Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

25 октября в Уфе у памятника Зайнаб Биишевой (пр. Октября 4) в 12-00 жюри конкурса объявит победителя IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова и подведет итоги народного голосования, которое пройдет в группе журнала "Бельские просторы" в Вконтакте.

Шорт-лист IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова:

1.     Абдразяков Валерий, г. Октябрьский

2.     Андрианова-Книга Кристина, г. Уфа

3.     Гильмутдинова Лейсан, с. Кушнаренково

4.     Колоколова Любовь, г. Уфа

5.     Краснощёков Николай, г. Салават

6.     Чарина Марина, с. Большеустьикинское

7.     Шилкин Сергей, г. Салават

Переводы всех финалистов даны ниже.



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Прощание с Юлаем. 1998-01
Прощание с Юлаем. 1998-01 А. М. Мазитов
Ловушка. Офорт (1996)
Ловушка. Офорт (1996) Игорь Тонконогий
Мост через р. Сим. 575 верста
Мост через р. Сим. 575 верста
Полнолуние. Офорт (1996)
Полнолуние. Офорт (1996) Игорь Тонконогий

Публикации
Кузьменко Виктор Александрович родился 13 июня 1956 года в городе Кутаиси. В Уфе с 1963 года. «Авторской песней» стал заниматься в 1986 году в Уфе в клубе «Тургай», ныне «Сентябрь». В 1986-1987 годах — лауреат городских фестивалей. В 1987 году Дипломант Грушинского. Стихи публиковались в газетах: «Ленинская смена« г. Алма-ата,«Путь» — город Ермак, «Ленинец» — город Уфа. В литературном альманахе «Бельские просторы». В 1996 записан магнитоальбом «Осенние костры». В 1999 издан сборник стихов и песен «Спираль«. В 2008 году вышла книга стихов «Недосказанные слова». В настоящее время технический директор и член клуба «Белый ворон».

Прощай, салага! Роман. Продолжение. Начало в № 7.2017

№ 8 (225), Август, 2017

 

8

 

Где-то надо было отлежаться. Не спрятаться, а именно отлежаться. Хотя бы пару-тройку часов. Упасть и сомкнуть распухшие, посиневшие веки. Вот так, похоже, чувствуют себя поколоченные собаки. Кто хоть раз в своей жизни встречался взглядом с такой псиной, поймёт без всяких объяснений. Там, в самой глубине отводимых в сторону глаз, нет ни боли, ни злобы, только отчаяние и один-единственный вопрос: за что? Во рту не переставая скапливалась кровь. Сплёвывать её через отёкшие, задубевшие губы было почти невозможно. Мешаясь со слюной, она сочилась сквозь расшатанные ударами зубы и тёплой солоноватой струйкой стекала с уголка рта. Бок саднило. Прошло около получаса, а нервная дрожь никак не отпускала. Ну, всё, всё. Стоять на месте нельзя: привлекать к себе внимание в таком виде глупо и опасно. У всех здесь за пару недель глаза привыкают к темноте так, что без особого труда можно различать любые мелочи и ориентироваться не хуже, чем днём, а может, и лучше. Не приведи господь, до кучи столкнуться с дежурным по гарнизону или с каким-нибудь подзагулявшим офицером. Надавят и определят в стукачи – мама не горюй.  А кому это надо? Хорошо, и куда? Куда? Голова упорно не отзывалась. Ждать её было уже некогда, и ноги сами потащились в старый штаб. Он так и пустовал после карантина, но непонятно с какой целью отапливался списанным на берег матросом Травкиным. Такое списание в наше время – случай вообще из ряда вон выходящий. Видать, сильно он достал прежних командиров своими закидонами, вот и воткнули редьку в сад – расти и пахни. Плотненько так упаковали и отправили, да не куда-нибудь, а на Девятку. По счастью, штабная кочегарка находится на нулевом уровне, она изолирована от самого помещения. Забубённый матросик, раскинув коротенькие, неприученные к настоящему труду ручонки, давно спит на старом, протёртом до дыр топчане. Не на шутку припотел* истинный мореман, но пару раз всё же проснётся, выйдет по нужде и заодно, матерясь в полудрёме, прокачает ручной помпой остывающую уже систему. Этот минимум трудозатрат зовётся Травкиным «тяготами и лишениями военной службы». Чтобы более стойко их переносить, новоиспечённый кочегар настойчиво просит прислать парочку салаг. От них требовалось немного – просеять через сетку панцирной койки слежавшийся на морозе уголь. Вот уж точно каменный, по-другому и не скажешь. Лопата и лом. Пыль под сетку, остальное на носилки. Потом по обледенелым ступеням, где вниз, где вверх, перетаскать заготовленное топливо в короба, стоящие в закопчённом углу кочегарки. На всё про всё три часа физической подготовки вместо положенного по уставу сна, и это если ещё повезёт с напарником. Потом часа два на приведение себя в порядок. Не меньше, правда. Это сказать просто, а на деле угольная пыль въедается во все щели. Холодной водой отмыть её даже с мылом невозможно. Где взять горячую? Само собою, там, где она есть. Но там – новая работа, за так не получится. Через уголь с первых дней учебки проходили все, может, поэтому и не считали ночные «потаскушки»* чем-то ненормальным. Кто-то же должен делать работу, без которой гарнизон за несколько часов промёрзнет насквозь.

 

Первое крещение Травкиным Виталик прошёл, как только тот появился в части. Случилось это ещё до эпопеи с трусами, в одну из суббот, в парково-хозяйственный день, когда полагалось мыться в бане, менять бельё и наводить порядок. На службе баня – дело святое. Даже самого угнетённого лишить этой правильности жизни нельзя никак. Антисанитария – враг общий, от неё плохо всем. Потому каждому, кто пытался избежать обязательной субботней помывки, устраивалась показательная ночная головомойка. Грязному бойцу не место в строю. Ну или почти не место. Спускаясь в тот памятный день по крутой лестнице банно-прачечного комбината, распаренный и довольный Виталик прислушивался к приятному ощущению лёгкости во всех частях тела. Хорошо чувствовать себя отмытым от недельной грязи и одетым в чистую одежду. БПК, конечно, совсем не та банька по-белому со ступенчатым высоким полком, объёмной каменкой и маленьким подслеповатым оконцем, что выстроил отчим на самом краю сада за два года до его убытия во тьму тараканью.

Приобщение к новому, доселе непознанному чуду чудному – это всегда здорово. Азы постигались в первую зиму. Как правильно истопить баньку, чтобы и дух особый удержать и при этом не уморить себя и других. Куда листочек хреновый, припасённый и бережно сохранённый, положить так, чтобы тот всю свою силу да аромат отдал. А лучше отварчик запарить из того же хрена с мёдом, а то из матрёшки или зверобоя. А кваском да на камушки? У-ух, таким хлебным духом ударит в нос, что до самых пяток дойдёт. Как веник перевязать по-своему, да что в него добавить из травок, матерью летом собранных. Как с каменкой обращаться, чтобы не залить прежде времени и выжать из каждого кругляша всё, до самого остаточка. Как веничком махнуть над головой, потереть да прижать где надо, а потом с любовью и лаской оттянуть смачно дубовым листочком. Наука. В парилке раздачей командовал сам отчим. Виталик со сводным братишкой Саньком, получив причитающееся, под весёлый матерок сурового банщика вылетали на мороз, как пробка из бутылки. В самый первый раз, видя, как мелкий без лишних раздумий сиганул в сугроб, Виталик застыл было от неожиданности, но крепкие плотницкие руки подхватили его за что придётся и швырнули следом. Пока пацаны барахтались, отчим, крупный, непропорционально, но вполне рационально для использования в качестве ломовой силы сколоченный, стоял в дверях предбанника и чему-то по-доброму щерился. Может, вспоминал своё военное детство, лишённое многого, кроме этой вот божественной радости. Назад, в парилку! Миллионы мельчайших иголок впиваются в тело, но какое это блаженство. Ах ты, боже ж мой. А ещё на камешки! А по пяточкам! А с пихточкой! Тропинка от бани через зимний сад в обратную сторону длиннее в десять раз. Доказано. Кажется, все силы остались на полке. А в доме мамка с чаем и ватрушками, тёплыми, пышными. Звенящий, стрекочущий и поющий всеми голосами июльский день, терпко настоянный на полевом разнотравье, одинокое облако, отбившееся от своих, тенёк под истекающей мёдом липой – всё в этом пузатом расписном заварнике. Вот оно, счастье. Простое, а потому настоящее и дорогое сердцу. Но это там, дома.

– Стоять, рез, два. Матроса Травкина знаешь? И кочегарку? Ат-тлично. Так, в глаза смотреть. Пойдёшь и разбудишь, сам останешься за него. Понял, да? Мы его наверху ждём. Давай пыром.

Наверху – это в офицерской парилке. Там деды устраивают посиделки с выпивкой и взаправдашними деликатесами, доставленными с продовольственного склада. Обмотавшись простынями, коротко стриженные и поджарые, они напоминают римских патрициев за пиршеством. Кто возлежит, кто восседает, кто стоит в соответствующей позе. Здесь ведутся глубокомысленные беседы за жизнь. Тут же разруливаются конфликтные ситуации, в которых замешаны старослужащие, и в итоге распивается мировая чарка, в смысле кружка ядрёной браги, которую лучше, чем в БПК, делать нигде не могут. Ставят, по правде сказать, везде, даже в санчасти, на самом виду у Шулешова. В огнетушителях, развешанных по всей санчасти, всегда имеется парочка с отводящей газы трубкой, опущенной в хорошо замаскированную банку с водой. Для поднятия настроения русский человек везде приспособится производить вожделенный напиток. Даже на морозе в автопарке. Тот же огнетушитель умельцы обёртывают асбестовым листом и обматывают нихромовой проволокой. Получается что-то навроде «козла». Сверху ещё асбеста. Обе ДЭС* работают исправно – всё в порядке. Запущенный когда-то и кем-то процесс производства пенного питья прервать невозможно. Вилка в розетку: буль-буль-буль.

Пыром не получилось. Не дошёл посыльный ни до старого штаба, ни до моремана грёбаного, прихватил его Лихой. А из такого цепкого прихвата не больно-то вырвешься. Надо сказать, что единственным матросом, не вахтенным и не нарядчиком, постоянно отсутствующим на вечерних поверках, был портной. Если в строю кого-то недосчитывались, в гарнизоне, согласно внутреннему распорядку, объявлялась общая тревога. Все свободные от вахты, включая офицеров, отправлялись искать пропажу. Случалось, уходили, прятались, сбегали в неизвестном направлении, терялись во время варианта, когда ни зги не видать на расстоянии вытянутой руки. Всякое бывало, одного Виталика никто и никогда не искал. Интересно почему?

Возвращаясь ранним воскресным утром от Лихого в роту, он прошмыгнул мимо дневального и направился в кубрик, где у него хоть и была своя коечка, но встречались они с нею всё реже и реже. Два часа до подъёма. Дверь в сушилку наполовину открыта и оттуда просачивается неширокая полоска света, делящая притемнённый коридор с красным ночным фонарём на две части – до и после. Вечная, почти гамлетовская дилемма: спать или не спать, вот в чём вопрос. Проскочишь незамеченным – поспишь часок, не проскочишь – гитару в руки и до зычного: рота, подъём!!! Сушилка – это только название. Ничего здесь не сушится давным-давно. Чистенько, булькает чайничек, тянет хорошим табачком, а вот портянками и сапогами не воняет. Место лёжки дедов. У них режим смещённый, днём спят по норам, а ночью балдеют. Изредка после отбоя в роту заходит дежурный по гарнизону, но дальше тумбочки не идёт: выслушает доклад дневального, звякнет на «Разрез»* по своим делам, да и растворится в темноте, как и не было. Все офицеры знают, что половина роты до трёх ночи в отлучке: молодь пашет по точкам, куда её заслали (наряды на работу ещё не отменены, устав пока старый); те, что постарше, контролируют процесс; деды сами по себе. К подъёму, как штык, все салаги будут в роте – так уж заведено, и с этим жёстко. Их дело – создать массовость на утренней пробежке и физзарядке, заправить все койки (свои и дедов), навести в помещении уставной порядок и присутствовать на построении перед завтраком. Непослушание безжалостно карается. Потому-то дежурный по части в кубрики ни ногой, иначе надо принимать какие-то меры по поиску и возвращению личного состава в роту. Лучше сделать вид, что ничего не заметил и продолжить намеченный маршрут. Другое дело, если кто-то по неосторожности окажется на пути дежурного офицера. А кто этот кто-то? Правильно – молодой, потому как старослужащий знает, когда и где проскочить незамеченным. А салага будет пойман, вздрючен и наказан дежурным, после чего отдан на растерзание командиру отделения, который завтра после отбоя пошлёт молодого на ратный подвиг в виде недоделанных за день работ, коих на каждом участке по за горло. Вот такой бесконечный круговорот. Потому в сушилке ночью и происходят всякие всякости. Карты, чифирёк, гитара, байки до утра. Одним словом, всё, кроме того, что должно быть.

 

Хоть Виталик уже просвечивает от перебора того самого чифиря, и никак уж не от любви к грузинскому чаю, а чтобы не спать, когда это необходимо, не преодолел последнего рубежа. Может, вчера или завтра, а сегодня точно не судьба, потому как именно его ждало почтенное собрание. Два раза посылали к Лихому осведомиться, когда же, наконец, соизволит прибыть горячо любимый тряпичных дел мастер. Каждый шорох проверялся, перепроверялся. Кошачьи хитрости в виде ходьбы на цыпочках не помогли. Ну никак. Двери распахнулись настежь, и в просвете нарисовался Травкин. Виталика как током ударило. А потом еще и как кувалдой… по голове. Это уже постарался Торц. Теперь-то Виталик знал, что прозвали его так из-за размазанного по лицу носа. Сначала был Торец, но как-то не пошло. Убрали букву – и тут же кличка вросла в двухметровую каланчу, как там и была. У Торца старый зуб на Виталика за похабную частушку, в которой фигурировал казах. Кроме обострённого самолюбия, ничего-то у Торца не было. Вместо аргументов – железный палец на правой руке, который он тренировал повсеместно, оттягивая и отпуская с такой силой, что доски звенели. Ручная катапульта на спор не раз и не два одним щелчком открывала банку сгущёнки. Пару раз в карантине и позже Виталик вылавливал его «пиявку», от которой голова трещала, будто лопалась пополам, а тут ещё совершенно неожиданно. В глазах потемнело. Он отшатнулся к стене, едва устояв на ногах. Незамедлительно последовала подсечка. Виталик как подкошенный рухнул на некрашеную, ещё сырую палубу. Сверху кто-то насел и резко заломил руки за спину. В лопатках хрустнуло. В следующую секунду тонкий брезентовый ремешок плотно обвил запястья и потянул вверх.

– Сейчас будем вставать, – раздался откуда-то издалека знакомый, но ещё непонятно чей голос.

В ушах звенело. Сильная боль выламываемых суставов подняла Виталика с пола, но голова осталась внизу, напротив надраенных до зеркального блеска яловых сапог на высокой подошве. Такие вездеходы только у двоих из рядового состава. У Олейникова, потому что нога большая, сорок последний, да у Травкина, в его корабельном аттестате сапог не было, не положено, а тут такая оказия: брык – и на бережок. Сапоги, сданные увольняющимися на склад вместе со всем вещевым имуществом, дальнейшей носке не подлежали. Одни сбиты в хлам о вездесущий щебень и непосильную работу, другие изуродованы сапожниками-самоучками. Пришлось обувать и без того пижонистого штрафничка в офицерские обласканные обноски. Выходит, там, сзади, кто-то другой. Вдруг шнурок резко ослаб, но упасть не дали. Рука неизвестного потянула за гюйс, цепляя ворот голландки. Хорошую всё-таки робу шьют для моряков, прочную, с расчётом на такие вот перегрузки. Ну хоть бы затрещала. Дождётесь. Виталик уже стоял ровно, рук, правда, не развязали. Откуда-то сбоку, приплясывая, появился Чистяков:

– Я тебя предупреждал, допрыгаешься. Посмотри, – он кивнул в сторону Травкина, – вот он третий год кувыркается. Он уже не один долг Отечеству отдал. У него два дальних похода и три ребра годами рихтованные. Ну да, отрядил на пару тёплых контр-адмирала какого-то, ну и что. Сгноить? А может, тот контра-адмирал – говно конченое, матросов гнобил, за людей не считал? А вставили Травкина. Где теперь голос совести? На Девятке. Ну ладно, хрен с ними. Терпимо. И что теперь? Какой-то ушан прибуревший лишает и без того опального матроса последнего, что у того есть?

В роте стояла кромешная тишина, слышно было, как под умывальником копошится таракан. Никто уже не спал, но открыто проявлять интерес к происходящему не решался. Травкин, выпятив нижнюю губу, внимательно слушал Чистого. Некоторые из сказанных тем слов он слышал впервые в жизни, но общий настрой одобрял однозначно. Травкину захотелось как-то поддержать Чистого, и из него само собой полилось:

– Утром рано я встаю,

Ничего не понимаю,

Как с похмелья голова болит.

Отчего я хлопочу?

Я стакан вина хочу!

Милая, не обижайся.

Пришла очередь Чистого выпячивать нижнюю губу. Не дослушав, он остановил солиста-самоучку поднятой рукой и снова обратился к Виталику:

– Видишь, что ты с человеком сделал? Ну как ему в таком состоянии решать боевую задачу? Молчишь? Правильно, молчи. Ну, что, – он повернулся к Травкину, – давай, компенсируй.

– Это как?

– Как, как, в пятак! А ты, – он повернулся к Виталику, – не крутись, заработал – получи. Надо было делать, как сказали.

– Меня Лихой прихватил.

– Чё за базар? Тебе слова не давали. А ты долго ждать будешь?

Удар был так себе. Торц пиявкой сильнее рубит. Из уважения к истинному мореману Виталик делано упал и, подымаясь самостоятельно (руки всё ещё были связаны), мельком глянул на Чистого, который одобрил симуляцию едва заметным кивком головы. Ну, пронесло. Но тут в роту вошёл редкий гость. Бренер никогда не ночевал в общем кубрике, его место на узле связи. Занесло совершенно случайно. Засидевшись у приятелей на метеослужбе, он возвращался восвояси. Хотелось курить, но сигареты искурились в хорошей компании. А тут так весело. Уловив суть происходившего, Бренер подошёл к Чистому, уже развязывавшему руки портного, чтобы отпустить того спать, и покачал головой:

– Неправильно, Андрюха. Надо как положено. Иначе любая срань говённая завтра нас ни во что ставить не станет. Тянет на компот, значит, компот и никаких поблажек.

Чистый не любил, когда в его кружева вмешиваются со своими коклюшками, но всё происходило на глазах притаившейся в ожидании развязки роты. Да и поступаться во много раз более серьёзным принципом – дед всегда прав – он не мог и не хотел. Чистый тяжело вздохнул, глядя на Виталика, как бы оценивая его состояние, и отступил:

– Ну, хорошо, компот так компот. Ставьте.

– Двойной?

– Одинарный. Двойной с прелюдией – перебор, – опять сумничал Чистый.

Что сказал, чёрт его знает, но красиво. Виталика нагнули и начали стягивать штаны. Заподозрив самое плохое, он стал мычать и дёргаться что было сил, а было их хрен да маленько.

– Вы что, с ума сходите? Вы что?

– Терпи, целку не сломают, – это Чистый. Он подошёл, встал рядом и прошептал:

– Зубы сожми посильнее, сколько сил есть. А теперь терпи, если сможешь, и не ори.

Со стороны это выглядело так. Провинившийся стоял буквой «Г» в приспущенных штанах и с оголёнными ягодицами. По обеим сторонам его крепко держали за руки. Исполнитель, намотав свободный от бляхи конец ремня себе на руку, раскручивал орудие наказания, как пращу, и с силой ударял по мягкому месту. Бляха ложилась как получится. Плоскостью – свезло, ребром… Извиняйте. На время Виталик потерял сознание. Державшие его по бокам разжали руки вместе с ударом. Потом, прикидывая лётные характеристики собственного фюзеляжа, Виталик был ошарашен расстоянием, на которое улетел. Шесть метров – мировой рекорд.

Затянется зарубка на ягодице белой полоской шрама, но не в памяти, там ничего не зарастает. Нет обиды на Травкина, нет обиды на Чистого, да и на Бренера – каждый по-своему прав. Как ни крути, виноват сам. Одно только слово Лихому, и тот нашёл бы кого послать к штрафнику. Забыл.

 

 

9

 

Сейчас другой коленкор. Отыскав в темноте давно непахнущих жизнью помещений подходящей длины радиатор, Виталик рухнул на пол рядом с ним и провалился в чёрную бездонную пропасть болезненного сна.

В лицо ударил резкий свет фонарика.

— Поднимаемся. Давай, давай.

По голосу Виталик узнал Кокарева, начальника КЭС, тот сегодня вечером заступал на суточное дежурство. Встать самому не получалось, не хватало сил.

— Что, каши мало ел?

— Ел я кашу. Сейчас, — выдавил из себя Виталик.

 Дело не в каше и не в сухомятке. Конечно, последние два месяца он, правда, старался как можно реже появляться на камбузе. Утром на завтрак – да и то только потому, что до построения особо не хильнёшь*. Столы в матросском салоне стандартные – на десять человек, по бокам лавки. Места для молодых крайние со стороны прохода, значит, садятся салаги последними. Если у кого-то из дедов на тебя зуб, одной тарелки на столе запросто может не хватить. Твоей, твоей, даже и не сомневайся. Пока ходишь в посудомойку за другой, бочковой по-честному растасует выданный рубон на оставшихся за столом. Правильнее никуда не ходить, сразу приступать к кофе, не то и этого не достанется. Кофе, конечно, не совсем кофе – перекипячённый напиток из цикория с добавлением сгущёнки. Эх, кто бы ещё пробовал, какой он, настоящий этот кофе. Горбушка белого хлеба с маслом и три кусочка колотого сахара — нормально, ног не протянешь. Если посчастливится уложить в себя весь просчитанный продслужбой набор, включая распаренную перловую кашу с настоявшимся за ночь гуляшом, обедать можно и не соваться, только время терять. А с ужином всегда одни только неприятности. После команды закончить приём пищи Виталика обычно обступали два-три деда, и начиналась нешутейная междоусобная война. Как бы то ни было, кто-то при любом раскладе выходил победителем. Пользуясь заслуженным правом на живой трофей, он забирал портного к себе на ночь «намётывать парадку». А пленённый по дороге к месту приложения своих высокопрофессиональных навыков обязательно огребал причитавшиеся только ему одному пинки, затрещины и проклятия. Все претензии обычно сводились к тому, что вот из-за него, урода, деду приходится ссориться со своими годками, унижаться самому и унижать друзей. Какая-то логика в этом присутствовала. Люди вообще разные. Кто-то постепенно отмякал, к утру после общей кружки чифа разговаривал, почти как с равным. Кто-то всю ночь без устали усыпал голову намётчика жгучими пиявками, дико ржал при этом и вместо благодарности за проделанную работу снаряжал на дорожку доброй зуботычиной. Люди разные.

Если получалось питаться вне камбуза, Виталик старался так и делать. Одно из любимых мест, где можно раздобыть провианта, – большая двухэтажная пекарня, там его привечали. Само собой, в отсутствие дедов. Капитальных построек в посёлке не так много. Банно-прачечный комбинат, недействующая опреснительная, камбуз, пекарня и ещё одно, предназначения которого Виталик не знал. Всё остальное, в основном, однотипные щитосборные бараки да бревенчатая двухэтажная гостиница для командировочных и так называемых хохлов – шахтёров-проходчиков, работающих на штольнях. Наискосок от ротного помещения, почти на самом перекрёстке непохожий ни на какие другие двухквартирный офицерский домик.

Пекарня для Виталика – спасительный, тёплый и вкусно пахнущий островок, где обитают свои. Там и Вовка Пучковский. Вовка шёл в гору. Пока одногодки драили по ночам некрашеную палубу ротного помещения, скребли клети в свинарнике с ласковым названием «Тихая пристань», обстирывали и обихаживали дедов, молодой пекарь небезуспешно влезал в доверие к командованию. Причиной такого неожиданного для других взлёта послужило то обстоятельство, что призывался он из-под Симферополя, откуда прибыла на Девятку львиная доля офицеров части. А основанием для поддержки и продвижения их молодого земляка служили навыки, полученные тем на гражданке, – пекарем он был от бога, с этим не поспоришь. С приходом Пучковского на пекарню хлеб из продуктов первой необходимости перекочевал в разряд деликатесов. Таким, как у крымчанина, – высоким, воздушным, аппетитным – он не получался ни у кого. Где хлеб, там и дрожжи. Дрожжи там, где в дефиците алкоголь, – деньги. Дальше понятно любому: деньги – свобода и власть. С первых дней службы предусмотрительный и предприимчивый пекарь заводил дружбу только с теми, кто мог, по его мнению, в дальнейшем пригодиться. Виталик одним из первых угодил в этот список и потому пользовался некоторым расположением широко шагающего пекаря. Зная график выпечки, он прибегал на пекарню, когда процесс выколачивания свежачка из алюминиевых формашек близился к завершению, получал хрустящую буханку и, сунув её под спецак, исчезал до следующей выпечки. Найдя укромный уголок, где его никто не мог видеть, бедолага разрывал горячее, ещё парящее хлебное тело немытыми руками, втягивал в себя пьянящий дух и в один присест расправлялся с добычей. Прикомандированный к пекарне рядовой Коля Ратников, передавая Виталику очередную буханку, качал стриженной под ёжик головой и всякий раз убеждал дождаться, пока хлеб остынет – иначе вредно. Но как сдержаться, когда такой сногсшибательный домашний запах, когда такая хрустящая корочка, когда так хочется есть?

 

Кокарев по дороге в автопарк заметил тень, мелькнувшую у старого штаба, но сразу не придал особого значения увиденному. «Ну, немного неестественная походка. Может, просто фонарь на столбе качнуло, тень и вывихнуло? Кто-то на вечерний чаёк к списанному матросу пожаловал. Странный он какой-то. Взгляд всегда колючий, волчий, недобрый. Хотя с чего ему добрым быть? Выгнали с корабля, как крысу шелудивую. Наши-то его по-настоящему так и не приняли. У Чистякова день рождения сегодня, все на узле связи, а Травкина даже не пригласили». Это Кокарев знал точно, потому что у него на глазах Чистым под честное-пречестное слово юбиляра было получено добро на трезвое застолье от самого командира. К устной просьбе прилагался список участников суаре, переданный Кокареву перед заступлением на дежурство. Так, на всякий случай, проконтролировать. «На обратной дороге надо бы и правда глянуть». В автопарке Кокарева ждали. Виду, конечно, не подавали, но слишком уж всё правильно. Дежурный по автопарку доложил по форме, провёл по боксам. Лишних нет, срочный неотложный ремонт ГТСки выполняется, на канаве «Урал» с весёлой надписью «Африка», ему к утру на выезд. Вернулись на проходную. Кокарев уже пожелал спокойной ночи, когда дневальный, высунувшись в приоткрытую дверь, сообщил, что дежурного по гарнизону срочно вызывает «Разрез». Старлей взял трубку и начал мрачнеть. Слушая, он временами щурился, то и дело переводил взгляд с дневального на дежурного по автопарку и обратно.

— Понял. Да, да. Сильно? Я, кажется, видел. Постараюсь, но сам понимаешь, дело-то скользкое. А эти что? Ну, понял. Без обид, что смогу. Но если не потечёт куда надо… Прекрати. Да нет, пока сидите.

Разговор закончился, а Кокарев продолжал стоять с трубкой в руке. Какая-то чертовски сложная задача с сотней вероятных решений, но только одним правильным, не отпускала его рано седеющую в висках голову. Наконец он обратил внимание на ненужную уже трубку и молча протянул её дневальному. Минуя узел связи, дежурный пошагал к старому штабу. «Как же я сразу-то не просёк, – думал Кокарев, – вход в кочегарку с другой стороны. А этот ковылял с торца здания, с торца. Только бы не замёрз, да не перепрятался». Луч света выхватил из темноты лежавшего рядом с батареей матроса. В тишине заброшенных комнат было слышно его хриплое прерывистое дыхание. Уже хорошо. Старлей как можно осторожнее разбудил спящего и попросил встать. Ну да, он самый. От сердца немного отлегло. С того дня, как новобранцы прибыли на Девятку, комсостав ждал чего-то подобного с портным. Ну вот. Дождались.

– Со мной пойдёшь. Тихо, тихо, тихо, – помогая Виталику подняться, Кокарев пояснил, – в санчасть. Ничего не говори. И знаешь, совет… – он замолчал на секунду, – да какие там советы. Ладно. Ты, парень, держись. Сейчас Шулешова вызову, посмотрит. Сделают укольчик – полегчает. Поспишь, а там видно будет. Что, бок тоже болит? Блин, ну терпи, что теперь?

Они дошли до нового штаба, свернули вниз и поплелись мимо хранилища питьевой воды, в сторону санчасти. Немолодой уже офицер и подранок из перелётных, что опускаются сюда всего-то на пару лет, чтобы окрепнуть, возмужать и, оперившись окончательно, вернуться в свои гнёзда. А из чёрной бездонной глубины, мигая и перешёптываясь, смотрели на этих двоих далёкие холодные звёзды. Жалко-то им матросика, досталось тому ни за понюх табаку. И этого, что рядом, тоже жалко, ну жалко. Отвечать теперь старлею. За всех. Ему звёздочка после этого чепе если и упадёт, то уж точно не на погоны. Так что плакала прибавка к зарплате, а у него где-то там, на материке, свои птенцы малые с вечно открытыми ртами.

– Ну что за непруха такая?

 

 

10

 

Свежие простыни, подушка, койка – антураж бредовых видений, в которые время от времени отлетает Виталик. Запах лекарств смешивается с земляничным дыханием летнего бора. Вот они вдвоём с братом сломя голову несутся по хрусткому хвойному ковру. Вот вдали замечают в просветах между сосен искрящуюся гладь реки, бегут к ней, перегоняя друг друга. Егор постарше, посильнее. Он вырывается вперёд, смеётся, оборачивается, на ходу поглядывая, далеко ли младший. Нет, точно не догонит. И вдруг ноги Егора проваливаются в пустоту обрыва, и он уже летит вниз, видя там под собою совсем маленьких людей в таких же маленьких лодочках с маленькими вёслами в руках. Белый пароходик с закопчённой трубой шлёпает плицами по гладкой воде. Створ*. «Створ». Пароход назывался «Створ». Пароход белый и река Белая, и пристань белая, и простынь белая. Виталик едва успевает остановиться в шаге от обрыва. Егор! Егор! А это не Егор, это он, Виталик, летит вниз головой, пытаясь уцепиться рукой хоть за какую былинку-травушку. А вода-то где? А-а-а! Воды нет! Внизу только серые острые каменюки, как по дороге к старой штольне. И что, всё? Значит, всё! Как это всё? Я не хочу! Я не хо-чу!

– А кто тебя спрашивает? Поворачивайся на живот и не дрыгайся, обезьянья морда, – это Савчук, фельдшер. Голос его спокойный, тёплый. – Глаза не закрывать. Сейчас кольнёмся и простынки поменяем. Да просыпайся вже, вторые сутки мочишь, сурок вислоухий. Жрать надо – сдохнешь не то.

На третьи сутки Виталик, хоть и с трудом, пошёл сам. Вокруг всё качалось, кружилось, но если опираться о стену, до гальюна и обратно мало-помалу добраться без потерь можно. Приходил Кокарев. Разговора не получилось. Понимая, что Виталику не до него, он только попросил подумать, прежде чем тот станет писать объяснительную командиру.

– Ты головой-то не тряси. Заставят. У тебя фасад расписан под такой орех. Так что не реагировать командиру нельзя. Никто тебя стукачом считать не станет, ты же не сам, я тебя нашёл. Ладно, думай.

И Виталик думал. В санчасти тихо, кроме Савчука целыми днями никого нет. Войдёт иногда заведующий санчастью капитан-лейтенант Шулешов, постоит минуту-другую без движения, глазами только посочувствует, держись, мол, – и по своим делам.

За неделю до случившегося кто-то втихую взломал замок и влез в закуток, выделенный портному в штабе. Как это могло случиться, если штаб даже после отбоя не пустует, никто ответить не мог. Дверь дежурки, мимо которой мышь не проскользнёт незамеченной, совсем не закрывается. И, несмотря ни на что, факт остаётся фактом – часть вещей из-под самого носа дежурного исчезла. Особого пожара раздувать не стали. До командира не дошло, но для острастки навесили на клетушку другой замок, ключи от которого остались в кармане Шкрабы. Самое паскудное, что пропали вещи, которые никак не должны были находиться у Виталика. Офицеры, конечно же, знали – совсем не крестиком вышивает он в этой своей мастерской. С утра, как только дверь в бывшую умывальню открывалась, к портному выстраивалась длиннющая очередь со свёртками и свёрточками.

А вот здесь, если позволит читатель, небольшое отступление.

 Парадная форма увольняющегося в запас моряка далека по виду и содержанию от уставных аналогов. Одно из главных требований к одежде – отсутствие где бы то ни было складок и заломов. Суконная форменка должна ровно, как вторая кожа, облегать тело. То же касается и верха брюк особого морского покроя. Чтобы соответствовать традиции, имущество проходило длинный и непростой путь. Взять хотя бы те же брюки: сделать их расклешёнными без вставок-клиньев не так-то просто. Для этого из толстослойной фанеры в виде вытянутой трапеции вырезались так называемые торпеды. Края заготовок скруглялись и шлифовались до полного скольжения. Затем брючины замачивались в пенообразователе из огнетушителя, распаривались и натягивались на эти торпеды. Сукно податливо: усаживаясь по длине, оно растягивается в ширину и после полного высыхания долго держит форму. Правда, только до первой воды. Клинья строго-настрого запрещались: чтобы их вставить, необходимо резать другие брюки, а это уже порча военного имущества, посягательство на социалистическую собственность и тому подобное. Но, если честно, клешили чаще всего именно так. Ушивалось и доводилось до кондиции практически всё, с головы до пят. Разве что носки оставались нетронутыми. Беску* переделывали вручную. Тем, кому везло, офицеры привозили из отпуска шитые в военном ателье, стоило это или настоящих дружеских отношений или огроменных для рядового состава денег. Уезжали в таких единицы. Ленточка надставлялась, чтобы якорьки были на уровне талии. Погоны делались заново. Дальше шёл гюйс — пристежной воротник с тремя легендарными полосками. Из-за того, что тёмно-синий подклад при стирке неимоверно линял, его меняли на белый. Но это не главная причина, на обратной стороне увозились домой подписи и пожелания друзей-сослуживцев. На гюйсы уходила добрая половина всех новых наволочек, что поступали в баталёрку*. Очередь тельника. Обычно его горловина достаточно высока, под кадык. На дембель так не принято. Сакраментальные три полоски. Теперь они в уголке, образуемом вырезом суконки на груди. Бляхе ремня уделялось особое внимание. Ей придавалась новая форма. Кстати, купленная в военторге не прокатывала, такую считали рыбацкой. На ней тоже имелся якорь со звездой, но, внимательно всмотревшись, можно было понять, как разительно отличается она от истинно военно-морской. Все царапины, риски и мельчайшие углубления убирались микронкой, затем шлифовались до зеркального состояния пастой ГОИ*. Обёрнутая фланелевым лоскутом, хранилась бляха до назначенного часа в рундуке дембеля. Ботинки у моряков особенные, полностью кожаные. Красивые, узконосые, они, как невинность, теряли свой рант при первой встрече с сапожником, затем проутюживались и поднимались на каблуки. Ну и бушлат. Его трогали редко, старались иметь на размер меньше – так он сидел лучше. Остальное можно отнести к мелочам, но они тоже требовали времени и сил.

 

Потому и не укорачивалась очередь под дверями мастерской. Каким недобрым глазам что там могло приглянуться, теперь не узнать. Или пока не узнать. Любая тайна, что мыльный пузырь, всё равно рано или поздно лопнет. А пока ясно одно – пропали вещи самого безобидного из всех дедов, Олейникова. Так оно и бывает чаще всего: те, кто нас не притесняет и не докучает своими неуёмными потребностями, не дёргает беспрестанно, оказывается в самом конце списка первоочередных задач. С Олейниковым Виталик ладил ещё с карантина. Часто бывающий в наряде рассыльным, тот по вечерам заходил на шум строчащей машинки, садился рядом и смотрел, как работает Виталик.

– Ты же спишь, – удивлялся он, – как только лапка опускается и ты жмёшь на педаль, глаза сами закрываются.

– Не знаю, я об этом не думал.

– Ну, ты даёшь.

– Дашь тут. Я посчитал: за трое последних суток шесть часов сна.

– Терпи, – как-то по-отечески пожелал Олейников.

Только он из всей роты отправлял письма не подружке, а жене, это делало его в глазах других более солидным что ли. Толковали о том о сём. В один из таких вечеров разговорились о порядках, царящих на Девятке, и Олейников произнёс слова, которые Виталик запомнил навсегда: «Молодой – без вины виноватый». Если что-то где-то случается, то и отвечать кому-то надо. Вот ведь как. Без вины виноватый. Простота этой мысли поражала своей глубиной. Отвечает за всё и всегда тот, кто слабее, а слабее всех на Девятке салага.

– Понимаешь, – говорил Олейников, – тот, кто сегодня в дедах ходит, вчера ещё сам ушаном был и свою порцайку неприятностей уже зажевал. А кто-то даже с добавкой. За милую душу зажевал, и не сомневайся. А тут на тебе – молодой нарисовался. Что за дела, где справедливость!? Как бездельничать, так на весь мир кладут. Как пахать, так справедливость подавай. А чтобы по справедливости было, надо что? Ну, ну. Малость – какой-то один из призывов раком поставить. Да, да, раком. Чтобы они от звонка до звонка по уставу. Сечёшь? Но мы-то с тобой понимаем, изо дня в день строго по уставу ни один нормальный человек просто не выдержит. А здесь щадящий режим: откувыркался своё – и свободен до дембеля.

– А офицеры?

– А что офицеры? Они всё прекрасно понимают. Для них дедовщина – самый оптимальный вариант. Они всё, что им надо, только через дедов и делают. Если мы вдруг не туда – поправят. Мягонько так. Ты заметил, нас особо-то и не прихватывают. Так, если для вида только. Понимают: доведи офицер молодого до края, пошлёт тот его сам знаешь куда. А что офицер? Устав? То-то и оно. Молодой всегда может отказаться выполнять то, что в уставе не прописано. А на Девятке таких дел во – выше крыши. Тут всё, если разобраться, что в уставе не прописано. Как офицеру поступить? Наряд на работу? Да салабон и без того с утра до утра рогом бурит. Напугал девку хреном. А тут дед. Тебе-то я его и отдам. Ну-ка на-ка, вздрючь его, чтобы служба мёдом не казалась. А без вопросов, товарищ командир. Есть, товарищ командир! Сию секунду.

– Это правда?

– П-с-с. Ну ты чё? Вспомни себя вначале. Ну, когда тебя впервые поставили перед строем. Ты что думаешь, твой Шкраба не знал, где ты был вместо вечерней поверки? Знал. А вот показательную порку устроил, чтобы форму, так сказать, соблюсти, а заодно на вшивость тебя пробить.

Виталик помнил эти десять минут позора, когда по команде «два шага вперёд» он вышел и повернулся лицом к строю, а Шкраба строго спросил:

– Вы вчера отсутствовали на вечерней поверке. Где вы были, товарищ матрос?

Виталик молчал. Его предупредили: любое слово в подобной ситуации приравнивается к стуку.

– Я ещё раз спрашиваю, где-вы-бы-ли? 

Ощущать на себе глаза тех, кто стоит напротив, не очень-то приятно, даже если у тебя большой опыт публичности – трибуна, сцена, эстрада. Там одно, здесь совсем другое. Как холодные тараканы, разбегаются по всему телу, царапая и щекоча своими цепкими лапками, презрение, ненависть, брезгливость, зависть, злоба. Ах, если б это были глаза одних только старослужащих. Кто-то всегда и всё меряет по себе. Волоча соломинку, он гнётся и стонет под ношей, а, завидев встречного налегке, сетует на свою разнесчастную судьбу. Откуда ему знать, какое неподъёмное бревно тот только что донёс? Пустой? Ну да, пустой. Потому что спешит за новым.

– Вы что, глухой?!

– Никак нет.

– Отвечайте! 

– ………

– От-ве-чай-те!

– ……….

– Три наряда на работы вне очереди!

– Есть три наряда вне очереди!

– Встать в строй!

 До сих пор противно вспоминать, хотя потом не раз и не два было много хуже.

– А вот смотри, – продолжал Олейников, – ты говоришь, дедовщина.

– Да не говорю я.

– Это я так, фигурально. Я тебе только одну сторону показал, это специфика наша, Девятки. Может, где-то и не так. А ты вот думал, как оно вообще везде? Повсеместно в вооружённых силах? А что, если так же? А вдруг война? Это ж нам всем песец в полоску. А знаешь, что надо бы сделать, чтобы дедовщина пропала на раз?

– Ну?

– Да всё просто. Перестать за это офицеров наказывать. Вот взять наших. Год без ЧП в подразделении – звезда.

– Серьёзно?

– Ну, в общем. В других местах свои погремушки. Где должность, где награды, где капуста*. За двадцать пять лет необходимо пройти дорожку от младшего лейтенанта до контр-адмирала, а то и дальше. Надо торопиться. Молодого отлупцевали – скрой. За тобой по цепочке пару твоих вышестоящих обуют. Мало звание зарубят или что там у тебя, твои же командиры тебя и зачморят. Хоть стреляйся, ты ведь и их лишил темпа продвижения. Вот где засада. А я считаю так: офицер, в чьём подразделении произошло что-то подобное, должен быть заинтересован не скрывать, а вскрывать такие случаи. А ему за это поощрения, а не выволочки. Просто?

– Просто. А почему не так? Тупее тебя?

– А хрен его знает. Ха-ха. Может, и тупее. Сгущёнку будешь?

— А у меня хлеб ещё тёплый есть.

— Годится. Доставай, я сейчас.

Олейников приносил пару банок сгущёнки, проделывал в них штык-ножом по две дырки, и они, думая каждый о своём, высасывали из жестяных банок по порции удовольствия. С Олейниковым хорошо – спокойно и понятно. И вот у такого человека украли дембельские вещи и не откуда-нибудь, а из мастерской Виталика.

 

 

11

 

Тра-тата-тата, тра-тата-тата… Блещущий медью оркестр, не жалея щёк, выдувает знакомый до боли марш. Это что? Похоже, концерт? Широченная сцена с тяжёлым бархатным занавесом, портрет бородатого вождя на заднике, по центру какие-то толстозадые девки с визгом отплясывают канкан. Порхают юбки, стучат каблуки. А та, что слева, уж больно на кого-то похожа. Погоди, погоди. Точно, и усы такие же рыжие торчком. А ведь говорили: Джуди, это не усы, это трамплин для мандавошек. Домой так нельзя. Твои Саки тебя не поймут и вернут назад переслуживать. Тра-тата-тата…Так это ж «Турецкий марш». Ну да! А это и не девки вовсе. Вон, в синей юбке, Чистый, а рядом Бренер с узла связи и корешок его закадычный Бреднев. Вдруг танцоры, матюгаясь, разбегаются во все стороны, а на сцену страшным корявым пауком выползает огромная толстопалая рука, усыпанная противными рыжими веснушками. Она тоже какое-то время отплясывает в ритме бравурного марша, а потом вдруг ни с того ни с сего говорит ехидным голосом: «Ну, сучок, я тебя приведу к общему знаменателю».

Сознание возвращалось неохотно. Глаза, похоже, открылись раньше, а может, и не закрывались вовсе, такое тоже бывало. Рука вполне реальная. Вот она нервно выбивает пальцами дробь под самым носом Виталика, голова которого повисла в пятнадцати сантиметрах от стола.

Шипром прёт, как от Сердюка. «Й-ё! Этот-то откуда»? – с трудом просочилась в сознание первая мысль. «Так, глаз не поднимаем. Вправо, влево. Ленинская комната на пекарне – значит, политинформация. Проводил Шкраба, были все. Ну, гады, ни одна сволочь не толкнула. А вернее всего, Сердюк не дал, это в его репертуаре. Выглядывая из-за спины старлея, прижал палец к губам и, скорчив страшную морду, другой рукой машет, мол, давайте, расползайтесь по-тихому. Моя добыча. Шерхан лысый. Ну что, тянуть больше нельзя, надо распрямляться».

Виталик, сделав над собой последнее усилие, как ни в чём не бывало расправил плечи и посмотрел в маленькие сердюковские зыркала.

— Не высыпаешься? Да я понимаю. Я же не как эти уроды. Я уже тут, сам знаешь. Знаешь? Ну, вот. А может, мы твою коечку ко мне в гостиницу? А что, нормально.

Виталик молчал. Он окончательно проснулся, но никак не мог понять, куда же клонит Сердюк. В дверях ленинской комнаты показался Шкраба:

– Разрешите, товарищ майор? Мне бы…

– Не разрешаю, – оборвал Сердюк, – у тебя люди на политзанятиях спят! Почему он спит, ты знаешь?

– Хочет и спит.

– Уйди, старлей, с глаз моих. Тебе не подразделением командовать, а бабой своей. Сам, что муха в октябре, и люди у тебя, как привидения, сонные. Важное что?

– Портного…

– Не портного, – в очередной раз оборвал Сердюк, – у тебя весь личный состав безымянный, – он остановил свой взгляд на Виталике и осёкся. – А у тебя фамилия-то как?

– Дорошко. Я.

– Ну вот, я и говорю, матрос Дорошко, – продолжал Сердюк, не сводя глаз с Виталика. — А почему матрос? По штату старший, чего ждёшь-то? А пацану лишний рубль не лишний, верно? Ну вот. Приказ чтобы завтра, я подпишу.

– Так я это…

– Потом, потом, тут у нас разговор.

Шкраба качнулся на каблуках и вышел. Сердюк выдержал паузу, продолжая отстукивать пальцами дробь, но уже больше похожую на «Прощание славянки». Любил он этот особенный марш, как и многие другие военные моряки, не зная, что написал его рядовой полковой трубач без образования под впечатлением от Балканских событий*. Несмотря на то, что Сердюк в звании майора, он многие годы прослужил на флотах. Форму носил морскую, согласно сто двадцатому приказу министра обороны СССР Георгия Жукова. На берегу тоже кому-то надо делом заниматься. Он никогда не гнушался грязной работой, стучал от зари до зари в любую погоду и время суток вручённым ему молоточком. Чувство ответственности за весь военно-морской флот было естественным для Сердюка, как дважды два четыре. А «Славянка» полюбилась со времён службы в Крыму. Её, прежде запрещённую как белогвардейский марш и «воскресшую» после выхода на экраны легендарной ленты «Летят журавли», с пятьдесят пятого стали включать в громкоговорителях на симферопольском железнодорожном вокзале. А с ним у Сердюка было связано столько разных воспоминаний.

– Чувствуешь, воздух какой на улице?

– Так точно.

– Слышь, хорош, а? Мы здесь одни. Я с тобой ну вроде как по-отечески.

Виталик поднял удивлённые глаза, на что Сердюк состроил безобидную гримасу и развёл руками, выказывая полное миролюбие.

– Да, теплеет, – согласился Виталик.

– Ну вот. И что?

– Что – и что?

– Дальше что будет?

– Совсем тепло будет.

– Ты что, на уроке естествознания? Я из тебя каждое слово клещами должен тянуть, да? Бы-бы-бы, бы-бы-бы. Весна будет – пролив откроется.

– И что?

– Что, что. Снова да ладом! Коробки пойдут. Одна за другой. Только успевай.

– Что успевать-то?

Сердюк сощурил маленькие глазки и злобно впился ими в собеседника. Процесс глубинного бурения длился около минуты. Вспомнив, наконец, что перед ним первогодок, майор расплылся в улыбке:

– Семён Семёныч, ну так бы и сказал, я-то с тобой как с бывалым. Чтобы тут выжить, нам всем нужно много всего, очень много. Уголь, ГСМ, продукты на год, вещи какие-то, техника, – он загибал пальцы, разгибал, когда заканчивались, начинал снова загибать. Виталик внимательно слушал. – Это вот так, зима сам знаешь какая. А ещё для экспериментов. Кабель пойдёт – с ума свихнёшься. Разгрузка круглосуточная. Тут коробки* в очереди стоять будут. А потом изделия повезут. Наша основная забота и суть – обеспечить жизнеспособность гарнизона. Костьми лечь, но обеспечить. А для этого надо работать и работать не покладая рук, а не спать. Иначе лето просрём. А оно у нас полтора месяца, а то и меньше. Усёк?

Он подождал, пока Виталик прочувствует грандиозность предстоящего всем трудового подвига, и продолжил:

– На вещевом складе был?

Виталик только скривился, припоминая зимние перестановки на складах под руководством старшины, но отвлекаться не стал.

– Видал, сколько там старых роб хранится? – продолжал Сердюк. – Скоро места не останется. Вместо вещевого склада гора хлама. Я так думаю, мы с тобой родине ба-альшой подарок сделаем на Девятое мая. Завтра же пойдёшь на склад, я уже распорядился, и получишь для начала мешка два этого, – он выдержал паузу и произнёс по слогам, – ма-те-ри-а-ла. Носить это никак нельзя, а вот шить из него верхонки можно. И нужно! Ты представляешь, какой я зехер придумал?

– Что? – не понял Виталик.

– Как тебе сказать? Ну, хитрость что ли.

– А-а, ясно.

– Вот. Смотри. Ты портной, я зампотыл, смекаешь? Мои мозги и твои руки – оба герои. Да мы не двух, мы трёх зайцев…

Виталик начал понимать, в какую яму тащит его Сердюк. Рукавицы, или верхонки, как их здесь называют, только с виду простые, шить их – одна морока. Накроить сотню – и то запаришься, а собрать – точно с ума сойдёшь. Недаром тачают их в основном заключённые в лагерных мастерских. Однообразная и муторная работа – ни уму, ни сердцу. Настрочи, прострочи, повтори ещё раз, а теперь обтачай, обрежь лишнее, поставь рассечки, выверни и ещё раз по краю с подворотом. Не спеши, теперь умножаем предыдущее на два, потому как одной ей скучно будет свершать трудовые подвиги. Короче, весёлая жизнь на ближайшие месяцы обеспечена. Гениально, товарищ майор.

Чем больше распалялся Сердюк, тем мрачнее становился Виталик.

– У тебя не зуб, случайно? – остановив свою тираду, поинтересовался раскрасневшийся от возбуждения зам по тылу.

– Не, – покачал головой подчинённый.

Он уже начинал понемногу привыкать к бессмысленности каких бы то ни было противопоставлений собственного «я» ужасно напористой и неуправляемой воле провидения. Грести против такого необузданного течения, как Сердюк, – руки по локти сотрёшь. Лучше довериться судьбе, авось кривая выведет, и потому он добавил:

– Надо так надо. А вообще сколько надо?

– Сколько? Так, – задумался на секунду старый интендант.  

Именно так любил называть себя Сердюк. Он когда-то вычитал, что слово это иноземное. В старой Франции интендантами называли назначаемых для исполнения государственной воли выходцев из среднего класса, которые подчинялись только центральной власти. Они имели неограниченные полномочия и контроль за судейскими, финансовыми, полицейскими и, в какой-то мере, военными управлениями. Губернаторы, представители знати, не располагали и сотой долей влияния, коим обладали интенданты. Сердюку льстило, когда его называли интендантом, он тут же делал значительный вид и, подняв подбородок, начинал мелко покачивать головой, победно оглядывая окружающих.

– Сколько… – повторил он. – Наша задача освободить склад от хлама и обеспечить людей спецодеждой. И мы её решим. Успешно, – на это слово он надавил. – Чем больше, тем лучше. Поначалу, скажем, сотен пять.

– Штук? – цепляясь за последнюю соломинку, спросил портной.

– Пар, конечно, пар, какие там штуки. Штуки, – хмыкнул он, – это кого смешить? Ну, здорово?

– Так точно, – процедил Виталик.

– Вот и договорились. Или как?

– Так точно!

– Тогда в путь.

 

 

12

 

Страсти, связанные с загадочной пропажей, понемногу улеглись. И тот день поначалу был вроде обычным. Ничего особенного, всё как всегда: утренние политзанятия, доклад каплея Шулешова о международном положении, вопросы-ответы, традиционно перетекающие в воспоминания главного медика о Ленинграде. Хороший он мужик – свой. Не смотри, что интеллигент до мозга костей, есть что-то в нём такое, необъяснимое, за что матросам хочется уважать каплея. Вроде не геройского вида, а в разведку с ним всё равно любой бы пошёл. Да и не в каждом медике, как в Шулешове, живёт главное, что отличает его от других: сострадание, сочувствие, постоянное желание помочь. После обеда заступающих в наряд отправили отдыхать, свободный молодняк – на узел связи, остальных разогнали по своим местам. Когда во время развода сухой палец Тосибекова задержался было на Виталике, но потом маятником ушёл в сторону, тот с облегчением выдохнул и обмяк. Перст указующий заклинило на стоящем рядом Криштопе.

– Криштоба, ты тоже.

– Криштопа я, – поправил в который раз Паша, выходя из строя.

– Слушай, кончай мине здесь. Сказал выходи – давай выходи! На говно хошешь?

– Чё сразу на говно, на говно? – забубнил себе под нос Паша, — Криштопа я, тяжело запомнить?

– Давай все на связь! Там Бренер ждёт уже, всё скажет. Ушан сылофановый.

Кому адресовались последние слова, так никто и не понял. Виталик проводил взглядом пошагавших в сторону связи дружков и поспешил по направлению к пекарне. «Странно, – думал он, – всех загребли, а меня нет. И что же это такое разэтакое вдруг понадобилось Торцу, что он так неожиданно подобрел? Не припомню, чтобы этот урод со мною миндальничал, скорее пинком заставит, чем попросит».

Виталик резко свернул за угол и больно врезался в спешащего встречным курсом Чистого. От неожиданности оба застыли как вкопанные. Впервые за все эти месяцы их лица были так близко, что можно рассмотреть каждую крапинку в радужках глаз. Время остановилось. Поняв, что Виталик и не собирается отводить взгляда, Чистый молча обогнул его справа и пошёл своей дорогой, но, сделав несколько шагов, повернулся и через плечо посмотрел на всё ещё стоящего портняжку.

– Ну и? – хмыкнул он, скривив рот, и продолжил путь.

С самого утра на узле связи полным ходом шли приготовления к празднованию круглой даты. Кто бы знал, каких трудов стоило ему осуществление этой дерзкой задумки. «Двадцать лет – ума нет и не будет». Ну, это не про таких, как Чистый. У него всё и всегда под контролем. Есть, конечно, нюансы, как любит говорить старшина Ткаченко. Двадцатилетие, как ни крути, первый серьёзный юбилей, время вёрстки графика взрослой жизни. Совсем скоро закончится непростой этап, когда в графе «долг Родине» можно будет с облегчением и нескрываемым удовольствием вписать короткое, но такое ёмкое слово: отдан. Ну, отдан и отдан, и что дальше? Переполненный ощущениями возможностей, но не решающийся выбрать что-то одно, ты стоишь, что тот богатырь на распутье. И дело не в том, что можно ошибиться с направлением, это как раз фигня полная. Жизненные дороги, маячащие впереди, по твоим прикидкам ну просто бесконечно долги. Поймёшь, что не вписываешься в вираж, вернёшься на исходную. А тут, как бы это сказать, просто глаза разбегаются. Хочется всего. В каком-то кино Чистый видел, как искатели кладов попадают в пещеру, заваленную драгоценностями. Повсюду сияет золото, горы камней переливаются всеми цветами радуги, кубки, украшения, бесчисленные ожерелья, но взять получится не больше, чем унесёшь. Вот тебе и вся арифметика жизни. Необходимо сосчитать точно, сколько взвалить на хребет, чтобы тот не треснул по дороге, и не жалеть потом, что мало прихватил. Такое это время. Или бремя? Чёрт его знает, мозги наперекосяк. Вот вроде и повзрослели, мужиками себя считаем, а вернёмся домой, и кто мы такие? Двадцать лет по гражданским меркам – ничто. Дети и есть дети. Данность такова: отношение окружающих к идущим по третьему десятку самое что ни на есть снисходительное. Получается что? Бесценный опыт, накопленный здесь, коту под хвост? Где в реальной жизни применять эти приобретённые таким трудом навыки выживания в особо агрессивной среде? А умение управлять выходящей из-под контроля ситуацией? Да хотя бы чисто профессиональные знания, наработанные за время службы, с ними как? Ни войны, ни целины – никому мы не нужны. Можно, конечно, пойти на завод, только скучно это. Батяня примером: прокорячился всю жизнь у станка, как вол ярёмный, день ото дня не отличал. Кабы не идея о светлом будущем, хоть стреляйся с тоски. Не хочется всю жизнь без смысла по кругу протопотать. Хотя не всё так критично, вон какой-то там БАМ затевают, может, туда рвануть? Да мало ли строек в стране, тот же КамАЗ поднимать – чем хуже целины. Короче так: не раскисать, не обращать внимания на то, что тебя не всегда принимают всерьёз и переть, переть, переть себе однажды избранным курсом, не забывая при этом, что всё в жизни временно. Главное, в своём графике (как он там у тебя назывался? график взрослой жизни?) жирными буквами вывести: не поспеешь загрузиться к тридцати – пиши пропало. Время возможностей безвозвратно ушло, ему на смену торопится время пожизненных обязательств.

Ну вот уже впереди и замаячила проступившая сквозь бесконечность полярной ночи вышка узла связи. Развесёлый гулёна-ветерок, направляясь в сторону пролива, небрежно поигрывал шляпами редких фонарей, те раскачивались вразнобой, ломая и комкая тени, от чего окружающее выглядело несколько загадочным и нереальным. Скоро февраль отсчитает оставшиеся деньки, и напоследок, как бы извиняясь за причиненные неудобства, подарит зимовщикам единственный и незабываемый день в году. В этот некалендарный праздник в седловине между черными сопками самым краешком покажется долгожданное солнце. А там уже и до дома рукой подать. Вдруг откуда-то из далёкого далека в памяти оживает старая избёнка, бабушка Уля, кипящий самовар на столе, Чистый с сестрой, да какой там Чистый – Ондрюшко-лешой, как его кличет бабка. 

– Робяты, паужна! Бегитя иссь шаньги!

И вот они уже сидят и уплетают за обе щеки пироги с ягодама и пышные бабушкины шаньги, отламывая по кусочку и окуная их в наполненную горячим топленым маслом овальную глиняную плошку-латку.

– Робяты, шанешки-то в маслице волошьте, волошьте, дак скуснеисти-то.

Наелись от пуза, глаза замаслились, а бабка, улыбаясь, не отстаёт:

— Нать, быват, ишша калитку-то на верьхосытку?

После такой наеды никака верьхосытка не вмещаца в желудки мальцов. Сейчас самое время повалиться спать на широкой кровати и, засыпая, вслушиваться, как торкат в окна и шуршит за стеной колючее снежное хивусьё*…

 Как налетело, так и отлетело. Теперь уже скоро, скоро. Всё своим чередом. Задуманное складывается как нельзя лучше. Только этим фонарям что-то снова не нравится, и они упорно качают своими круглыми головами: всё не так, всё не так.

 

 

Виталик тем временем в полной растерянности добрёл до пекарни. То ли от свалившейся как снег на голову свободы, то ли от голода сосало под ложечкой. Дверь открыл Ратников. Увидев, кого принесло, он засветился своей большеротой улыбкой и кивком пригласил внутрь.

– Проходи. Никого нет. Я как раз картошечку приготовил.

Картошку на пекарне жарят своим, ни на что не похожим способом. Доставленную ночной контрабандой с камбуза, её нарезают в формашку для выпечки хлеба тонюсенькими, практически прозрачными кружочками, сдабривают душистым подсолнечным маслом и слегка присаливают. После двух-трёх минут отстоя всё это богатство при помощи особого ухвата отправляется в раскалённое добела чрево огромной печи, откуда обалдевшая от запредельной температуры картошка вскоре, радостно шкворча и посвистывая, настойчиво просится назад. Главное, поймать момент. Передержишь – подгорит, вынешь рано – хрустнет на зубах недожаром. Хотя кому как нравится, горячее сырым не бывает.

– Поднимайся наверх, я сейчас.

Наверху топочной, куда ведёт крутая голосистая лестница, смонтированы какие-то металлические конструкции и ёмкости, в предназначение которых Виталик никогда особо не вдавался. Здесь всегда сухо и тепло, можно погреться и прикорнуть, а главное, сделать ноги в случае чего – дверь рядом. Если не выдавать себя нечаянными шорохами, отсюда можно скрытно наблюдать за происходящим внизу: кто ушёл, кто пришёл. После сытной картошки и кружки горячего чая с ломтём белого хлеба под шубой из сливочного масла и варёной сгущёнки глаза закрываются сами собой. Свобода – это, прежде всего, сон. Да здравствует свобода! Проваливаясь в бездонную ватную дрёму, Виталик почувствовал, как с него сползают сапоги, и услышал уже вдалеке спокойный голос Ратникова:

– Спи, вечером толкну. – И тут же, без какого-либо перерыва, – надо вставать, уже вечер.

Жизнь в последнее время приучила спать урывками и предельно чутко: Виталик только поморщился и немедленно открыл припухшие глаза. Почему-то всё хорошее заканчивается так быстро, а плохое тянется и тянется целую вечность. Стоя в дверях пекарни, почти выспавшийся, согретый на посошок крепким чаем и снаряжённый в путь-дорожку тёплым «кирпичиком» хлеба, он с благодарностью пожимал руку сердобольному Коле и думал, что ему, Виталику, чертовски повезло с друзьями. Они всегда готовы рисковать своим спокойствием и в какой-то мере здоровьем, чтобы помочь ему, никогда не успевающему сделать что-то хорошее и нужное для них. Вот и Коля, прикомандированный к пекарне рядовой одной из строительных частей, никакой не штатный кочегар, а посланный ему свыше ангел-хранитель. Пока хозяева тёплого местечка не просекли, что у щуплого солдатика «высшее» кулинарно-кондитерское образование, тот вполне себе ничего кидал звонкий уголёк в топку и не жаловался. Но дело даже не в этом. Коля – «сапог», так тут принято величать всех без исключения солдат. Ему-то, казалось бы, какое дело до Виталика? Попадись кулинар-истопник на своих благодеяниях, вместо ласковой пекарни, где, кроме выпечки праздничных тортов и формовки хлеба, он давно ничем другим не занимается, отошлют его назад к собратьям по оружию вместо теста бетон месить. И это будет должно принять, как наигуманнейшее применение правосудия по отношению к расхитителю народного достояния. Рискует Коля, ой, рискует. Виталик вдохнул морозный воздух и шагнул в темноту, ловя себя на мысли, что эта зима в его жизни самая длинная. Никогда ещё с таким нетерпением он не ждал прихода весны. «Сметёт этих гадов, и всё переменится, не может не перемениться, – думал он, подходя к роте, – вот и верну все долги и сверху накину, не я буду. Интересно, искали меня днём?»

 

 

13

 

Свобода – она тоже разная: порою повернётся к тебе такой козьей мордой, мама не горюй. Хочешь не хочешь, от каждого свалившегося на голову счастья, если не успел вовремя увернуться, правильнее всего ждать подвоха и не расслабляться, потому как ничего в этой жизни просто так не даётся, за всё в итоге вынь да выложь. Это Виталик уже успел усвоить накрепко. Сейчас больше всего настораживала сопровождавшая свободу полная неизвестность. За целый день он так и не выяснил причины этой неожиданной и всесторонней милости. Безразличный вид дневального указывал на то, что никто Виталика не искал. Может, и вечер проканает? Шанс раствориться до утра безнаказанно надо было использовать по полной, такое случается нечасто. Куда ещё можно зашхериться?* Перетряхивая в памяти все свои щели и закутки, он вдруг вспомнил про Генку. Тот обычно в это время отсиживался у себя в библиотеке. А что, вполне себе укромный уголок. Вечером туда никого из дедов ни за какие коврижки не заманишь. Они если и бывают в этой части клуба, то только после прилёта авиации, во время раздачи писем и бандеролей. 

Полновесные посылки на архипелаг не доходят, килограмм, не более, хотя по логике куда-куда, как не сюда. А может, и правильно, что только килограмм. По крайней мере, с точки зрения салаг: всё равно львиную долю содержимого приходится отдавать ненасытной шайке. Виталик не забыл, как первую полученную им бандероль на его глазах вытрясли на стол, и каждый из присутствующих дедов выбрал, что глянулось. Вначале со стола улетела сувенирная зажигалка в виде фотоаппарата, потом шоколадные конфеты. Сигареты и белоснежные шерстяные носки, как ни странно, продержались дольше всего. Последняя надежда хоть что-то из собственности заполучить в личное распоряжение лопнула, как только у стола появился Лихой. Мелкий прыщеватый трескоед на полголовы ниже Виталика. Носки ему и без примерок в самую пору. От всей бандерольки осталась одинокая пачка сигарет «Ту-114». Ну, и на том спасибо.

Генке, можно сказать, повезло. Сразу после карантина его определили в клуб, где до него в течение месяца перебывало человек пять. Никто из предшественников так и не смог совместить в себе библиотекаря, киномеханика, почтальона и оператора радиорубки. Генка же оказался пареньком смышлёным, и уже через месяц его назначили начальником матросского клуба. Ну, это так по штату положено, а для всех как был он почтарём, так и остался. К счастью, никому Генкины таланты остро не требовались, потому и служба его протекала относительно спокойно. Иногда, правда, чтобы эта самая служба не казалась слишком сладкой, вызывали на коллективную выволочку, где он на общих основаниях получал свою именную порцайку берёзовой каши. Но на это жаловаться даже язык не поворачивается.

– Привет, старик, надо бы отсидеться. Не помешаю?

– Не помешаешь, – негромко ответил Генка, выглядывая через плечо Виталика на улицу. – Только из библиотеки не высовывайся, мало ли кто припрётся шары погонять. Я тебя, наверное, запру на всякий поганый, а? У меня тут дел, во… Ужинал?

– Да вроде сыт. Так, почитаю.

– Когда прийти?

– Будет тихо – утром уйду.

– Ну, ладно, давай до утра.

Щелкнул замок, и воцарилась режущая уши тишина. Пахло старыми книгами и сургучом.  Поблуждав между стеллажами, Виталик нашёл что-то из фантастики и устроился рядом с тёплым радиатором на брошенном на пол спецаке. Общий свет гасить не стал, не имело смысла. Окна библиотеки завешены пергаментом, так что понять с улицы, есть ли кто в помещении, невозможно. Пергамент – плотная чёрная бумага, которой закрыты окна почти во всех помещениях. Летом, когда солнце по нескольку месяцев описывает бесконечные круги над горизонтом, он служит защитой от света в ночные часы. Зимой его не снимают: всё равно темень, чем она отличается от бумаги на окне? Открытая книга на какое-то время увлекла сюжетом, но возившиеся в голове мысли оказались сильнее. Думалось о доме, о Лёльке, о том, как далеко всё это. Ощущение абсолютной нереальности мира, из которого вроде бы совсем недавно его вырвали, всё больше и больше начинало походить на сущую правду. Казалось, что жил он здесь и будет жить всегда, а то далёкое, что не перестаёт бередить душу, не более чем цветистый сон. Рука с раскрытой книгой медленно сползла на пол. Хотелось курить, но надо было терпеть – кругом бумага. Взгляд блуждал по стенам, оклеенным бледно-голубыми обоями, по фанерным панелям, обожжённым паяльной лампой, по крашенным едким суриком полам. Роба вот опять грязная, надо стираться где-то.

Украсть на себя ночь и не влететь при этом непросто. По первости со стиркой особенно туго всем молодым. Мамкин способ дедами строго-настрого воспрещён. После жамканья в обрезе с мыльной водой голландка и брюки, выкрашенные в цвет, близкий к индиго, бесповоротно теряют вид и всякую пригодность к дальнейшей носке. По неписаным законам, передаваемым обитателями Девятки из поколения в поколение, стирать необходимо так: робу разложить на плоской поверхности, замочить и разровнять. Малейшие заломы как с верхней, так и с нижней стороны, нужно удалить, иначе это отразится на качестве стирки. Намылить стираемое, желательно хозяйственным мылом, в крайнем случае, очень небольшим количеством стирального порошка, из-за которого и краска выцветает быстрее необходимого, и полоскать обременительнее обычного. А дальше щёточкой, щёточкой вроде тех, которыми вычёсывают лошадей. Как будто специально сделанная для местных прачечных нужд, она удобна на ухват и к тому же снабжена прочной брезентовой петлей поверху. Правая брючина спереди, затем левая. Левая сзади, затем правая. Холодненькой водицей из шланга и вовнутрь. На сушку без отжимки, только рукой согнать оставшуюся после ополаскивания воду, погладить ласково – и в тепло. Правильно постиранная роба выглядит не хуже фирменного джинсового костюма. Хлопок – он и на полюсе хлопок.

Учили стирке весьма действенно. Каждому свободному от нарядов и вахт молодому после отбоя выдавался целый ворох тряпок, которые к утру должны были вернуться в ротное помещение в виде чисто выстиранной и совершенно сухой робы. Вроде, чего уж проще, чем постирать два-три комплекта одежды? Однако на любую простоту всегда найдутся «но». Некоторые старики не доверяли свою взлелеянную одёжку желтопузым ложкомойникам. Казалось бы, их самообслуживание – какая-никакая подмога салагам, но это только на самый первый взгляд. Мест, где можно постираться у каждого подразделения минимум, а то и вообще нет. Хорошо ОВэСникам: у них баня, пекарня, камбуз. Хотя камбуз надо по-честному исключить – там стирать строго запрещено. Да и с баней не всё так просто. Так что деды-полоскуны молодым как кость в горле. Успеть перестирать и высушить до утра надо всем, а тут эти. Не торопятся, им-то некуда. Четыре часа до подъёма, а ещё очередь, как за пивом. По традиции и хэбэшная, и теплая поддёвка из аттестата в первый же день после карантина торжественно передавались на камбуз. Оставляли только трусы. Как знать, может, это и правильно. Те же кальсоны, с какой стороны ни посмотри, совершенно несовместимы с геройским обликом советского краснознамённого североморца. Всё свежевыстиранное надевается на голое тело. Из этого вытекает что? Стирать надо быстро, сушить основательно. Показывали один раз. За каждую запоротую стирку – на уголёк. После уголька снова стирка, а то и холодный гальюн. Работёнка что надо, ломовая, да топорная – раздалбливать и стёсывать под каждым из пяти ротных очков смёрзшееся пирамидами дерьмо. После этого не стираться самому уже просто нельзя – проклянут, и что характерно, все. За первые полгода у каждого бойца практики в стирке хоть отбавляй. Это хорошо, потому что собственное обмундирование первогодка начинает всё больше и больше походить на лучшие образцы высокой морской моды.

У Виталика с этим не заладилось с самого начала. Времени на уход за собой катастрофически не хватало. Сначала то тут, то там на робе стали появляться пятна и пятнышки разного происхождения и калибра. Потом эти пятна начали расти и наползать друг на друга, пряча под собою реальный цвет ткани. И вот в один прекрасный день они совершенно исчезли, слившись в лоснящееся и пахнущее непонятно чем целое. Тогда на утреннем разводе Шкраба в который уже раз сделал предупреждение (он так и сказал, обращаясь к Виталику: «Матрос, делаю вам последнее предупреждение»). По его прищуренному взгляду Виталик понял, что это предупреждение действительно последнее. Надо как-то изворачиваться и приводить себя в состояние боевой готовности. Надо-то надо, а как? Времени совершенно не хватает. Решение пришагало неожиданно быстро – в ротную курилку заглянул Романюк. В части невозможно найти ни одного человека, который хотя бы раз не задал Романюку язвительного вопроса: а тебя-то как на флот пустили? Дело в том, что был Евгений Романюк весьма великого роста, аж целых метр сорок семь. Молодой матрос на подобные выпады не обижался. С раннего детства привыкший к нездоровому вниманию окружающих, он только пожимал плечами в ответ и всякий раз повторял: по блату, честное слово, по блату. Жеку Романюка по прибытии на Девятку определили в БПК помощником к Сафарали. Таджику сразу полюбился работящий и необидчивый салага, в считаные дни освоивший все премудрости банно-прачечного дела, на которые у заведующего БПК ушло больше полугода. Вскорости ему самому уже ничего не надо было делать, со всеми работами по бане справлялся бала*. Земляки, часто навещавшие Сафарали, научили Жеку правильно заваривать и подавать чай, сервировать восточный стол, сидеть рядом, подвернув ноги калачиком, кланяться кивком головы, сложив при этом руки на груди. Матросик покорно сносил всё из уготованного стариками, понимая где-то на подсознательном уровне, что путь непротивления в его случае единственно правильный и наименее затратный. Открыто обижать нового банщика никто не стремился, да и смысла в этом не было, а вот показать ушану при малейшей возможности своё превосходство – это да, старался каждый из приходивших в баню стариков. Во время частых ночных разгуляев подпившие деды вручали Жеке припёртую кем-то из прежних хозяев БПК гирю и заставляли выжимать её до тех пор, пока мелкий, обессилев вконец, не падал на пол. Со временем чугунная гиря стала черной птичкой порхать в руках молодого, и её поменяли на другую, потяжелее. Когда и вторая привыкла к Романюку, деды, пошарив по шхерам, отыскали двухпудовку. Примерно в тот самый период, когда Жека осваивал жим с тридцатью двумя килограммами в правой и левой поочерёдно, к нему обратился Виталик с просьбой пустить к себе после отбоя постираться. Романюк не сразу согласился. Их отношения ещё на формировании в Северодвинске были подпорчены мелкой стычкой, о которой сейчас и вспоминать смешно, но осадок по-прежнему горчил. А что, может, и впрямь пришло время забыть? Столько уже хапнули и в учебке, и здесь, на Девятке. До Романюка доходили слухи, что достаётся Виталику по самое не хочу. Похоже, пора помогать. Куда ни кинь – свои. Он не забыл, как до смерти напугался за сослуживца, когда того, посиневшего и скрюченного, всем отделением отогревали после идиотской шутки Торца. Хоть они и числились в контрах, чисто по-человечески Виталика было жалко. Спустя время многое стало видеться по-другому: что раздражало в нём тогда, больше и больше нравилось Романюку теперь. В карантине все мёрзли. Конечно, не так, как на пересылке в совершенно нетопленой Рогачевской казарме, когда пришлось сдвинуть койки вместе, чтобы хоть как-то согреться друг от друга. Ох и долгим показалось то ожидание вертолёта на Девятку, очень долгим – целый день и бесконечная ночь. Может, потому и впечаталась навсегда в память живописная картина наступившего утра. Глубокое Заполярье, середина декабря, тёмно-синие, видавшие виды одеяла припорошены сантиметровым слоем пронзительно белого снега, а из-под них высовываются лысые головы с выпученными от ужаса глазами. Не замёрзли. Вроде, его идея была собрать всех в кучу. И в карантине он не выпендривался, как думали некоторые. Не одна неделя понадобилась Жеке, чтобы понять, зачем каждый раз перед сном выскакивать на улицу и натираться снегом. Старый штаб едва протапливался. Днём молодое воинство вело достаточно активный образ жизни и не так замечало холода. К вечеру все процессы внутри помещения затормаживались настолько, что многие новобранцы впадали в состояние, близкое к анабиозу. Чтобы подбодрить, поддержать и расшевелить товарищей, Виталиком был выбран по-настоящему экстремальный способ – купание в снегу. Он влетал с мороза красный и парящий, энергично обтирался жёстким вафельным полотенцем, а потом, широко улыбаясь, подходил то к одному, то к другому, предлагая потрогать себя:

– Чуешь, какой горячий? Да не бздите вы, так быстрее вымерзнете. Пойдёшь завтра со мной? Так, слабак. Ты тоже? Ну тогда пошли.

Сначала никто из плотно спелёнатых в коконы одеял особо не слушал Виталика. Все мелко отбивали зубами морзянку: мама, куда мы попали. Не обращая внимания, тот рассказывал поучительную историю. В детстве он ходил с отцом на зимнюю рыбалку и чуть не отморозил руки. Отец, увидев это, силком заставил сунуть их в прорубь и подержать там. Потом сам протёр скрюченные пятерни Виталика насухо и натянул сверху шерстяные варежки. Через какое-то время руки горели огнём так, что ненужные варежки пришлось скинуть.

– Главное, быстро обтереться – и под одеяло, – убеждал Виталик.

 Может показаться странным, но его вечерние байки немного согревали. В один из вечеров Дорошко, как обычно, отправился голышом на улицу, но ни через пять, ни через десять минут не вернулся. Кто-то из карантинщиков, побежав по-лёгкому, услышал уже нетвёрдый стук в дверь тамбура и сдёрнул кованый крюк с петли. Когда Виталик очухался, рассказал, едва разжимая зубы, что дверь за ним закрыл Торц. Не сразу закрыл, подождал, когда тот хорошенько оботрётся снегом. На уговоры голого пустить его назад Торц из-за двери только прошипел:

— Гуляй вальсом, щишы груть.

Жаловаться не стали, стучать с первых дней не дело, но вражда между Торцем и Виталиком разгорелась нешуточная. При каждом удобном случае казах старался выместить на нём накопленную за всю службу злость. А накоплено, по всей видимости, было предостаточно. На тяжёлые и грязные работы одним из первых посылался забубённый салага. Всякий раз, когда Виталик был по какой-либо причине не занят шитьём, его обязательно выуживали и снаряжали на трудовые подвиги. Даже после суточного наряда вместо положенного в таких случаях законного отдыха борзого портняжку запросто отправляли потаскать уголёк или отнести отходы на «Тихую пристань». Это всегда заканчивалось полным шмоном свиных кают и дальнейшим ночным бдением в виде отмывки и отстирки от дерьма. Увиденный после отбоя засыпающим на правом боку, он немедленно получал звонкую «пиявку» по темечку и со словами: «Подъём, ушан!» посылался на любую из найденных лично для него бесконечных пахот. Ни для кого не секрет, кто и почему распорядился снять одеяло и убрать матрас с коечки Дорошко. За всем стоял Торц, но никто не вмешивался.

Жеке было неудобно, что ему самому не знакомы подобные неприятности. К издёвкам он не то чтобы привык, просто не обращал на них внимания. Спал в тепле, никогда не голодал, на грязные работы Сафарали его не пускал, даже в ущерб отношениям с годками. В итоге, договорились. Сафарали собирался к землякам, а они у него были только среди строителей. Возвращался старший банщик не раньше утра. 

– Ладно, позвони вечером, только давай уговоримся… Чтобы на Разрезе не догадались, спроси что-нибудь такое, за чем можно зайти.

 Виталик задумался.

– Блин… Даже и не знаю. Давай, я ножницы спрошу что ли? Вроде в тему. Они там точно не врубятся. А ножницы – это Сафарали. Есть, значит есть. Нет, значит нет. Нормально?

– Пойдёт. Нормально. Снежком в окно. Хорошо? В двери сразу не ломись.

– Понял. Давай краба*.

Перед самым отбоем Виталик исхитрился позвонить в БПК с ротного телефона и узнал, что ножниц у Романюка нет. Надо было линять, но по роте барражировал Торц, он уже зацепил глазом портного и, похоже, активно придумывал, как того нагнуть. В тот самый момент, когда в голове казаха, наконец, созрел подходящий план, дверь канцелярии распахнулась и из неё показалась усатая физиономия старшины. Ткаченко сделал пальцем знак, что для Торца значило: подь сюды, а для Виталика – свободен, салага, лети на все четыре стороны. Оторвались.

 

 

14

 

Баня – место особое, большую часть суток тихое и всегда тонко пахнущее влажным бельём и сладковатой порошковой отдушкой. От субботы до субботы дневная жизнь здесь протекает спокойным небурливым потоком, несущим понятные будничные заботы. Стирка, сушка, глажение, стирка, сушка, глажение, уборка. Практически постоянное нахождение в состоянии одиночества во время выполнения этой однообразной работы склоняло молодого банщика ко всякого рода размышлениям. Внешне Жека изо всех сил старался не подавать ни малейшего вида, но в душе давно утвердился в мысли, что он, в сравнении с другими, настоящий везунчик. Казавшаяся поначалу постыдной работа прачки и уборщицы огромного двухпалубного корабля с аббревиатурой БПК спустя какой-то месяц, к удивлению, начала доставлять внутреннее удовлетворение. Препарируя природу внезапно обнаружившихся и неизведанных доселе ощущений, Романюк вывел для себя что-то вроде постулата: даже самая трудная и неинтересная работа может приносить бесконечную радость, если поверить, что ты делаешь её лучше других. А он уже не просто верил. Освобождая центрифуги от постиранного белья, перевозя его в специальных люльках из машинного отделения в сушильное, а потом раскладывая и развешивая волглые простыни, Жека погружался в состояние, чем-то схожее с невесомостью. Видеть себя со стороны странно только в самый первый раз, потом привыкаешь. Вот маленький человечек подвозит к каландру* решетчатую тележку, из которой вынимает немного подсохшую простынь, вкладывает между горячими валками и включает зажимной механизм. Валки начинают вращаться и затягивать простынь, проутюживая и просушивая её. Теперь человечек аккуратно складывает отутюженное бельё в пустую люльку, и когда та наполняется доверху, отвозит всё к раскрывшему свой горячий зев термопрессу и ровными стопками раскладывает на его рабочей поверхности – доходить. За время, пока на каландре утюжится следующая партия, эта высохнет окончательно и будет упакована в специальные мешки для белья, за которыми придёт ротный баталёр. Он обменяет его на грязное, и всё начнётся сначала. Стирка, сушка, глажение, стирка, сушка, глажение. Снежок глухо ударился о стекло. Убедившись, что за окном свои, Жека спустился вниз к внешней двери, и отодвинул тяжёлую щеколду.

В этой части БПК Виталик пока что не был. Поднимаясь каждую субботу по лестнице на второй этаж, где располагалась сама баня, он, конечно, видел внутреннюю дверь в нише справа, но та всегда была заперта. Вообще, входных дверей в прачечный комбинат три. Та, что со стороны машинного отделения, – для разгрузок-погрузок. Отсюда попадает в стирку и выдаётся обратно уже чистым постельное бельё. Та, что со стороны лестницы, разделяющей матросскую половину здания и солдатскую, в основном, для своих. Та, через которую вошёл Виталик, можно сказать, парадная. Правда, удобно? Низкий поклон проектировщикам. Откуда ни нагрянет проверяющий, всегда можно улизнуть незамеченным в любую из двух оставшихся дверей. Светло, чисто, сухо. Высокие белые своды, ровная, матово поблескивающая палуба из шлифованной мраморной крошки.

– Ни-фи-га-се, дворец! – само собой вырвалось у Виталика.

– Учитывая, что всё это надо дрючить каждый день…

– Что, прямо-таки каждый?

– Ну, почти.

– Сердито.

– А то.

Какое-то время они стояли, не зная, с чего начать. Первым заговорил Романюк.

– Ты это, не напрягайся, я всё уже забыл. Будем считать, что ничего и не было, дураками были.

– Я тоже так думаю, я ещё в учебке хотел извиниться, да всё как-то не получалось. Короче, прости, если что.

Жека молча пожал плечами и кивком пригласил к столику, придвинутому к самой стене между окон.

– Тут земляки Сафарали гостинец приносили. Да не мне, ему. Чай зелёный любишь?

– Какой, какой? Зелёный? – про такой Виталик слышал впервые. – Что, на самом деле зелёный?

– Ну, практически. Они только такой и пьют. Говорят, остальное вообще не чай. Не знай, по мне так нормально. Особенно после парной. Душевно. А чиф из него, я те скажу, смерть фашистам. Но лучше так, пока не перестоялся. А то и вторяк в жилу.

– Слышь, тебе-то с чего чифирить?

– Мне-то? – Жека шмыгнул носом. – Вот это вот всё видишь?

Виталик, следуя взглядом за описывающей круг головой Романюка, кивнул.

– А ещё моечная, парилка, лестницы-чудесницы по пятьдесят ступенек. Я уже знаю, на какой из них где скол, на какой выбоина. Всё надо убрать, помыть, вылизать, вычистить, выскрести. И в это же время у меня загружена стирка – ваши тряпки, да офицерские из гостиницы, а ещё из семейника. Деды тут барагозят чуть ли не каждый день. В смысле, ночь. По субботам после бани, Виталя, здесь такие навороты бывают. А за ними тут ходи, а потом к утру скреби блевотину их бражную – вдруг кто из офицеров сунется? Одна вонь да срач ото всех. А сундучьё* напрётся, и того хуже. Да я не жалуюсь, надрочился уже. Просто я тут практически один. Когда на автопилот выхожу, Сафарали, правда, помощников пригоняет, но это только на принеси-подай. Руки из жопы у всех растут, больше грязи, чем дела. А как меня завидят, так у них расслабняк какой-то дикий. Без плётки каждый шлангануть* горазд, сам знаешь. А я им чё, такое же …, как они. Были как не были.

– Да ты тоже встрявший, как я посмотрю?

– Не, я же говорю, не жалуюсь. Мне рубон с камбуза чалят, как деду. Реально, ни одна тварь пальцем не тронула. Я тут, наверное, лишнего. Всё нормально. Поспать-то я всегда время выкрою. Я даже книги читаю, честно.

Он сунул руку куда-то под стол и извлёк оттуда потрёпанный том. Виталик узнал обложку знакомой серии «Библиотека приключений и фантастики».

— Ух ты, «Экипаж Меконга». Читал, классе в шестом, правда. И выпуск детгизовский. Не, нормально, хорошая книга. Ты уже дошёл до места, когда они переводили с технического английского фразу «оголённый проводник проходит по дну вагона» или что-то вроде этого?

– Да, да, да, – заулыбался Жека, – голый кондуктор бежит под поездом. Книга – вот такая! Жалко, я уже заканчиваю. А ты ещё знаешь, какие хорошие?

– Выше крыши. Возьми потом «Лезвие бритвы» Ефремова.

– Ага, хорошо. А ещё, после, подскажешь?

И пошёл, пошёл разговор, завертелся, закрутился, точно подхваченный порывом ветра невесомый шар перекати-поля. Откуда его оторвало, от каких таких корней, с каких таких земель? Скок-скок. Про то, да про это. Скок-скок. Про это, да про то. Несёт, несёт ветер. Куда вынесет? Между делом нет-нет да похлёбывали из расписных пиалушек таджикскую невидаль зелёную вприкуску с желтоватым закаменевшим сахаром. Виталик вдыхал непривычный аромат, сопел от удовольствия и щурился, смахивая с кончика носа проступающую мелким бисером испарину. Все неприятности последних месяцев отступили в заоконную темноту, будто их и не было совсем. Женька, оказывается – свой, и был таким всегда. Ну вот что раньше не сподобилось поговорить по-человечески? Хорошо. Только время – кто его таким выдумал – чем больше стараешься удержать, тем оно быстрее бежит. Очнулись – четыре.

– Тебе же стираться! Блин, я-то тоже, чай-пай, сахар-шмахар.

– Может, в машине? Так не быстрее будет?

– Да быстрее-то быстрее… А, чёрт с ним, давай. Я, между нами, как-то пробовал, хорошего мало – линяет, падла, да так весело. Которое не очень грязное, ещё ничего, а такое, – он кивнул в сторону Виталика, – заранее замочишь – куда ни шло, а так.

– Да и хрен с ним.

– Ты просто не видел. Мы в школе на стекляшку краски всякой намазывали, потом лист прислонишь, прижмёшь, а на нём всё это художество отпечатывается, что куда. Вот вроде того, только по робе.

– Зато чистое и не воняет. Меня Шкраба на построении порвёт.

– Кто? Шкраба?

– Ну не он сам. Отдаст этим зверям ненасытным. Какая разница, кто меня будет гнобить?

– Ну да, ваще. Вон там простыни. Возьми, пока стирается, обмотайся. Давай шмотьё. Ну, ты и правда уделался. Сколько не стирал?

– Месяц. Может, чуть больше.

– О-хо-хо. Не знай, не знай. Ну ладно, делать нечего.

Жека собрал с пола сброшенную робу и, уходя в сторону машинного отделения, повернулся, приглашая Виталика за собой.

– Вот, смотри. Это полуавтоматы.

Они подошли к одной из машин из длинного ряда стиральных агрегатов, которая представляла собой достаточно объёмный барабан с большим вертикально подвешенным иллюминатором. Сверху на корпусе располагались подводки для горячей и холодной воды, снабжённые обычными вентилями.

– Бельё, – Жека, поморщившись, ещё раз глянул на робу Виталика, – короче, это бросаем в барабан. Кладём порошок. Вот, столько хватит.

Со стороны Романюк походил немного на гида-экскурсовода, немного на мастера-наставника, передающего свой драгоценный опыт и знания очередному подающему надежды ученику. Виталик, едва сдерживая улыбку, кивал и поддакивал.

– Закрываем и затягиваем замок вот этим маховиком, – продолжал Жека, – набираем нужное количество воды нужной температуры. Понял? Так, теперь идём сюда. Смотри.

Он заставил Виталика развернуться на сто восемьдесят градусов и подвёл его к стене с электроприборами, расположенными напротив каждой машины.

– Это релюшки. Нормально, но ими нельзя запрограммировать время стирки. Это уже хреново. Бегать отключать каждый раз приходится самому. Они при срабатывании меняют направление вращения барабана. Десять оборотов в одну сторону, остановка, десять оборотов в другую. И вот второе положение — режим отжима, центрифуга. Стираем, полощем, отжимаем. Отжимает сурово, ничего не скажу, оборотов пятьсот. Поехали?

Он провернул реле в нужное положение и нажал кнопку на пакетнике. Машина заурчала электроприводом и начала равномерное движение вправо. Роба за иллюминатором взмахнула рукавами и поплыла вразмашку навстречу новой жизни.

– А что, может, и свою простирнуть? Вместе, понимаешь, нельзя, у меня практически чистая. С ней можно и тельники, давай-ка, скидывай, скоро стоять будет.

Он пошёл заряжать вторую машину, а Виталик, как заворожённый, смотрел сквозь стекло агрегата на заплыв, в котором чистота должна была победить грязь. Как дома в телевизоре.

– Я тоже по первости не мог оторваться. Как там всё это вертится, крутится. Вроде ничего такого интересного, – Жека повёл плечом. – Чай пьём? Полчаса на стирку, минут десять полощем, столько же отжимаем. Ну, сушить минут там сорок, если прессом прижать – двадцать, итого час десять-час двадцать. Успеваем.

– Хорошо. Не, правда, хорошо. Пожить бы у тебя. До лета.

Проходя мимо пресса, Виталик заметил стоящую недалеко от него гирю.

– А этим что прижимаете?

– Ща, покажу.

Романюк обхватил дужку гири правой рукой, привычно покрутив ею, как будто подгазовывая мотоцикл, немного расставил ноги и отвёл левую руку в сторону. Казалось, что он опирается ею о какой-то невидимый предмет. Замерев на секунду, Жека подмигнул Виталику и, выдыхая натужно: гы-ык, без остановки, совершенно ровным движением поднял пузатую чугуняру над головой. Виталик смотрел молча. Тем временем гиря так же мягко вернулась назад, и Романюк, широко улыбаясь, предложил:

– Потрогаешь?

– Давай.

– Ну-ну. Если чё, трусов здесь много.

– Да ладно.

Отступать было поздно, да и некуда. Виталик отодвинул ногой сброшенную решительно простынь и, стараясь повторить всё из увиденного, уцепился в двухпудовку с яростным намерением умереть, но поднять железяку. Та, однако, на душевный порыв дилетанта отозвалась спокойным и холодным металлическим презрением. Ощущая на себе нетвёрдую, немного подрагивающую длань дохляка, она безучастно наблюдала, как тот неумело топтался над ней, хмурил брови и выпячивал сложенные в трубку губы. По всему, на попятную он не собирался. Нельзя сказать, что Виталик не почувствовал, как холодок, просочившийся через руку, сжимающую гирю, тонкой извилистой струйкой побежал к самому сердцу, нельзя. Но тут вмешался внутренний голос: «Фигня, давай!», – приказал он, – «Давай! Покажи ему!». Когда, не дотянув до колена, гиря тупо грохнула о полированную поверхность практически мраморного пола, голос, совершенно не меняя интонации, заключил: «Обосрались. Я так и думал». 

Первым не вытерпел Романюк. Смотреть на отупевшее, с выпученными, неморгающими глазами лицо гостя, на его невероятно комичную позу возле непокорённого веса было невмочь, он сложился вдвое и, давясь от хохота, рухнул на пол. Виталик, ничуть не обидевшись, свалился рядом. Ржали до слёз, до коликов, до боли в спине. Останавливались на мгновение, Жека удивительно артистично показывал, как приятель, напыжившись, тянет воображаемую гирю. Его глаза лезли из орбит, щеки надувались, жилы на шее проступали канатами. Пара секунд, и они снова, захлёбываясь смехом, катаются по полу. Двум совершенно одуревшим от веселья пацанам нет никакого дела до надвигающегося со скоростью курьерского поезда утра, новых неприятностей и испытаний, которое оно несёт, невнятного, но уже тревожно проникающего в сознание постороннего звука. Сегодня родилась ещё одна дружба, и это просто здорово. Впервые за долгие месяцы напряжения Виталиком овладела какая-то сумасшедшая беспечность. Сейчас он не зависел ни от кого – ни от Шкрабы, ни от Сердюка, какого-то там Чистого, тем более, придурка Торца, чёрта лысого. Ничего и никого не было. Только эта всепоглощающая радость и ощущение безграничной лёгкости.

Дверь открылась с треском вырванного с корнем крючка и шумом, который тут же сменился мёртвой тишиной. 

– Во ушаны припухли.

Похоже, стучали долго. Выломать дверь – решение отчаянное. Если бы не этот неумолкающий смех изнутри, никто бы на такое не пошёл даже в основательно подогретом, как сейчас старики, виде.

– Ладно хоть в трусах, а то не знай что и подумать.

В дверях стояла вся компания Чистого с ним во главе. Из редких гостей только братья Фёдоровы с камбуза. Между ними выглядывала ехидная морда непонятно как примазавшегося ко всем Лихого. Бреднев отделился от группы, прошёл к телефону и оттуда сообщил:

– Трубку нормально не повесили, я же говорил. Сафарали где?

Жека уже сидел на полу. Он попытался дотянуться до простыни, но проворно подскочивший Лихой носком сапога оттянул её на недосягаемое расстояние.

– Сафарали где? — повторил Бреднев.

– К своим пошёл, — выдавил Романюк.

В голове Виталика как-то всё сдвинулось. Там то и дело повторялась одна и та же фраза, услышанная им недавно от кого-то из молодых: «Сафарали, Сафарали. Сафарали кошки в рот насрали». Он продолжал лежать на боку и без всякой надежды смотреть в сторону своего лоскута. Очень хотелось исчезнуть бесследно или, на худой конец, замотаться в эту простынь целиком, как в пелёнку, спрятаться от теперь уже точно неизбежных пиндюлей.

– А это у нас кто такой красивый? — Оба на. А чё не порем, чё не шьём? Глянь, мужики, портняга! Ты как здесь, родимый? Ничё не попутал случаем?

На Виталика, отражаясь от высоких сводов, обрушился пьяный ржач.

– Рассказывай, какими судьбами?

– Пришёл к другу.

– Во, бла, дед, хе-ге-ге! – все снова дико заржали, – ты чё, сын обурелый, нюх потерял? Тебе кто право такое дал – ночью по друганам шнырзать?

Это Джуди, Джудаев. Крымчак* из южного приморского городка со странным названием Саки. В чистяковской иерархии он занимает один из самых нижних этажей. Мелкая блоха всегда сильнее кусает.

– А чё лежим? Подъём, сучок пучеглазый. На первый-второй рассчитайсь. Пыром, я грю, пыром, люди ждут! – распалялся Джуди, поворачиваясь после каждой фразы посмотреть на реакцию вышерасположенных.

Виталик уже поднялся и стоял, опустив голову, а Джуди всё не унимался, пока Чистый, проходя к салагам, не отодвинул его рукой.

– Джуди, фу. Утухни, я сказал. Так. Кто первый?

– Я пришёл, – начал Виталик и понял, что продолжать, собственно, некуда.

– Ну, это все слышали, к другу пришёл. Дальше, за каким? – не дожидаясь ответа, Чистый повернулся к Романюку, – что у тебя там гудит, стирка что ли? 

Жека кивнул и начал теребить мочку уха. Какое-то время Чистяков в задумчивости переводил взгляд с него на Виталика и обратно, потом лицо помора начало медленно расплываться в улыбке и приобретать своё привычное высокомерное выражение.

– А ну-ка, одевайтесь! Оба! – Он, подмигивая, глянул на стоящих немного поодаль дедов. Те ничего пока не понимали, но их кулаки просто чесались от переизбытка молодой энергии, вполне понятного негодования и блуждающих по крови градусов. Чистый, видя это, покачал головой:

– Погодь, робя, я сейчас. Спокойно! – И, глядя на продолжавших стоять салаг, без горячности заключил, — Говнюки, а. Вас что, мало учили? Вам что, руками в падлу поработать? Вы что, забыли, как вас предупреждали: увидим робу, выстиранную в машине, – кранты?

– О как. Ну, ушанчики-тушканчики, – выдвинулся вперёд Лихой, – ща мы вас поучим свободу любить.

Всё произошло так быстро, что даже Чистый не успел понять. Два удара справа и слева долетели до молодых, как выстрел дуплетом. Когда толпа навалилась на прижавшихся друг к другу новоявленных друзей, Чистяков резко гаркнул:

– Хорош, я сказал!

Куча мала моментально рассеялась. Он снова подошёл к салагам и, глядя на тех, продолжил:

– Мы же не звери, а? Бить человеков руками по лицам, я вас умоляю.

– Чё их теперь, на руках носить?

– А что, это мысль.

Чистый подошёл к долговязым Фёдоровым и что-то им тихо сказал, те рассмеялись и направились в машинное отделение.

– Так, мужики, берём их на руки и понесли. Я сказал, берём.

Цепкие лапы дедов ухватились за безвольные конечности полуголых бедолаг и потащили их свисающие тела в машинное отделение. Так заправские охотники тащат добычу к месту разделки туш. На какое-то мгновение взгляды приговорённых к расправе встретились. Жека подмигнул и снова скорчил физиономию, изображая потуги Виталика у гири. Не обращая внимания на происходящее, оба захихикали. Когда их швырнули к чёрному жерлу любезно открытой братьями машины, они уже смеялись навзрыд.

– А ну-ка, полезайте-ка сюда, весельчаки, – обратился к ним Чистый, показывая на машину. – Ваша нелюбовь к ручному труду услышана. Предпочитаете механику – вот вам машинка. Помогите им. В одну, в одну. Втискивай.

Теперь уже смеялись все: деды, предвкушая небывалое зрелище, салаги, их трясла истерика, две робы, всё ещё плюхающиеся в порошковой пене по соседству и, похоже, начинающийся за окнами вариант. Иллюминатор захлопнулся, и в отсек медленно поползла вода.

– Эй, на подлодке, как водичка? Горячей не добавить?

– Не, нормально.

Когда уровень воды поднялся до подбородков, её выключили. Внутри было вполне сносно. Вода успокаивала и возвращала в реальность.

– Мы с тобой тут, как близнецы у мамки в пузе.

– Ага. Ща покувыркаемся. Ладно, не додумались порошка сыпануть.

Лихой подскочил к пакетнику и с нескрываемым удовольствием ткнул кнопку «пуск». Все взгляды устремились внутрь машины, та поднатужилась, сказала: у-у-у-ух-х, дрогнула и начала вращение. Деды уже стояли в ровной шеренге, и один из Фёдоровых затянул торжественный марш моряков: трым-дым-дым-дым, трым-дым-дым-дым-дым. Стены БПК давненько, да что там давненько, никогда не видели такого всеобщего ликования. Тем временем Виталик и Жека беспомощно кувыркались в равномерно движущемся барабане, хватая ртами влажный воздух, оставшийся внутри. Удержаться было не за что – стенки барабана отшлифованы многократными стирками, хоть смотрись в них, как в зеркало. Цепляться приходилось друг за друга, и тут уж не до разбора. Порой то одному, то другому, чтобы вовремя пополнить запасы кислорода, приходилось подминать под себя товарища по несчастью и на секунду высовывать голову из воды под самый верх барабана. Чем активнее себя ведёшь, тем быстрее истощаются бесценные запасы в лёгких. На некоторое время машина останавливалась и начинала раскручиваться в обратную сторону. Хоть как-то приспособившиеся к прежнему положению салаги поначалу терялись и раз за разом поочерёдно прихлёбывали воду. Трусы сами собой слетели и то и дело, как специально, налипали на лица. Силы быстро уходили. На третьем цикле Виталик стал захлёбываться, он уже ослаб настолько, что не мог задирать голову. Жеке, конечно, сейчас было не до него, да и не мог он этого видеть. Он продолжал карабкаться вверх, к жизни. Первым понял, что дальше продолжать купание опасно, Бреднев, он стоял ближе других и быстро выкрутил сливной вентиль. Чистый, сообразив в чём дело, остановил машину и, не дожидаясь, когда вода сольётся полностью, свернул маховик и резко дёрнул ручку на себя. Салаги безжизненно вывалились из барабана вместе с потоком воды. Чистый подхватил Виталика, положил его животом на своё колено и, взявшись за обмякшие уже плечи, несколько раз тряханул вверх-вниз. Виталик закашлял, изо рта тонкой струйкой вытекла вода. Немного. Совсем немного. Не больше того, что отделяет жизнь от смерти.

Потом пришёл Сафарали. Долго о чём-то спорил с Чистым, отведя его в сторону. И без того смуглое лицо таджика стало совсем чёрным. Он протянул вперёд руки и, точно держа перед собою какой-то предмет, раскачивался вперёд-назад. Чистый сосредоточенно слушал, не перебивая. На нём самом лица не было. Он иногда бросал взгляд на стоявших у входа притихших сослуживцев, ожидавших развязки, потом – на Сафарали.

– Ну, прости, вышло так.

– Нехорошо вышло, – подвёл черту Сафарали. – Здесь моя дом, понимаешь, моя!? Сломаль дверь зачем, купаль машине зачем? Всё издесь кидаль, швыряль? Уходи.

– Ладно, потом поговорим. Извини, я не хотел. Извини.

Салаги лежали на топчане и приходили в себя. Кто-то из дедов додумался-таки накрыть их валявшейся рядом простынёю. Хорошо хоть не с головами. Чистый подошёл к топчану, посмотрел на утопленников и вздохнул.

– Ладно, на подъём не приходи. Просохнешь – и на пекарню. Узнаю, что кому-то трёкнул, башку сверну, понял? И ты тоже.

 



Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


PA195822.JPG
18 октября в Художественном музее им. М.В. Нестерова состоялась торжественная презентация альбома-каталога "Арт Уфа - 2015", созданный на грант главы Республики Башкортостан Рустема Хамитова. Автор-составитель каталога , искусствовед, заместитель директора БГХМ им. М.В. Нестерова по науке Светлана Игнатенко. Редакция журнала "Бельские просторы", чьи статьи были использованы при работе надо каталогом, была тоже награждена этой уникальной книгой.


Редакция журнала "Бельские просторы" встретилась в уютном здании ДДЮТ города Туймазы с учителями и библиотекарями района.
в Туймазах групповая.jpg
Салават Вахитов покоряет публику:
PA135875.JPG
Сергей Бекасов перехватывает инициативу:
PA135934.JPG
Ответное слово:
PA135872.JPG
И, конечно, автографы:
PA135947.JPG
Ну танцы, танцы, танцы...
PA135861.JPG
PA135842.JPG
PA135826.JPG
 

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.