Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

25 октября в Уфе у памятника Зайнаб Биишевой (пр. Октября 4) в 12-00 жюри конкурса объявит победителя IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова и подведет итоги народного голосования, которое пройдет в группе журнала "Бельские просторы" в Вконтакте.

Шорт-лист IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова:

1.     Абдразяков Валерий, г. Октябрьский

2.     Андрианова-Книга Кристина, г. Уфа

3.     Гильмутдинова Лейсан, с. Кушнаренково

4.     Колоколова Любовь, г. Уфа

5.     Краснощёков Николай, г. Салават

6.     Чарина Марина, с. Большеустьикинское

7.     Шилкин Сергей, г. Салават

Переводы всех финалистов даны ниже.



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Прощание с Юлаем. 1998-01
Прощание с Юлаем. 1998-01 А. М. Мазитов
Ловушка. Офорт (1996)
Ловушка. Офорт (1996) Игорь Тонконогий
Мост через р. Сим. 575 верста
Мост через р. Сим. 575 верста
Полнолуние. Офорт (1996)
Полнолуние. Офорт (1996) Игорь Тонконогий

Публикации
Сергей Георгиевич Кара-Мурза – видный российский политолог и философ – родился в 1939 году. Основная тематика его работ – проблемы современной мировой экономики, взаимоотношения различных экономических систем, философское осмысление истории, методология науки и системный анализ, влияние религии и философии на экономические, исторические и политические процессы.

Почти все мы вышли из крестьян...

№ 8 (225), Август, 2017

В этом году, вспоминая и обдумывая революцию наших дедов и прадедов, поневоле мы затрагиваем многие стороны нашей жизни, прошлого и будущего. Здесь мы поговорим о крестьянстве, которое было в первой половине ХХ века в России (СССР) самой большой общностью. Многие знают, что и социальной базой революции являлся союз рабочих и крестьян. Более того, и рабочие по своему мироощущению тогда были очень близки крестьянам, ведь в подавляющем большинстве они были рабочими в первом поколении. В 1905 году половина рабочих-мужчин имели землю, и они возвращались в деревню на время уборки урожая. Очень большая часть рабочих жила холостяцкой жизнью в бараках, а семьи их оставались в деревне.

В эту тему советское образование как-то не углублялось. Многие знают, что в начале ХХ века в России крестьяне составляли 85 % населения, но за последние 50-60 лет большинство стали горожанами, да и в сельском населении уже немного тех, кто сохранил традиционный образ жизни и крестьянское мироощущение. Фигуры крестьян первой половины ХХ века поблекли, их образы стали упрощенными штампами. Научных исследований и описаний крестьянства было очень мало и в Российской империи, и в СССР, а сейчас практически нет. В 1992 году вышла небольшая английская хрестоматия Т. Шанина «Великий незнакомец» – о крестьянах. Незнакомец! Маркс сказал, что крестьянин – «непонятный иероглиф для цивилизованного ума». Как же мы могли понять наше общество, если бы мы видели мир через очки марксизма? Наши предки имели эмпирическое знание о главных общностях, пусть это было обыденное знание, без теорий, и они непрерывно вели между собой интенсивный диалог. А теперь, когда телевидение стало основным собеседником, идеологам и СМИ легко внушать мифы или ненаучную фантастику.

На Западе капитализм давно уже произвел «раскрестьянивание», но нас невежество в отношении крестьянства приводит к массивным системным ошибкам. Да и другие общности нашего населения для обществоведения были и остались «непонятными иероглифами». Удивительно, что и само общество как будто не хочет понять себя самое. Ведь есть, хоть не много, прекрасных книг о крестьянстве – написанных и в России, и в СССР, и на Западе – но их почти никто не читает. Как будто политическая элита старается отвлечь население от этого знания.

Маркс запустил в образованный слой афоризм «идиотизм деревенской жизни». И у нас многие его подхватили. Казалось бы, этот афоризм дико противоречит здравому смыслу. Крестьяне России были землепроходцами, освоили Сибирь, Аляску и кусок Калифорнии – не воюя с малыми народами, а сотрудничая. В начале XX века 85 % населения России были крестьянами – как бы они могли в деревне в атмосфере «идиотизма» вырастать людьми, которые становились всей рабочей и военной силой, и как они сумели создать такую страну и государство! Да и дворянство (офицерство, клир и интеллигенция) в главном было воспитано крестьянской общиной. А уж индустриализацию и ВОв вытянули в основном выходцы из крестьян.

Странно, – мало кто знает, что Бакунин опроверг представления Маркса об «идиотизме деревенской жизни» и о крестьянстве как реакционной силе (за это Бакунин стал изгоем в среде марксистов). Он предупреждал рабочих, что социальный расизм в отношении крестьян не имеет под собой никаких разумных оснований. Более того, он выдвинул пророческий тезис о том, что социалистическая революция может произойти только как действие братского союза рабочего класса и крестьянства. Этот тезис был принят народниками. Ленин развил идею Бакунина и народников в целостную политическую доктрину, которая и стала основанием ленинизма. Поэтому для большевиков зеркалом русской революции стал Лев Толстой – выразитель мировоззрения общинного крестьянства.

На эту тему я часто пишу в «живом журнале» и вижу по комментариям, что в молодежи есть прослойка, которая воспитана в презрении и даже ненависти к крестьянству. Эти молодые люди ищут себе какой-то суррогат прогрессивной идеологии. Думаю, большинство из них разочаруется. Но все равно жаль: эта их философия просто глупа, и они по-детски плюют на проверенное знание. Я думаю, что если мы все не изучим и не поймем картину мира, систему рациональности и ценностей крестьян как культурно-исторического типа, из которого вышли новые поколения нашего общества, молодые многого не поймут. Не поймут, что такое была российская революция и СССР, что такое были индустриализация и коллективизация, Великая Отечественная война, наша наука и Космос, и т. д. А, не поняв, трудно будет найти путь для прорыва из нынешнего вязкого кризиса.

 

*  *  *

 

Сначала дам короткую справку из надежных источников. Классика: Ф. Бродель, А.В. Чаянов и академик Л.В. Милов.

В истории с Х по XIX век показано, что почти все богатство России создавалось трудом крестьянства и защищалось солдатами из крестьян. Запад с ХVI века начал эксплуатацию колоний, но и тогда сельское хозяйство играло огромную роль. Сравним условия земледелия и урожайность зерновых.

В ХIV веке в Англии и Франции поле вспахивали три-четыре раза, в ХVII веке четыре-пять раз, в ХVIII веке рекомендовалось производить до семи вспашек. Главными условиями для этого был мягкий климат и стальной плуг, введенный в оборот в ХIV веке. Пастьба скота круглый год и высокая продуктивность лугов позволяла держать большое количество скота и обильно удобрять пашню.

А вот что пишет об условиях России Милов (сокращенно): «Наш климат сокращает рабочий сезон, в поле нельзя вести никакие работы в средней полосе России семь месяцев. В Англии и Франции “беспашенный” период – всего два месяца. Столетиями наш крестьянин для земледельческих работ располагал 130 сутками в год. Из них 30 суток уходило на сенокос. Однотягловый хозяин с семьей из четырех человек имел для всех видов работ на пашне (исключая обмолот снопов) лишь около 100 суток. В расчете на десятину (около 1 га) обычного крестьянского надела это составляло 22-23 рабочих дня (а если он выполнял барщину, то почти вдвое меньше). В парижском регионе затраты труда на десятину поля под пшеницу составляли около 70 человеко-дней.

Барщинный крестьянин, чтобы получить урожай на уровне господского, должен был выполнить за 11-12 дней объем работ, равный 40 человеко-дням, что было невозможно даже путем чрезвычайного напряжения сил всей семьи, включая стариков и детей...

По данным XVIII-XIX вв., запас сена должен был составлять на лошадь – 160 пудов, на корову – около 108 пудов, на овцу – около 54 пудов… А крестьянская лошадь в сезон стойлового содержания (198-212 суток) получала около 75 пудов сена, корова, наравне с овцой, – 38 пудов. Таким образом, вместо 13 кг в сутки лошади давали 6 кг, корове вместо 8 или 9 кг – 3 кг и столько же овце. А чтобы скот не сдох, его кормили соломой. При такой кормежке удобрений получалось мало, да и скот часто болел и издыхал».

В Пруссии урожайность пшеницы с 1550 по 1695 год доходила до 8,7 ц/га, во Франции с 1319 по 1327 г. пшеница давала урожаи от 12 до 17 ц/га (средний урожай сам-восемь). В целом по Англии в ХIII в. урожаи были сам-пять, а в ХIХ в. сам-десять. А в России? В Московской губернии в конце XVIII в. средняя по всем культурам урожайность составляла сам-2,4. На пороге ХIХ века урожай в России был в четыре раза ниже, чем в Западной Европе.

При этом и крестьянин и лошадь работали впроголодь. В Древнем Риме рабу давали в пищу на день 1,6 кг хлеба (т. е. 1 кг зерна). У русского крестьянина суточная норма собранного зерна составляла 762 г. Но из этого количества он должен был выделить зерно «на прикорм скота, на продажу части зерна с целью получения денег на уплату налогов и податей, покупку одежды, покрытие хозяйственных нужд».

В середине XVIII века в Вологодской, Ярославской и Московской губерний определяли себестоимость зерна при вольнонаемном труда. Средняя оценка всех работ на десятине (га) составляла 7 руб. 60 коп. А в Вологодской губернии доход достигал в среднем 5 руб. с десятины при условии очень высокой урожайности. Затраты на труд в полтора раза превышали доходность земли. А при обычной для этих мест урожайности уровень затрат труда почти в 6 раз превышал доход.

Милов делает вывод: «Общий итог данного обзора можно сформулировать так: практически на всем протяжении своей истории земледельческая Россия была социумом с минимальным совокупным прибавочным продуктом. Поэтому если бы Россия придерживалась так называемого эволюционного пути развития, она никогда не состоялась бы как великая держава».

В таких климатических условиях крестьяне могли бы существовать только в общине. Поэтому в России, в отличие Запада, община просуществовала тысячу лет. У крестьян России имелась невидимая для посторонних, не выраженная в партиях, но целостная картина мира и система общенациональной организации. М. Вебер это назвал «общинный крестьянский коммунизм».

На международном семинаре по проблеме голода в 1995 году историк В.В. Кондрашин сказал: «Страх перед голодом был одной из причин консолидации российского крестьянства в рамках традиционной поземельной общины. В течение столетий в условиях налогового гнета государства, помещичьей кабалы община обеспечивала минимальное приложение сил трудовых своих членов, удерживала массу крестьянских хозяйств от разорения. В общине традиционно была взаимоподдержка крестьян в случае голода. Общественным мнением была освящена помощь в деле спасения от голода слабейших крестьянских семей… Надо сказать, что хроническое недоедание крестьян [в пореформенный период] создавало в России социальную базу для большевизма и распространения уравнительных коммунистических идей».

Почему же так долго крестьяне уповали на царя? М. Вебер указал особенность российского общества и государства, важную и для либералов, и буржуазии: «Власть делала все возможное, в течение столетий и в последнее время, чтобы еще больше укрепить коммунистические настроения. Представление, что земельная собственность подлежит суверенному распоряжению государственной власти (искоренявшей, кстати, частное право на всякое другое “нажитое” добро), было глубоко укоренено исторически еще в московском государстве, так же как и община».

Исследователь трудов Вебера, А. Кустарев, поясняет: «То негативное отношение власти и ее подданных к частной собственности не было привнесено в русское общество большевиками... Можно думать, что эта особенность есть типологический определитель “русской системы”, а не свидетельство ее “формационной” или “цивилизационной” отсталости».

Вспомним, что член Политбюро ЦК КПСС, «архитектор перестройки», академик-экономист А.Н. Яковлев отрицал цивилизованность России и КПСС. Он пишет: «На Руси никогда не было нормальной, вольной частной собственности... Частная собственность – материя и дух цивилизации». Простим академика, он был не в теме.

После реформы 1861 года началась экспансия западного капитала. Россия в конце XIX и начале ХХ века стала страной периферийного капитализма. А внутри нее крестьянство было как бы «внутренней колонией» — периферийной сферой собственных капиталистических укладов. Его необходимо было удержать в натуральном хозяйстве, чтобы оно, «самообеспечиваясь» при очень низком уровне потребления, добывало зерно и деньги, на которые можно было бы финансировать, например, строительство необходимых для капитализма железных дорог. Крестьяне были для капитализма той «природой», силы которой ничего не стоят для капиталиста.

В середине 70-х годов XIX века средний доход крестьян с десятины в европейской части России составлял 163 коп., а все платежи и налоги с этой десятины – 164,1 коп. Тяжелейшей нагрузкой были выкупные платежи крестьян за свою же общинную землю. В 1902 году они составили 90 млн. рублей – более трети тех денег, что крестьянство получало от экспорта хлеба. Этот фактор «удушения монетаризмом» капиталистический фермер выдержать не мог, а крестьянин мог, ему была нужна не прибыль, а выживание. Община с ее круговой порукой была страховкой для каждого бедняка и середняка – их хозяйство было в «зоне риска». Община была нужна и для развития капитализма.

Именно там, в России, где сильнее всего чувствовался пресс вестернизации и модернизации, особенно усиливались традиционалистские взгляды и настроения. В 1870–1900 годах как раз в центральных губерниях России, где относительно быстро развивались товарно-денежные отношения и отходные промыслы, крестьянство стремилось к укреплению общины и усилению в ней уравнительного начала. За эти годы в Московской губернии число уравнительных передельных (по едокам) общин увеличилось в 3 раза (до 77 %), во Владимирской губернии – в 5 раз (до 94 %), в Саратовской – в 41 раз (до 41 %).

Общинное право запрещало продавать и даже закладывать землю – это, конечно, стеснение. Почему же крестьяне его поддерживали? Потому что знали, что в их тяжелой жизни чуть ли не каждый попадет в положение, когда отдать землю за долги или пропить ее будет казаться наилучшим выходом. И потерянное не вернешь. Не вполне распоряжаться своим урожаем, а сдавать в общину часть его для создания неприкосновенного запаса на случай недорода – стеснение. Но в каждой крестьянской семье была жива память о голодном годе, когда этот запас спасал жизнь (хотя бы память о страшном голоде 1891 года). И это тоталитарное общинное правило, гарантирующее выживание, ценилось крестьянами выше глотка свободы. Как говорили сами крестьяне: «Если нарушить общину, нам и милостыню не у кого попросить будет».

Если считать крестьян, составлявших 85 % населения России, разумно мыслящими людьми, то надо признать как факт: раз они сопротивлялись реформе Столыпина, значит, «развитие капитализма в России» противоречило их фундаментальным интересам. Хотя всем было очевидно, что вести хозяйство на крупных площадях выгоднее: трудозатраты на десятину составляли в хозяйствах до 5 дес. 22,5 дней, а в хозяйствах свыше 25 дес. – 6,1 день. Значит, переход к капиталистическим фермам нес крестьянам такие потери, которые перекрывали эту огромную выгоду.

Вообще, спор о земледельческой общине можно считать законченным после двух исторических экспериментов: реформы Столыпина и Октябрьской революции 1917 года. Получив по Декрету 25 октября землю, крестьяне повсеместно и по своей инициативе восстановили общину. В 1927 году в РСФСР 91 % крестьянских земель находился в общинном землепользовании. Как только история дала русским крестьянам короткую передышку, они определенно выбрали общинный тип жизнеустройства.

Хотя наши реформаторы уверяли, что «частная собственность – материя и дух цивилизации», вопреки их представлениям, крестьянин в России использовал землю гораздо бережнее и рачительнее, нежели частный собственник – потому что для крестьянина земля означала жизнь, а для собственника лишь прибыль. Чаянов пишет: «Очевидно, что для капиталистического хозяйства являются совершенно неосуществимыми мелиорации, дающие прирост ренты ниже обычного капиталистического дохода на требуемый для мелиорации капитал, и столь же очевидно, что все эти соображения неприменимы в отношении мелиораций трудового крестьянского хозяйства уже по одному тому, что оно не знает категории капиталистической ренты... В условиях относительного малоземелья семья, нуждающаяся в расширении объема своей хозяйственной деятельности, будет производить многие мелиорации, невыгодные и недоступные капиталистическому хозяйству, точно так же, как она уплачивает за землю и ее аренду цены, значительно превышающие капиталистическую ренту этих земель».

Чаянов пишет на основании строгих исследований: «В России в период начиная с освобождения крестьян (1861 г.) и до революции 1917 г. в аграрном секторе существовало ря­дом с крупным капиталистическим крестьянское семейное хозяй­ство, что и привело к разрушению первого, ибо ма­ло­земельные крестьяне платили за землю больше, чем давала рента капиталистического сельского хозяйства, что неизбежно вело к распродаже крупной земельной собственности крестьянам... Арендные цены, уплачиваемые крестьянами за снимаемую у владельцев пашню, значительно выше той чистой прибыли, которую с этих земель можно получить при капиталистической их эксплуатации».

Расхождения между доходом от хозяйства и арендной платой у крестьян были очень велики. Чаянов приводит данные для 1904 года по Воронежской губернии. В среднем по всей губернии арендная плата за десятину озимого клина составляла 16,8 руб., а чистая доходность одной десятины озимого при экономичном посеве была 5,3 руб. В некоторых уездах разница была еще больше. Так, в Коротоякском уезде средняя арендная плата была 19,4 руб., а чистая доходность десятины 2,7 руб. Разница колоссальна – 16,6 руб. с десятины, в семь (!) раз больше чистого дохода. Следует признать, что в условиях России крестьянское хозяйство было более эффективным, нежели фермерское. Это и выявила реформа Столыпина.

Об «объективном» почвенно-климатическом факторе на Западе у фермеров и у крестьян в России стоит почитать Броделя и Милова – наглядно и доступно. А главное, надо читать Чаянова: Крестьянское хозяйство. Москва : Экономика, 1989.

Как крестьяне относились к советскому проекту и реальному советскому строю, показала Великая Отечественная война. Накануне войны в СССР было 16,9 млн. трудоспособных мужчин. Во время войны мобилизовали на фронт и в промышленность 13,5 млн. крестьян. Столько же населения колхозов привлекалось на временные и сезонные работы. Труд сельского хозяйства СССР взяли на себя женщины, старики и подростки – без техники, горючего и почти без лошадей. К январю 1944 г. в колхозах число трудоспособных мужчин сократилось с 16,9 млн. до 3,6 млн. – на 79%. Но и призванные в армию городские рабочие в большинстве своем были недавно выходцами из деревни, во время индустриализации и коллективизации 1930-х годов. И нельзя забывать: деревни дали кров и хлеб для 20 млн., эвакуированных на восток.

***

Конечно, личные воспоминания неубедительны, но все-таки это сообщения. Думаю, скажу вещи, многим моим сверстниками знакомые и близкие. Так что я изложу мои этапы восприятия общностей, в которых я вращался. Я стал осознавать и запоминать свои впечатления осенью 1941 года, когда матерей с детьми повезли из Москвы в эвакуацию. Мы ехали в теплушках в Казахстан, очень долго. По деревням развозили в прицепах с тракторами, по степи. В деревне Михайловка нас троих и еще одну семью поселили в избе, где жил старик с внучкой, его сыновья на фронте. Вокруг крестьяне (колхозники, может, кто-то из бывших кулаков на поселении).

Меня приняли в ватагу мальчишек, я весь день с ними бегал или играл с телятами – они меня сбивали с ног и прыгали через меня, так мы веселились. Я любил ходить по деревне и смотреть, иногда ходил далеко к школе, где работала моя мать. Не раз в деревне женщины и старики выбегали из изб, чтобы меня спасти – то гуси напали и щипали меня, то бык оторвался и бежал на меня по улице. Меня хватали, уносили, ласкали и учили, как надо жить. Наш хозяин был суровый и молчаливый, характер его сложился до революции. Упомяну лишь одну его черту, общую для крестьян: способность многое сказать скупыми словами, но дополнить такими выразительными средствами – голосом, своим видом так, что сказанное становится изречением.

Мне было три года, к приходу матери с работы я должен был начистить картошки. Старик пригляделся, а когда пришла мать, сказал: «Твой много срезает с картошки». Он сказал так, что у меня и в мыслях не было возмутиться или обидеться. Только желание быстрее научиться. Я полюбил это нехитрое дело, оно меня связывает с образом человека, который меня в чем-то важном наставил на путь жизни. Он о мелочи сказал так, будто открыл истину.

Зимой его послали с обозом зерна в Кустанай, а когда он вернулся, развернул тряпицу и каждому ребенку «выковыренных» (эвакуированных) и своей внучке дал по прянику. Больше ничего он не привез, только для детей. Так я там прожил мой первый сознательный год, смотрел и спрашивал. Для меня деревня была как большая семья или гнездо. Трудно объяснить, но я, определив деревню, был уверен, что и вся наша страна, куда бы я ни пошел, люди будут для меня как семья. Со временем я встречался с трудностями и противоречиями, но это чувство не пропало, хотя сейчас мы переживаем болезненный кризис.

В 1943 году нас определили в Челябинск. Там было много молодых недавно из деревень, в 1930-х гг. строили заводы и потом там работали. Много женщин работало на заводах временно, из колхозов. Нам дали комнату, в квартире было 8-10 семей, точно не знаю, но детей было много. У одной женщины была овчарка, она ее обучала, собака готовилась на фронт. Женщина получала паек овсянки и давала всем детям немного овсянки, и все мы были благодарны собаке, и она понимала и считала всех нас за ее детей.

В одну комнату поселили раненого, Павла. Он уже поправлялся, чтобы поехать в свою деревню. Он сидел в комнате и делал игрушки. Мне он дал красную звездочку на шапку и сделал деревянный автомат, с веревкой, я часто с ним ходил по городу. Павлу из деревни прислали пол-литровую банку меда. Утром он выходил в кухню на костылях с этой банкой, мы все уже стояли, и он каждому давал ложечку меда. И себе чуть-чуть. Под конец, на донышке, кто-то не вытерпел, зашел в его комнату и весь мед съел. Утром Павел вышел к нам, чуть не плакал, показывал банку и только говорил: «Это что? Это что?», – и все дети заревели.

Я часто вспоминаю и думаю: в тот год мы стайками бегали по городу, у всех родители до вечера на работе. И когда откуда-то послышатся чей-то плач, все дети 4-5 лет начинают плакать. Сразу. Не раз я видел: идет женщина и вдруг начинает рыдать, и все на улице бегут к ней, окружают, обнимают, и все дети вокруг тоже начинают плакать. И тоже все бегут, если кто-то упал, ушибся. Может, поэтому дети были неосторожны, все знали, что тебя схватят, даже без взрослых, и бегом понесут к врачу (на себе испытал). Врачи были часто совсем старенькие, но как внимательно они нас осматривали и лечили! Не только конкретную травму или болезнь, а всего тебя, все косточки.

Я любил бывать на базаре. По воскресеньям приезжали женщины с бидонами молока. Недалеко был госпиталь, ходячие раненые приходили с кружками, покупали молоко и кусок хлеба и, не торопясь пили. Большинство – призванные тоже из деревней. Все на них смотрели с такой любовью, что базар становился каким-то священным местом, и у меня там были моменты счастья, хотя я тогда этого не понимал. Мать мне нарезала хлеб по карточкам, частично хлеб с лярдом, и я шел на базар продавать, а покупал отруби и бутылку патоки (на танковом заводе в патоке закаливали детали, начальство смотрело сквозь пальцы, что немного уносили).

Весь 1944 год и до осени 1945 года я подолгу жил в деревне у моего дедушки Василия Архиповича. Он был семиреченский казак, но бедный, – семеро детей. Он не мог содержать для сыновей строевых лошадей и снаряжения, они получали от общины. Жил крестьянским трудом, в поле работали и сыновья, моя мать, пятилетняя нянчила в поле младенца. В конце дня все плакали от усталости, и их отец едва не плакал – жалко было детей. И рядом на других полях – то же самое. Зимой он работал сторожем в гимназии, в городе Лепсинск около станицы, и очень любил слушать уроки. А когда учителя не было, сам ученикам объяснял предметы, и, как рассказывала мать, ученики это очень любили. Так он и мне все время что-то рассказывал о мире, о природе, истории, и над всем этим он прежде долго думал.

Его сынов и мою мать приняли в гимназию, но в 1917 году ее забрали в школу в станицу – учительницей (в 15 лет). Старший ее брат еще до войны уехал учиться в Ташкент на учителя. Вернулся большевиком, а в 1918 году организовал ячейку комсомола, из своих братьев, сестер и друзей. Был ученым, специалистом по земельной и водной реформе в Средней Азии и Монголии. После Гражданской войны все они разъехались, все вступили в партию и прошли вузы – гражданские и военные. Перед войной они купили отцу дом, где мы с ним и пережили конец войны.

Когда я жил у деда, он с утра до ночи, при коптилке, работал. Кажется, знал все ремесла. И все время со мной разговаривал, советовался, учил. Сейчас, на склоне лет, узнав множество умных людей, я все же прихожу к выводу: мне не довелось больше встретить человека с таким космическим и историческим чувством, как у дедушки. Когда он со мной говорил, областью его мысли была вся Вселенная, а временем – вся история Руси. Все дела прошлого касались нас непосредственно – он не думал о времени, а жил в нем. Это шло от его крестьянского бытия.

В основном его картина мира была крестьянская, с добавкой культуры казаков. Он, вместе с матерью, стал для меня главным воспитателем. Он много знал и все умел делать, что надо для жизни. Со мной, пятилетним, он не заигрывал, а советовался, если надо. Вечерами зимой он пел мне песни, которые были в ходу у казаков в Семиречье. Может, и сам придумывал, по киргизскому обычаю. Помню, как-то спел мне долгую-долгую песню про Ивана Сусанина, всю историю. Видимо, как-то заучил стихи, а мотив был простой, заунывный. Я часто его вспоминаю, его слова и действия. По мне, он был человеком редкостно добрым и умным, а главное, он был носителем советского мировоззрения. Он мне, пятилетнему, очень просто передал эти смыслы, хотя никогда он не сказал ни слова из политики или газеты. И при этом он уважал монархию.

Дома, в Семиречье, у него была одна страсть – пчелы. В горах места много, и он держал хорошую пасеку. Дохода от нее было мало, продавать мед надо было в Китай, через перекупщиков. Но он просто любил это дело, выписывал журналы по пчеловодству и даже покупал за границей пчел-маток, через какое-то международное общество. Приходили они по почте в коробочке.

В конце 1945 года дедушка стал болеть, сидел тоскливо в московской квартире, и младший его сын, Петр, позвал его жить к себе – он был секретарем горкома Небит-Дага, жил в маленьком доме с садом. Его сыновья, мои дядья, были на него очень похожи. Петр подростком уехал из дому, прибился к Красной Армии в Средней Азии и воевал с басмачами, стал видным командиром. Потом много учился – окончил нефтяной институт, исторический факультет, высшую партийную школу. Был секретарем горкома комсомола в Небит-Даге, а во время был секретарем горкома партии, где строили нефтепромыслы. Туда привлекли крестьян-туркменов, дядя мне рассказывал, как самоотверженно работали – зимой по пояс в воде. Их поселили в новые городские дома, но к новому быту трудно было привыкнуть, они устроили овец на балконах, а в комнатах варили на кострах. В горкоме решили это им не запрещать, а помочь обустроить привычные очаги.

Мой дядя Петя был добрый и веселый человек. И светлая голова – не научного склада, а именно светлая. И мать, и ее братья и сестры были людьми, которые, похоже, так давно и столь многое продумали, что обычные жизненные ситуации не требовали от них долгих размышлений – они сразу поступали как будто по приказу внутреннего голоса. Как-то мы с дядей Петей летом 1945 года шли со станции, он только что приехал на какое-то совещание и торопился навестить отца – в белых туфлях, дорогом костюме. Шли через лес, на тропинке стоит цыганенок, потерялся, замерз и плачет. Дядя Петя снял свой пиджак, закутал мальчика, пошли искать цыган. Пока искали, цыганенок заснул и обмочил пиджак.

Когда я, уже студентом, заводил споры, ставя под сомнение ту или иную установку советского проекта, и мать, и дядя Петя и другие говорили очень скованно. Как будто были вещи, которые я и сам должен был понимать, но не понимал – а они почему-то о них говорить не могли. Им тяжело было объяснять, как плачут крестьянские дети от усталости, я тогда прочувствовать не мог, а они об этом говорить не могли.

И скажу еще об одном случае, который, теперь думаю, повлиял на меня. Сразу летом после войны моя мать и еще одна учительница поехали в глухую деревню, довольно далеко от Москвы, и меня взяли с собой. Как-то узнали, что в этой деревне остался мальчик-сирота со старой прабабкой, и она хотела бы его отдать в семью. У подруги моей матери погиб муж, и она хотела усыновить мальчика. Долго ехали на поезде, потом шли десять километров через лес.

Мы пришли, нас встретила старуха, мальчик где-то бегал, играл. Изба совсем вросла в землю — чистая, но совершенно пустая, без вещей. Старухе было 85 лет. Женщина ей понравилась, и она была рада отдать ей мальчика. «Мне, – говорит, – жаль расставаться, да кормить трудно, и боюсь, помру и его напугаю». Позвали мальчика, моего возраста, лет шести. Старуха ему говорит: «Ваня, поезжай с этой тетей в Москву. Она добрая, тебя любить будет. Будешь каждый день лапшу есть». И видно было, что и ему понравилась эта женщина. Но он нахмурился и сказал: «Нет, бабушка. Если я уеду, ты сразу без меня помрешь».

В том возрасте я мало что понимал, но осталось от той встречи ощущение счастья, будто прикоснулся к чему-то святому. На моих глазах два человека выразили такую любовь и такое достоинство, что не всегда в жизни удастся увидеть. А ведь та старуха родилась при крепостном праве, прожила всю жизнь в этой глухой маленькой деревне, без электричества, по своему подобию воспитала в голодные военные годы мальчика Ваню.

С третьего класса, 1948 года, когда жизнь устоялась, мы – я и сестра – стали после пионерлагеря уезжать с матерью на месяц-полтора куда-нибудь в деревню. Мать преподавала в техникуме, студенты расхваливали свои места, и мы ехали подальше от городов. И мать, и ее братья тосковали по деревне. Я там тоже был счастлив, можно было с подростками возить с полей на телегах, а вечером отводить лошадей верхом в ночное. На другой год – помогать трактористу или шоферу, или в шалаше со сторожем в дальних садах.

Все эти люди, с кем я общался, и дети, и взрослые, мне сказали очень много интересного и важного. Эти «модернизированные крестьяне» в разных местах и уже с разным опытом сохранились как культурно-исторический тип – тип советского человека, который прошел и революцию, и коллективизацию, и Великую отечественную войну. И мне они были очень близки и понятны. Они как будто продолжали меня учить, как старик в деревне Михайловка, мой дед и его сыновья и дочери.

Потом я два раза был на целине и много раз в колхозе или совхозе (в вузе и в НИИ). Многое менялось, но многое в наших сельских жителях и городских, переехавших из деревни, сохранилось от характера, мышления и устоев от русского крестьянина первой половины ХХ века. Позже был у меня важный этап, когда я был близок к рабочим и инженерам. Меня удивило, что в их культуре были важные черты общинных крестьян – только их община действовала в промышленности. Как точно был создан монумент «Рабочий и колхозница».

Я излагаю мой личный опыт непосредственного общения с крестьянами и с людьми, которые вышли из крестьян. С 1970-х годов мне пришлось много читать и наших, и западных ученых о русских крестьянах и советских людях. Помогли и личные сравнения с крестьянами Кубы, Вьетнама и Испании, а также дискуссии с их учеными по этой теме. Конечно, каждый может иметь свое мнение, мало ли какая неприятность врезалась в память на всю жизнь. Но здесь мы высказываемся публично, а значит, обязаны подниматься над личными потрясениями.

Конечно, над моими лирическими воспоминаниями кто-то фыркнет и посмеется, ну и пусть. Другие подумают и вспомнят прошлое и своих близких. 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


PA195822.JPG
18 октября в Художественном музее им. М.В. Нестерова состоялась торжественная презентация альбома-каталога "Арт Уфа - 2015", созданный на грант главы Республики Башкортостан Рустема Хамитова. Автор-составитель каталога , искусствовед, заместитель директора БГХМ им. М.В. Нестерова по науке Светлана Игнатенко. Редакция журнала "Бельские просторы", чьи статьи были использованы при работе надо каталогом, была тоже награждена этой уникальной книгой.


Редакция журнала "Бельские просторы" встретилась в уютном здании ДДЮТ города Туймазы с учителями и библиотекарями района.
в Туймазах групповая.jpg
Салават Вахитов покоряет публику:
PA135875.JPG
Сергей Бекасов перехватывает инициативу:
PA135934.JPG
Ответное слово:
PA135872.JPG
И, конечно, автографы:
PA135947.JPG
Ну танцы, танцы, танцы...
PA135861.JPG
PA135842.JPG
PA135826.JPG
 

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.