесив за обе задние колени, следует содрать шкуру кулаком... Потом опалив ножки и голову, почистив кишки, зажарить сердце с печенью!.. Это же пища царей! – Видать, Доцент умел разделывать скотину. – Зарезал тут один, видите ли... Настоящие воры сначала зарывают в землю голову сворованной скотины. А вы – вредители, дилетанты хреновы... Ладно еще желудок не вскрыли, а то бы вонь до самой Покровки дошла. Побоялся я росы, да и о пояснице своей подумал, не то дошел бы до деревни и нашел хозяина овцы, признался бы во всем.

Позорище... Вчера заходил к директору базы, тех двоих – Володьку с Колей вызывал, всыпал как следует. Директор молчит, естественно, боится огласки, не то его база приобретет плохую репутацию. А те неумело врут. Вроде бы сначала мясо купили. Килограмма три. Потом им по дороге попалась раненая овца, они ее пожалели и прирезали. Правдоподобно? Запросто можно поверить такой байке. А сейчас вот эта кучка хулиганов на меня кляузу написали. Будто бы я каждый божий день напивался до беспамятства, вдобавок Алевтину чуть не утопил. И еще каждый вечер будто бы я настаивал, чтобы она... Понимаешь, о чем я?

– Не понимаю…

Глядя на смущенного парня, Раян Баянович ухмыльнулся.

– Эх, да черт с тобой, молод ты еще…

– Да понял я все... Поэтому и не подписался, даже читать не стал. А вы откуда узнали-то о жалобе?

– Твою напарницу встретил утром. Помнишь, как тогда во время обеда на поляне она, узнав про ворованное мясо, вылила суп и вскрикнула от ужаса? Алевтина еще рядом с ней сидела.

– А-а, – Дауту вспомнил кармаскалинскую библиотекаршу. – И ко мне она заходила. Можно вашу форточку приоткрою?

– Сам открою, а ты давай закусывай. Ешь вон сосиску, огурчик…

Но Даут, повертев немного в руках вилку, положил ее обратно на стол. Хозяин помолчал о чем-то своем, потом горько вздохнул.

– Перекат пугает душу... Грешным оказался перекат-то…

Из приоткрытой наполовину форточки послышалась задорная музыка со стороны столовой. Немного погодя Доцент заходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину, словно приготовился читать лекцию студентам.

– Если сам признаешься, тебе удастся избежать наказания. Простят. Только пояснительную записку написать надо. На имя районной милиции или прокурора. Это называется чистосердечным признанием, что равносильно явке с повинной. Знаю, потому что книги про криминал люблю читать. В общаге московской аспирантуры друг-юрист жил. Я тоже напишу объяснительную, как любят говорить русские, на всякий пожарный. Тут даже нечего раздумывать, парниша! Если узнают про ваши грязные делишки в Покровке, вас всех четверых прижмут. А там уж как получится: или штраф влепят, или реальный срок. Какие из этого вытекают последствия, надеюсь, сам догадываешься. Это значит прощай, комсомол, а с ним и вуз, и карьера... Да и мою судьбу под удар ставить не будем, ладно? С парткомом шутки плохи.

Даут молчал, взвешивая все за и против. Но наконец с шумом выдохнул и потребовал бумагу и ручку.

 – Дайте бумагу...

Дауту не надо было сто раз повторять, он и без этого прекрасно знал, что Раян Баянович просит не за себя, а заранее хочет оградить Даута от беды.

– Ты благорассудительный, брат, молоток. Бумага не проблема, есть она у нас, – Доцент уже торопливо вскочил со стула. – Хорошая ручка, та-ак, в тумбе супруги, сейчас... Идиоты… Как они могли подумать, про меня и Алевтину? Разве я буду изменять жене, которая за дешевку четыре путевки достала? Да, если тяжело писать, могу диктовать. Пацан, тебя же заставили! Живи своим умом, никогда не попадай в дурные истории, будь осторожен в общении с сомнительными людьми. Если уж попал в неприятную ситуацию и упал – не ной, встань, отряхнись и иди дальше.

Чего уж там, пять-шесть предложений, быстро написали признательную.

– Адрес чтоб был конкретный. Ты когда едешь домой? Завтра?

– Да. Сначала в деревню заеду, где учительствовал. Там оформлю отпуск – и домой.

– Ладно, адрес пиши по прописке, поставь сегодняшнее число, надо будет – найдут. Повторяю, ты написал признательную только на всякий случай. Если они за «козла» извинятся, а коллективную кляузу порвут, тогда ничего не нужно будет.

Значит, днем, когда Даут гулял по Уфе, скандал тут был знатный...

Сунув гладкую канцелярскую бумагу в портфель, Доцент протянул чашечку с водкой, чтобы чокнуться.

– Вилка твоя неправильно лежит. Острые концы вилок, выемки ложек лежат вниз только на поминках.

Даут, как послушный мальчик, быстренько перевернул вилку.

– Правильно жить надо. А жизнь, если выразиться по-философски, – борьба. Борьба за честь... Запомни, братишка: дурака можно заметить издалека, хотя он и молчит, – не переставал сыпать нравоучениями Доцент. – Постарайся, чтобы баймакские не узнали о твоих здешних похождениях. Потом, когда все благополучно обойдется, расскажешь. Конечно, если сочтешь нужным. Даст бог, встретимся еще.

Вскоре из коридора стало слышно, как шумно возвращаются дети. Доцент спрятал пустую бутылку под кровать, Даут тоже поднялся.

– Слушай, Салаватов, будь осторожен. У Коли есть друзья среди шпаны. Как бы темную тебе не устроили, – попрощался он, не подавая руки.

– Спасибо...

Трудно было понять, за что именно тогда поблагодарил он Доцента.

 

 

*  *  *

 

Если подумать, ночной разговор в палатке с «зилаирским вундеркиндом» во время байдарочного похода сыграл в дальнейшей судьбе Даута переломную роль. Он в то же лето собрал все документы, приехал в Уфу, и сдал их... в нефтяной институт. И это несмотря на уговоры двоюродного брата из соседней деревни, чтобы он поступал в авиационный. Даут почему-то не захотел туда соваться, потому что не желал встретить там Доцента, он как-то стеснялся, даже боялся его. Другой абитуриент, может, подсуетился бы, напомнил, мол, знакомы по турпоходу, сам же посоветовал поступать сюда и т. д. Но Даут не такой. Сказать стеснительный – да не похож, даже наоборот, его можно было назвать рискованным. Может, дело было в том, что он был слишком совестливым? Но наставления и советы Доцента очень пригодились Дауту, который без диплома преподавал физкультуру, черчение или же заменял приболевших учителей в глухой деревне.

Не особо понравилась Дауту хваленая Уфа. Может, оттого, что город устал от продолжительных дождей и встретил его неприветливым посеревшим видом.

– Во-от памятник, видишь? От сквера Ленина часа полтора на трамвае, и попадешь туда, где находится нефтяной институт. Это и есть Черниковка со своими чадящими черным дымом заводами, – так объяснила ему дорогу широколицая продавщица лимонада. Толстая тетка в цветастом переднике, широко расставив руки по бокам, охотно пообщалась с ним, даже добавила, завтра приходи, мол, объясню потолковее. Про плохую экологию Черниковки, которая еще совсем недавно считалась отдельным городом, Дауту стало известно позже.

Что бы там ни было, он стал абитуриентом, сдал все экзамены и, воодушевленный, вернулся домой. По дороге переночевал в той затаенной деревне, где работал учителем. К этому времени хозяина дома уже похоронили. Об этом Даут еще в автобусе услыхал.

Вдова встретила Даута как родного сына, угостила от души. Утомившись от дорожной тряски, после сытного ужина Даут блаженно растянулся на койке. Даже в местный клуб идти не захотел. На следующий день вышел на улицу поглазеть, как народ собирается на покос. Мимо проходила почтальонка Минлебика, старшая сестра Самары. Парень поздоровался с ней. Молодая женщина очень обрадовалась ему:

– Не видно было тебя, жигет. Где пропадал? – Нарочно жигетом называет, подражая челябинским сородичам.

– В отпуске... – увернулся от прямого ответа Даут. Про вступительные экзамены не стал говорить. Зачем хвастаться заранее, вдруг не зачислят?

– А-а…Из нашей деревни несколько девчонок в Сибае на медсестру экзамены сдают. В такой толпе, не знаю, наша Самара поступит ли, ай-яй... – попричитав, достала из увесистой сумки пачку корреспонденции. – Хозяин твой помер, поэтому вручаю тебе. – И протянула Дауту журналы «Учитель Башкортостана», «Физкультура и спорт», свежий номер районки.

– Самара обязательно поступит, она же хорошо училась в школе, – постарался приободрить ее Даут. А та лишь, пожав плечами, хмыкнула в ответ:

– Раз хорошо училась, почему же медаль или грамоту не дали? Или есть специальный указ, чтобы давать только детям начальства?

Она всегда сильно переживала за сестренку. Вот бы все сестры были такими же. Да и Самара тоже молодчина, помогала ей, как могла. Например, почту за нее разносила, если сестра хворала.

Остаток августа прошел в домашних хлопотах: с отцом заготовливали сено, возились по хозяйству. Однажды утром его позвал к себе двоюродный брат, механизатор, орденоносец. Он жил с ними по соседству на одной улице. У него единственного во всей деревне в доме был установлен телефон. Когда Даут заблудился в акман-токмане, директор его тоже через через него искал...

Сноха шутя встретила Даута.

– Какая-то девушка искала тебя, сказала, что перезвонит через пять минут. Невеста, что ли, такой голос молодой?

Ушел в избенку, там тоже был телефонный аппарат. Ровно через пять минут раздался звонок.

 – Здравствуйте, Даут Азатович, вас Самара беспокоит, – услышал он в трубке. – В почтовое отделение на ваше имя пришло два письма. Вы сможете приехать и забрать?

– Не знаю… А нет, смогу! – выпалил Даут, еще сам не зная, каким образом доберется до той глухомани. Потом робко спросил: – А тебя можно поздравить с поступлением?

Поняла девушка, ответила встречным поздравлением:

– Да, спасибо! Ой! И вас тоже! Сестра рассказала мне. «Судя по конверту, – говорит, – твой физрук поступил учиться». Ой! – Девушка засмущалась и поспешила исправить нечаянно соскочившее с языка «твой физрук». – Да, да, ваш физрук, сказала, Даут Азатович...

– Спасибо, красавица!

На то, чтобы сказать ей «моя красавица» смелости не хватило.

После разговора с Самарой Даут занервничал: она сказала, что писем было два. В одном – явно извещение из института. А что было в другом? Он запаниковал и решил немедленно забрать письма. Стал метаться в поисках машины. Но какая машина у крестьян в те времена? Даже мотоцикла ни у кого не найдется. То на сенокосе, то сломанный стоит. Стоп, а велосипед? У брата-механизатора должен быть. У самого Даута велосипеда не было, а ведь не скажешь, что бедно жили. Просто он мечтал о спортивном велосипеде, а его не достать, надо было выписывать через Посылторг.

Велосипед брата пришлось немного реанимировать: колеса подкачать, смазать кое-где. Погнал напрямик, не разбирая ни дорог, ни кустов. На одном спуске тормоза отказали, и Даут со всей дури шлепнулся прямо в колючие кусты. Слава богу, не сильно ушибся, только локоть поцарапал.

До деревни Самары успел добраться до темноты, но за письмами сразу не пошел. Сперва заглянул к бывшей хозяйке, обработал раны, погладил брюки и отправился в деревенский клуб. Там уже несколько пар кружились в танце, в углу слегка поддатые парни играли в бильярд, резались в шашки. Среди девчат была видна и сама Самара. С этой весны учителя, бдительно дежурившие около клуба по вечерам, посчитав их взрослыми, перестали прогонять домой.

На следующий день, так и не дождавшись Минлебику, Даут сам зашагал в сторону почты. Столкнулся с ней на полдороге. От ее более чем серьезного вида стало не по себе. Сначала она ему вручила конверт попроще, со штемпелем на обратном адресе. Как он и предпологал, из нефтяного института. Отойдя в сторону, с волнением вскрыл конверт, пробежался глазами. Ура, принят! Он уже студент, он – будущий инженер! Хрупкая девчушка в деканате не зря настроила его на успех: «Салаватов, ты заметил, что среди абитуриентов путаются два офицера? Они переманивают шустрых парней в военное училище. Если три-четыре солдатика заберут документы, твои шансы повысятся...»

– Молодчина ты! – от души поздравила его Минлебика и похлопала по плечу. Но протягивая второе письмо, нахмурилась. – А вот этот документик отдам под роспись; сегодня 19 августа, дату сама поставлю.

Даута до сих пор гложет любопытсво: знакомо ли было ей содержание повестки из милиции? Тогда она просто испытывающе посмотрела на Даута, мол, вот ты, оказывается, какой тихоня. «Салаватов Д. А. 15 августа... (ха, прошло!) 11 час... рай. милицию... кабинет... в случае неявки... согласно статье... Следователь...» У парня отлегло от души.

Заметив косой взгляд Минлебики, Даут, подавив в себе волнение, как можно спокойнее пробормотал:

– Пришлось стать свидетелем одного неприятного происшествия, поэтому вызывают…

Минлебика ничего не сказала, просто поправила на плече тяжеленную сумку и заторопилась дальше. Ее молчаливый уход выглядел как укор совести.

Даут заволновался. «Целая неделя прошла, опоздал, как бы не арестовали...» Поразмыслив, Даут решил никуда не ехать. Здесь еще ждут дела: надо уволиться из школы, получить расчет, организовать для коллег прощальный вечер. Да и в родной деревне тоже, по обычаю, надо собрать молодежь на вечеринку. Если даже поймают, без суда и следствия в места не столь отдаленные не отправят.

Вскоре Даут снова получил два письма. Эти были обычными, с марками. Первое – от Николая. Писал кратко, с многочисленными ошибками, но суть изъяснил довольно ясно. Если куда-нибудь пригласят (имелись ввиду следственные органы), у того-то на поводу не ходи, пишет он, всей командой просим. Иначе, мол, обидимся.

Хм-м, пригрозил, значит, по-своему. Николай, видимо, не знал, что Даут оставил признательную записку у Доцента. Не волнуйся, Николай, в конце августа Даут будет в столице, никуда не денется. Обязятельно приедет. Только сперва он должен пройти собеседование в деканате, а потом сообразит, как быть дальше. «Не такой уж я наивный дурачок, как вы про меня подумали. А письмецо твое надо сохранить. На всякий пожарный случай».

Второе письмо было от Наили, что было очень странно и неожиданно. Он же ей свой адрес не давал. В дирекции турбазы раздобыла или у Доцента спросила? Не поленилась девушка, написала длинное послание, но как показалось Дауту, особого душевного тепла не вложила.

С Наилей после похода он даже не попрощался, попросту сбежал от нее. О чем нисколько не сожалел. Никак не мог взять в толк: как здравомыслящий и грамотный человек мог собирать подписи под явно сфабрикованную кляузу? Это непростительно. Даут, едва пробежав глазами, тут же выкинул письмо в печь.

Пока краем глаза наблюдал, как огонь жадно поедает тонкую бумагу, исписанную мелким ровным почерком, Даут задумался: поступив таким образом, может, Наиля хотела оградить его от неприятностей? Все возможно. В то время, когда дальнейшую судьбу человека решали парткомы, Доцент бесшумно утонул бы в пучине бюрократических решений, и не было бы больше дела до этих воришек, которые отделаются легким испугом. И баста! Конец истории.

...В столицу он поехал чуть раньше, чтобы занять место в общежитии.

Не секрет, ехал с некоторой опаской. С самого начала учебного года на лекции ходил беспокойно, все переживал, как бы милиция его не арестовала.

Как и предсказывал Раян Баянович, под следствием оказались трое – Владимир, Николай и лопоухий Тихоня. Вдруг они, договорившись между собой, всю вину свалят на Даута? Дескать, бедолага сильно соскучился по мясу, обещал всю команду угостить. «Это он овечку зарезал, мы-то городские, овцу от козы не отличаем; башкиру только помогли немножко!» Если на следствии так скажут, то все, – конец твоей башке, Даут! Хорошо, что Доцент настоял на признательной записке. Однако если оставленная признательная каким-нибудь образом попадет в ректорат нефтяного института, никто не посмотрит, что ты спортсмен-разрядник, сын фронтовика. Сначала из комсомола, а потом из института с позором попрут. Это точно... Дауту неоткуда ждать помощи: ни знакомого начальника, ни родственника со связями в его окружении никогда не водилось. Впрочем, как и сегодня.

На церемонию вручения студенческих билетов первокурсникам Даут сходил ради галочки. Настроения не было. На собрании группы куратор хотел назначить его старостой – категорически отказался. Все боялся, вдруг однокурсники разоблачат: «Аб-ба, кого же мы старостой-то избрали!»

Все! Хватит страха, угрызений совести! Он должен ехать в Покровку! На электричке до Урмана доберется, а дальше пешком или даже ползком. Узнал у вахтерши, что в нужную сторону рейсовые автобусы почти не ходят. Деньги приготовил, новый индийский свитер не пожалел, сложил в пакет. Хозяину лодки отдаст «Сокол». Транзистор в кожаном чехле, честно завоеванный приз за зональную спартакиаду – достойное возмещение ущерба за дырявую старую лодку.

Однажды Даут после общего факультетского собрания возвращался к себе в общежитие. Вахтерша на входе предупредила его, что к нему пришли посетители. И в самом деле, в дальнем углу его возвращения дожидались Владимир и Николай. Слегка выдавив улыбку, они поздравили Даута с поступлением в институт.

– Здорово, курбаши! Пойдем-ка, разговор есть. – Николай нагло подгоняя, выманил слегка ошарашенного парня на улицу и завел его в самую гущу колючих акаций. Владимир помалкивал, только хрустел скрещенными пальцами.

– Тебе прислали повестку по месту работы? Получил, наверное, но ты притворись, что не получал, и никуда не ходи. А если спросят, говори всем, что в Покровке на берегу танцы не устраивали, на берег не выходили, ничего плохого не совершали. Кстати, твоя признательная записка, чушь собачья, кажется, куда-то пропала... – противно захихикал Николай.

Владимир толкнул товарища в бок, тот спохватился и грозно поинтересовался:

–Где твоя повестка? Дай-ка посмотрю, тот же следак послал?

Хорошо, что еще эта горе-повестка была с собой, Даут носил ее в потайном кармане пиджака. Достав, показал Николаю, а тот, со словами «Нам ничего не будет. Наших в органах по горло! Если мне не веришь,спроси у Володьки, он подвердит», порвал бумагу на мелкие клочки и выкинул в мусорную корзину.

Скрепили устный договор крепким рукопожатием. И двое нежданных гостей, развернувшись, уверенным шагом ушли прочь. Но Дауту показалось, что Володю все равно что-то беспокоит. Страх? Совесть? Или что-то другое?

Значит, мир? Или соглашение? Мол, уважаемый Доцент, заберите из милиции свое заявление на нас и про объяснительную, то есть «признательную» Салаватова не забудьте, и мы не отправим жалобу в ваш адрес в партком института. В том что, Раян Баянович написал заявление в милицию, сомнений нет, не то бы Даут, свидетель и в то же время соучастник преступления, краснея от стыда, не получил бы из рук почтальонки Минлебики повестку из районной милиции. А сейчас что получается? Доцент заключил мировую со стаей шантажистов? Ворюги, наверное, уйдут от ответственности из-за блата. Даут же словно между двух огней, между молотом и наковальней.

Не верится, никак не верится, что такой честный, сильный духом Раян Баянович поддался натиску наглой своры хулиганов. Еще больше не хотелось его видеть в жалком и побежденном виде. Ничего не поделаешь, правду говорят, что в единстве – сила. Суть даже не в том, что их много, а в том, как искуссно был расставлен капкан. Ах, Алевтина, ах, сколько же в тебе грязи! Столько людей угодило в твою ловушку, в том числе зеленоглазая красавица Наиля.

Даут после неприятного разговора понуро поплелся в хорошо отремонтированную комнату. Товарищи разбрелись по своим делам. Это хорошо, никто не заметит его настроения и не станет лезть в душу с ненужными расспросами. Тяжко вздыхая, Даут плюхнулся на свою кровать и, укрывшись одеялом с головой, стал думать, что делать дальше.

Значит, ехать в Покровку незачем. С одной стороны это хорошо, а с другой – плохо. Если Николай и Владимир его обманули? Нет, похоже, дела на самом деле обстоят так, как они говорят. Может, следует отыскать Раян Баяновича и узнать все у него? Но это тоже будет выглядеть как-то некрасиво, неудобно. Даут же не знает, что произошло на турбазе после его отъезда, он же раньше их смотался оттуда, вернее, удрал со страха. Может, пацаны дядьку-то угостили от души? Да и директор базы обещал Раян Баяновичу и его семье бесплатно продлить путевку еще на десять дней, если он не будет иметь письменных претензий в отношении инструктора Владимира.

Когда же, наконец, закончится этот кошмар? Неизвестность – самое тяжелое мучение. Но надо потерпеть... Выждать… Даут сам во всем виноват. Поперся с ними на «Зарницу», поиграть хотел. И доигрался! Что же помешало ему, будучи учителем и комсомольцем, отговорить всех от совершения преступления? Смолчал же, смалодушничал. А овцу зачем зарезал? Вот дурень!

Новоиспеченный студент со временем с головой ушел в учебу. Прав был Раян Баянович: получить высшее техническое образование не так-то просто. Хорошо что, Даут был смышленным и по природе своей настойчивым, а то бы гранит науки оказался бы не по зубам. Опыт преподавания в школе по черчению тоже пригодился. На первом же курсе он попал в команду лыжников института, но уже через год ему пришлось отказаться от борьбы на звание кандидата в мастера спорта, потому что, сильно простыв, долго кашлял. Да и после каждой тренировки стали разбухать вены, местами даже появлялись синяки. Врачи запретили утомительные физические нагрузки.

 

*  *  *

 

Когда-то 7 ноября был всенародно любимым праздником. Трудящиеся ровными шеренгами маршировали на демонстрациях, радуясь и веселясь от души. В теплом спортивном костюме, шапке, в тонких перчатках и удобных кроссовках был среди них и Даут. Как бы ни хотелось домой, все равно гордо принимал участие в городском параде физкультурников. Домой удалось съедить лишь на 5 декабря – в День Конституции. Времени было мало и снег глубокий, а то бы махнул к Самаре. По слухам, она тоже приехала. Повзрослела небось, можно уже обнять и поцеловать свою красавицу.

Даут иногда вспоминал Наилю. Так просто. Если бы ответил тогда на ее письмо, судьба, возможно, пошла бы совсем по другому пути. «Сообщи, в какой вуз поступил, буду приезжать к тебе. Потом ко мне в райцентр поедем, деревню мою увидишь, с родней познакомишься», – открыто обещала девушка в том длинном письме. Впрочем, невелика потеря, девчонки на него и так обращали внимание, Даут это давно подметил. Из команды лыжниц стройная мишкинская марийка имела серьезные виды на него. Эта симпатичная девушка тоже приглянулась ему. С другого факультета бурзянская смуглянка с длинными косами явно была неравнодушна. Даут не торопился с головой кидаться в омут любовных переживаний, будто чувстовал, что настоящая любовь еще впереди, и терпеливо ждал этого часа.

Обуреваемая коммунистическими идеями страна Советов со временем стала жить лучше. В магазинах поубавились очереди на хлеб, молоко и другие продукты питания. В деревнях стали побольше держать скот, даже появился личный транспорт. Пусть здравствует двоюрдный брат-орденоносец: купив «Москвич», отдал старый мотоцикл Дауту. Пришлось с ним повозиться: парень на каникулах долго копался, смазывал и привел-таки драндулет в порядок. И в один прекрасный день погнал в ту самую деревню в лесостепи, где проработал учителем всю зиму.

Встретились они с Самарой, о-хо-хо, как бы не сглазить: похорошела девушка, щеки горят, брови вразлет! В укромном уголке клуба поболтали о том о сем. До дома не проводил. Причина – до него дошли слухи, что она дружит с каким-то сержантом из соседнего поселка, который весной из армии вернулся.

В середине зимы Даут получил несколько подравительных открыток с Новым годом. Одной открытке обрадовался особенно. Она была от Самары. Написал ей письмо – получил задушевное ответное письмо. Далее письма участились, связали их крепкими узами дружбы. Слов «люблю», «жду» не было их в этих письмах. Просто обычное приветствие, отчёт о состоянии погоды, деревенские и городские новости. Летом на каникулах опять встретились, под лунным светом гуляли по берегу тихой речушки. Вот тогда, осмелившись, поцеловал ее в первый раз. Почувствовав теплые, слегка соленые слезы на ее губах, Даут взолнованно спросил:

– Почему ты плачешь, Самара?

– Да ну... – прошептала смущенная девушка, – это от счастья...

Обрадовался парень и еще крепче расцеловал любимую в густые ресницы. «Пусть слезы льются только от счастья! » Откуда же эти слова? Из туристического репертура, кажется. Из песни «Агидель»…

На следующее лето два студента снова встретились на районном сабантуе. Народу было очень много. Даут по уговору своих знакомых ребят участвовал в прыжках в длину и занял второе место. Вручили приз – резную лань из лакированного дерева. Парень подарил изящную безделушку Самаре, несмотря на ее отчаянное сопротивление.

Медпрактику Самара прошла в райбольнице. По пути домой на зимние каникулы Даут опять заехал к ней в деревню. Но как-то холодно она встретила его, и в кино не пошла с ним. Сбитому с толку Дауту ничего не оставалась, как, переночевав у дальних родственников, уехать к себе домой. Как оказалось... якобы Даут 9 Мая – на празднике с кем-то путался и собирается жениться – вот такого рода сплетни через три горы и три реки дошли и до Самары... И вправду, на День Победы Даут приезжал в родной аул. Молодежь вечером собралась в доме, свободном от лишних глаз. Тем вечером он сидел рядом за столом со своей бывшей однокласницей. Потом в клубе с ней пару раз потанцевал. Всего-то. Богато и модно одетая одноклассница работала официанткой в Магнитогорске. Говорили, что развелась с мужем, а может и нет, Даут особо не интересовался.

Больше не писала Самара, поздравительные открытки тоже перестала присылать. Получив диплом, планировала остаться в родном районе, а она, взяв направление, возьми да уедь в самый дальний уголок Белорецкого района, где ни дорог нет, ни света... Вскоре джигиты горной глухомани один за другим стали просить ее руки.

Но спасибо ее сестре Минлебике. Она и тут не оплошала. Позвонила Дауту и предупредила его: «Самара собирается в Ташкент в гости к родственникам, а там сам знаешь, узбеки народ ушлый, украдут ее – и все, пиши тогда пропало. Вы же любите друг друга. Почему бы вам не пожениться?»

После ее звонка Даут выбежал из дома двоюрдного брата сам не свой. Енгэй начала расспрашивать, что случилось. Парень рассказал ей про телефонный разговор. Тут пришел домой брат. Его напористая и острая на язык жена с порога ему заявила: «Погнали просить руки!» – «Кого?» «Той, которая не считает его чужим!» – «Когда?» – «А что медлить, завтра же! Идите, у жмота-председателя машину попросите!»

…Как хорошо, что Самара сразу согласилась. Да и родители были не против. Свадьбу сыграли что надо. Вот так на пятый курс Даут приехал уже женатым. Самара с полгода жила у родителей Даута, в соседней деревне в медпункте работала. Но вскоре родственники с обеих сторон стали настаивать, чтобы они жили вместе, обещали помочь. И вот молодожены после зимних каникул, взявшись за руки, погнали в столицу вместе. Недалеко от института сняли комнатушку в старом доме, где по полу играл холодный ветер. Да и после окончания вуза постоянно переезжали. Когда Даут устроился на работу, заводской профком походатайствовал маленькую квартирку. Еще через некоторое время получили побольше, с удобствами. Двоих сыновей родили. Те, выучившись, стали самостоятельными, создали свои семьи и разъехались кто куда. Старший сын, морской офицер, служил далеко от родного дома, а младший, инженер, обосновался в Москве.

Вон с каких времен Салаватовы в Уфе! Сейчас их куда-то уж не особо тянет. Есть желание, конечно, построить небольшой домик не берегу озера Талкас, чтобы летом там отдыхать, рыбачить, кумыс пить... Но это только мечта, пока мечта...

 

*  *  *

 

Встряхнув с себя воспоминания о молодости, Даут зашагал в сторону машины. Глядь, а ему навстречу уже спешит Федорыч без головного убора. Он виновато улыбнулся:

– Я сейчас, ты пока из термоса чай попей, Азатыч.

Старик суетливо ополоснул лицо в холодной воде и вернулся. Очистив от глины надпись «Нива» на машине, номер и подтерев еще кое-что, Федорыч как ни в чем не бывало, важно сел за руль, перекрестился: «Ну, Вадим, езжай с Богом!»

Лесная дорога расширилась и стала заметно лучше. «Нива» шустро поднялась на невысокий холмик, сбавил скорость, выбирая удобное место, и встала.

– Федорыч, а где этот Кыуыштау?

– От нашей деревни всего двадцати верст до нее. Школьниками каждый год ходили туда. На экскурсию. Вот сейчас туда повернем, в нашу сторону...

Значит, домой поедут в обход. Ах да, старик же говорил что-то про кладбище.

– Извини, Федорыч, разве православие не запрещает посещение кладбища после заката солнца? По исламу нельзя, например.

Федорыч промолчал. Вскоре «Нива» проехала мимо его родной деревни.

– Федорыч, про веру я случайно вспомнил.

– Случайно или специально – не важно. Ты верно подметил: вечером на кладбище делать нечего. Надеюсь, не обидится покойная матушка. Недалеко же, приеду еще, земля пока не мерзлая.

Даут согласно кивнул. Машина поехала по прямой как струна полевой дороге. Мотор ровно загудел.

– Настроения у тебя нет что ли, Азатыч?

– Настроение нормальное, только вот устал немного. Соловушку Тимошки увидел...

Водитель недоуменно покосился на своего попутчика: не сбрендил ли плешивый?

– Соловьи с Сима, наверное, уже до Африки долетают, а мы через полчаса только в Шакше будем. Азатыч, а в Покровке-то все нормально получилось?

– Про это за полчаса не расскажешь…

Федорыч хмыкнул и повел плечами, всем видом показывая, что ему все равно. Доезжая до моста, он быстренько перекрестился. Перекрестишься тут: гаишники с автоматами наперевес останавливали подряд все длиннющие рефрижераторы, хорошо что на на старенькую «Ниву» не обратили внимания.

Даут пообещал Федорычу рассказать все потом, но о чем вот расскажет? Бывают у человека такие моменты, когда он перед кем-нибудь нечаянно душу раскроет, даже лишнего наговорит, а потом раскаивается. Нужно ли Федорычу знать ошибки молодости чужого по сути человека, совершенные по глупости? Абсолютно, ни малейшей надобности нет, это он из-за вежливости, наверное, поинтересовался.

Прости, Федорыч, не скоро расскажет про свои приключения тебе Даут. Скорее всего, не расскажет никогда. Если уж своей черноглазой Самаре не рассказал, то чужим тем более. Что ни говори, ошибка молодости дорого обошлась Дауту, сломала его суть, отобрала внутреннюю свободу. Он постепенно привык к мысли о своей мнимой виновности, ожидание внезапного возмездия – удара со спины изменило даже его походку: статная высокая фигура стал напоминать вопросительный знак. Его тихий голос, немногословие и задумчивый взгляд раздражали иногда Самару, она интересовалась, не случилась ли с ним беда. Ощущение греховности столь прочно засело в голову, что без него, кажется, даже было бы пусто. Конечно, за много лет прошла острота, думал, что совсем забылось, словно в белом тумане…

Приблизившись к трассе, Федорыч остановил машину. Чай попить намеревается. Надеялся, что чай поможет немного приглушить запах перегара. Но, прежде чем взяться за термос, покрутил авторадио. Центральные каналы... Передают скандальную отставку какого-то чиновника. «За утерю доверия…»

– Скажи-ка, дорогой, а твое доверие ко мне не утеряно? – Сдвинув набок кепку, старик шутливо подмигнул.

Даут ответил:

– Чтобы не потерять доверие, сначала надо еще его завовевать.– Прозвучало несколько грубовато, зато правдиво.

– Верно!... – хохотнул Федорыч, ни капли не обидевшись. Он снова принялся крутить радио и наткнулся на канал «Юлдаш». В эфире звучала любимая песня семьи Салаватовых:

Поет соловей, поет –

Душу разрывает...

…Кто любит – ждет,

А терпеливые – терпят.

 

– Моя землячка поет. Актриса академтеатра.

– Хорошо поет, зараза! – Федорыч не спеша взялся за термос. – Айда на двоих...

– Спасибо, чай я уже пил, – хотел было подтрунить над Федорычем, мол, лучше бы водочки, но передумал, не желая невзначай обидеть старика. Вместо этого выскользнул из машины, походил туда-сюда по зеленой траве. Поясницу сильно ломило, ноги затекли, надо бы размяться.

– Азатыч, сам-то ты откуда родом? – поинтересовался у него Федорыч, попивая обжигающий чай.

– Из Баймака.

– Не бывал. Хлеба навалом, овец много, кажись, у вас?

– Много... – почему-то невесело улыбнулся Даут.

– А давай на следующее лето махнем к вам!

Пора, наверное, ехать домой. Федорыч не спеша закончил свое чаепитие и был готов.

– Кепка у тебя славная, Вадим Федорович, – залезая в кабину, сказал Салаватов, – Давай на аукционе выставим, а?

– А что, отличное предложение! – хохотнул сосед, но, немного подумав, покачал головой. – За то, что она моя, мне не стыдно, за марку стыдно. Понимаешь, наверное... Мне жаль тех, у кого денег мешками, как…– Он умолк, не зная, кого назвать.

– Денег-то у них навалом, а наших соловьев все равно не смогут переманить...

Услышав это, Федорыч опять покосился на Салаватова: второй раз уже про каких-то соловьев говорит... Однако складно получилось, поэтично.

Даут неожиданно решительно подвел черту:

– Черт с ними, Федорыч. Где родился, там и пригодился. Мне кажется, надо жить у себя на родине, по-человечески. Чужбина – не для нас.

– Правильно говоришь, – поддержал старик. – Вот я никуда не хочу ехать, а тем более перезжать. Сын со снохой каждый год внука оставляют моей Люде и сами за бугор, в отпуск. В этом году в Грецию летали, а на будущее лето вроде в Чехию собираются. Я им фрукты-овощи выращиваю. А сколько банок овощей солю – не пересчитать. Ладно, погнали домой к своим любимым женушкам! Хочу быстрее плюнуть Люсеньке в лицо, как те африканцы, приветствующие друг друга. Вспомни, утром об этом по радио передавали.

Даут молчал и улыбался своим мыслям. Как хорошо, что все-таки съездил в Покровку, побывал на берегу переката… Права была Софья Михайловна: некоторых так и тянет на место совершенного преступления, хотя Даут не считал себя злодеем. Но что-что, а с Николаем и Владимиром вообще не хочется сталкиваться в своей жизни никогда. Живы ли, здоровы ли, где и кем работают, как живут – нисколечко не интересно. А как же Раян Баянович? Жив, наверное, ему еще даже нет семидесяти. Ведь давно подмечено, что ученые люди долго живут. Было бы славно его встретить. Интересно, узнали бы они друг друга?

Правильно, кажется, поступил, предложив Софии Михайловне деньги. Ему ведь вместе с грамотой и премию дали. С пятнадцати тысяч пять разве жалко? Узнавал: овечка примерно столько же стоит.

Хватит, Даут, не ройся больше в душевной свалке. Съездил куда хотел, покаялся. Узнал, что есть на свете Тимошкин соловей, это тоже большая радость…

Когда «Нива» проезжала по новому мосту со стороны Шакши, вся автотрасса и виднеющийся вдали город окунулись в белый свет. Как прекрасна жизнь! Как жить-то хочется!


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


владимир кузьмичёв.jpg

Уфимский писатель, автор журнала "Бельские просторы" Владимир Кузьмичёв стал лауреатом X фестиваля иронической поэзии «Русский смех», среди участников фестиваля были авторы-исполнители не только из России, но также из Германии, США, Казахстана, Латвии, Украины и других стран. Фестиваль проходил в городе Кстово. Владимир, помимо официального диплома, получил приз «Косой в золоте» (статуэтка весёлого зайца — талисмана фестиваля).



маканин.jpg
Владимир Маканин
  • Родился 13 марта 1937 г., Орск, Оренбургская область, РСФСР, СССР
  • Умер 1 ноября 2017 г. (80 лет), пос. Красный, Ростовская область, Россия
В 50-е годы жил вместе с родителями и двумя братьями в Уфе, точнее в Черниковске на улице Победы в двухэтажном доме номер 35 (дом стоит до сих пор). Окончил уфимскую мужскую школу № 11 (ныне №61). Ниже предлагаем интервью с Владимиром Семеновичем, взятым у него Фирдаусой Хазиповой в 2000 году.


Логотип журнала "Бельские просторы" здесь

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.