Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

25 октября в Уфе у памятника Зайнаб Биишевой (пр. Октября 4) в 12-00 жюри конкурса объявит победителя IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова и подведет итоги народного голосования, которое пройдет в группе журнала "Бельские просторы" в Вконтакте.

Шорт-лист IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова:

1.     Абдразяков Валерий, г. Октябрьский

2.     Андрианова-Книга Кристина, г. Уфа

3.     Гильмутдинова Лейсан, с. Кушнаренково

4.     Колоколова Любовь, г. Уфа

5.     Краснощёков Николай, г. Салават

6.     Чарина Марина, с. Большеустьикинское

7.     Шилкин Сергей, г. Салават

Переводы всех финалистов даны ниже.



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Прощание с Юлаем. 1998-01
Прощание с Юлаем. 1998-01 А. М. Мазитов
Ловушка. Офорт (1996)
Ловушка. Офорт (1996) Игорь Тонконогий
Мост через р. Сим. 575 верста
Мост через р. Сим. 575 верста
Полнолуние. Офорт (1996)
Полнолуние. Офорт (1996) Игорь Тонконогий

Публикации
Тансулпан Хизбулловна Гарипова родилась 22 сентября 1947 года в д. Кусеево Баймакского района Башкортостана. Окончила Башгосуниверситет, работала в Институте истории, языка и литературы БФАН (г. Уфа). В 1975–77 гг. – учитель в Баймакском, затем Учалинском районах. Впоследствии переходит на журналистскую работу в учалинскую районную газету «Яик». Руководила Сибайским отделением СП РБ. Лауреат Государственной премии им. Салавата Юлаева.

Срок цветенья горицвета. Рассказ. Пер. с башкирского М. Гафурова

№ 8 (225), Август, 2017

 

– Сюмбуль!

Женщина, смотревшая на неопрятную, будто животное в пору линьки, степь, вздрогнула, обернулась на голос.

– Ах! Вы?!

Неожиданное появление Самигуллина, видного мужчины, что называется, в расцвете лет, ввергло Сюмбуль в несвойственную ей растерянность. Надо же было встретиться с ним в безлюдной степи!..

Пока в голове женщины роились беспокойные мысли, мужчина успел соскочить с коня и положить руку ей на плечо.

– Куда путь держим?

– Хы…– Сюмбуль, сузив обрамленные густыми ресницами глаза, смущенно улыбнулась. – Стою, как джигит в сказке, на перепутье, думаю, куда свернуть.

– На дорогу, ведущую в наш аул! Неужели собиралась объехать Кустан стороной?

– Да по плану… – Сюмбуль опять растерялась и еще больше застеснялась своей растерянности.

– Планы ведь… мы сами составляем. – Самигуллин кивком указал на ее телегу. – Груза-то у тебя пока почти ничего…

– Я в Альмухамете побывала, да аул маленький, не разжилась там.

– Зато в нашем ауле сразу на два плана загрузишься. Организуем! – Самигуллин приобнял ее за плечи.

Сюмбуль работает агентом районной конторы «Вторсырья», разъезжает по аулам, собирает утиль, рассчитываясь за него всякой дефицитной мелочевкой. Самигуллин – председатель Кустановского сельсовета. Наезжая в райцентр по своим сельсоветским делам, при случайной встрече положил глаз на одинокую симпатичную женщину, занятую по причуде судьбы вовсе не женской работой, стал заговаривать с ней и, в конце концов, повел себя совсем по-свойски. Поэтому Сюмбуль терялась и робела, оказываясь рядом с ним.

– Ты сильно загорела. Прямо-таки почернела.

– Как не почернеть! – отозвалась Сюмбуль, осторожно вывернувшись из-под его руки и понемногу приходя в себя. – Как говорится, день-деньской в круговерти людской, а солнце уже почти по-летнему поджаривает…

– Ну, трогаемся в Кустан?

– Что ж…

Председатель сельсовета вставил ногу в стремя и легко вскинул тело в седло. Сюмбуль тоже запрыгнула в телегу и хлестнула прутиком по крупу своей кобылы.

– Н-но, Савраска! Где наша не пропадала!

 

 

*  *  *

 

– Старьевщица приехала! Старьевщица!

На крики мальчишек, посланных главой сельсовета вдоль по улице, выглядывали из дворов взрослые, интересовались:

– Что привезла?

Мальчишкам не до того, чтобы останавливаться, отвечать на вопросы, надо скорей выполнить поручение и поискать разное старое тряпье и кости для обмена на нужную им вещь: перочинный ножик, свистульку, глиняного петушка, издающего забавные звуки, или воздушный шарик, который пищит, выпуская из себя воздух.

Вскоре вокруг старьевщицы сгрудился народ, к ее телеге стало не протолкнуться. Стоящие сзади кричат, вытягивая шеи:

– Есть краски для шерсти?

– А гребешки?

– Гребень бы для расчесывания козьего пуха!

Сюмбуль отвечает, пошучивая:

– Краски для шерсти? А какое место себе хочешь покрасить? Есть черная, зеленая, желтая, все хороши, отрада для души!

– Лошадь у тебя не лягается?

– Боишься, так не подходи к ней сзади!

– А спереди подойти, так вдруг укусит!

– У тебя что-нибудь лишнее свисает, что ли? Боишься – оторвет?

– И как сама ты не боишься разъезжать, сидя среди мертвых костей?

– Так ведь сколько бесов покидает аул вслед за ними! Эти бесы меня охраняют, другим в обиду не дают.

Пока перешучивались таким вот образом, к телеге, проскользнув меж ног взрослых, подобрался мальчонка лет семи-восьми, протянул на грязной ладошке копеечную монетку:

– Дай шарик!

 – Копейки за шарик маловато.

– Хватит. Дай!

– Дуй-ка, милый, отсюда, не мешай.

– Сама не мешай!

– Кому сказано? Отойди!

– Сама отойди!

Сюмбуль рассердилась: от горшка два вершка, а как разговаривает! Мальчонку выставили из толпы, однако он не унялся, принялся выкрикивать:

– Старьевщица, кикимора пустоголовая!

К нему присоединились еще несколько мальчишек. Сюмбуль, делая вид, будто не слышит их, рекламирует свои товары, да складно так:

Вот лежит петушок на боку,

Кричит: кукареку!

А вот шарики воздушные,

Детишкам очень нужные.

Вот цветные карандаши,

Хоть рисуй ими, хоть пиши.

Все отдаю за старье,

Несите вторсырье!

Раз были у Сюмбуль и краски, и гребешки, и игрушки, всех в ауле обуял азарт – кинулись искать утиль. И, наверно, ни у кого не осталось дома никакого хлама. Дефицит делал свое дело. В мешок старьевщицы попали даже клубки располосованного тряпья, приготовленные рачительными хозяйками для плетения напольных ковриков. Во дворах и на задворках по освободившейся лишь недавно от снежного покрова земле сновали ребятишки, подбирали кости как из недавней свежатины, так и пожелтевшие, а то и почерневшие, лежавшие без толку со времен, как говорится, Нуха[1].

– Идет дело?

Прозвучавший у самого уха вопрос Самигуллина мгновенно пригасил веселую общительность Сюмбуль.

– Идет… – ответила она, чувствуя в голосе противную дрожь. Присутствие Самигуллина сковывает ее. Может, потопчется немного и уйдет. Пусть уйдет, так будет лучше. При встречах в райцентре он тоже топтался возле нее, словно гусак возле гусыни. Удивляется Сюмбуль: только рядом с ним она теряется, робеет, хотя ни один другой мужчина не вызывает у нее такого замешательства. Скорей бы убрался! Ей нельзя выходить из образа веселой торговки, это может нанести ущерб делу. Народ толпится возле ее телеги не только из-за дефицитной мелочи. Причина – и в ней самой, в ее общительности, разговорчивости, артистизме, если хотите. Своего рода представление, разыгрываемое ею, не отпускает зрителей.

Однако и глава местной власти не спешил уйти. Едва не коснувшись щекой ее щеки, проговорил:

– Вчера… ты сказала, что должна позвонить…

И тут же, будто испугавшись чего-то, выпрямился.

– Да, сказала… Мальчик, у тебя на ножик тряпья не хватает… – Сюмбуль взвешивала безменом принесенный мальчиком хлам, краем глаза следя за председателем сельсовета.

– Еще, что ли, принести?

– Если успеешь. Ножики у меня уже кончаются.

А Самигуллин опять обдал ее щеку горячим дыханием.

– Пошли в канцелярию!

– А с этими как быть? Видите, «партизаны» подходят и подходят.

– Гаухар за тебя постоит.

И только после этих слов Сюмбуль обратила внимание на жену Самигуллина, равнодушно стоявшую за лошадью. Виновато улыбнулась ей:

– Гаухар, если не трудно… У меня сынок прихворнул, договорилась с соседями позвонить им, узнать, как он… А то душа не на месте. Я ненадолго. Вот ценник, тут все написано… Я быстро…

Путь от телеги до сельсовета Сюмбуль прошла в нерешительности. Все складывалось как-то неловко. Отказалась бы пойти, сказала, что передумала звонить, так перед Самигуллиным неудобно. Человек вроде бы искренне старается помочь тебе, проявляет сочувствие, зачем же кочевряжиться? Вчера вон как приветили!

Приехали они в Кустан на склоне дня, и Самигуллин настоял, чтоб Сюмбуль остановилась у них, отдохнула с дороги, отставив свои дела на утро. Сам отвел ее Савраску в сельсоветскую конюшню, сказал, что конюх позаботится о скотинке, вовремя и напоит, и овса задаст. Велел жене затопить баню и ужин на троих приготовить. После того, как Сюмбуль побанилась, выставил на стол бутылку, потчевал настойчиво. В других аулах переночевать с трудом напросишься, отказывают, дескать, ну тебя, еще бесов в избу наведешь, а тут к Сюмбуль отнеслись так, будто она не старьевщица, а ханская дочь.

Баня сняла усталость, рюмка водки приподняла настроение. Сюмбуль, сидя за столом, осторожно наблюдала за хозяйкой. Пришла к выводу: «Так-то ничего, красивая. Но чересчур, похоже, холодная. И в глазах – какая-то пустота. Движения вялые, заторможенные. Такому видному мужчине и жену бы подстать, чтобы пританцовывала, как игривая лошадка. Не любит его, что ли? Интересно, если бы на месте Гаухар была она, Сюмбуль, смогла бы жить с Самигуллиным? Фу, какие неуместные мысли в голову приходят! Гаухар же моложе, да, наверно, моложе…»

И когда легли спать, – для гостьи постелили на диване, – Сюмбуль никак не могла избавиться от мыслей о своем неловком положении. Заехать в Кустан ей и в голову не приходило. Самигуллин не знает, какое место в ее судьбе занимает этот аул. И его равнодушная жена не знает.

Встреча с Самигуллиным в степи побудила ее принять неожиданное решение. И она будто сбросила с души тяжкий груз, почувствовала облегчение, какое, наверно, испытывает кролик, выскользнувший из объятия удава. Сколько лет объезжала Кустан стороной, а тут вдруг взяла да и приехала.

Ее приезд в аул, может быть, стал для Самигуллина подтверждением того, что Всевышний, если решит дать что-то рабу своему, выставляет это на его пути. При встречах в райцентре взгляд Самигуллина каждый раз будто пронизывал Сюмбуль рентгеновскими лучами, проверял, не готова ли она к большему, чем мимоходный разговор. Случалось, что и волю рукам он пробовал дать, шутливо потискать ее. Кто для него Сюмбуль – трудно сказать, однако он для нее – единственный мужчина, перед которым она теряется и робеет, впадает в замешательство.

– Спокойной ночи! – сказал он вчера, погасив свет, и лба Сюмбуль коснулось его дыхание. – Приятных снов! – При этом его пальцы попрыгали, поплясали на бугорках ее грудей, прикрытых одеялом.

Сюмбуль напряглась. Что он, бессовестный, себе позволяет?!

– Спокойной ночи! – еле выговорила она ответно. Дрожь в голосе готова была выдать ее смущение, за занавеской лежала его жена, слышны были ее вздохи…

И вот теперь Сюмбуль идет рядом с ним в сельсовет.

– Минувшая ночь показалась мне бесконечной… – проговорил он, стараясь заглянуть в ее глаза.

– У меня мальчик нездоров… Оставила его с бабушкой, поэтому…

Договорить, что хотела сказать, ей опять помешала дрожь в голосе.

Когда вошли в кабинет Самигуллина, Сюмбуль почувствовала себя маленькой и беззащитной. На столе, накрытом зеленым сукном, – телефонный аппарат. Со стены, с портрета строго смотрит вождь. Ниже – полоска кумача, на котором плакатными буквами выведены странноватые слова: «Наша совесть измеряется совестью партии».

– Садись, – сказал Самигуллин, легонько подтолкнув ее к скамье у печки-голландки. – А то чересчур вырастешь…

– Ха! Вырасту, так… – Хотела ответить на шутку шуткой – не успела, очутилась в объятии Самигуллина. Жаркие губы впились в ее губы, сильные руки скользнули вниз, понуждая ее лечь на скамью.

– Ах! – То ли выкрикнула, то ли голос изменил ей, и только подумала: – Нет!..

Куда делись ее храбрость, гордость, неприступность? Почему оказалась под этим грузным, жадным, бесстыжим телом и как будто становится все меньше и меньше, бессильней, безвольней?

– Ой! – Воспользовавшись моментом, когда ее губы высвободились, она попыталась выкрикнуть еще что-то, а может быть, произнести: «Не думала, что так получится, не ожидала…».

– Не бойся… Дверь заперта…

– Вы-ы…

– Все, все…

Пока Сюмбуль лежала не в состоянии осознать, что с ней приключилось, размышляя, почему не оказала отчаянного сопротивления, Самигуллин, удовлетворив кобелиную похоть, поднялся, привел в порядок свою одежду, сходил к двери, отпер ее и сел за стол. Вон уже взял в руку телефонную трубку и, как ни в чем не бывало, кричит в нее:

– Алло! Коммутатор! Коммутатор! – Дескать, по просьбе Сюмбуль выходит на связь с райцентром.

Она же, сгорая со стыда, готовая провалиться в любую щель в полу, приподняла голову с голой скамьи и непослушными руками стянула на ноги задранный до пупка подол платья.

– Соедини-ка меня, чернобровая, с Темясом, – продолжал Самигуллин. Разговаривая с телефонисткой, подмигнул Сюмбуль. Мол, успокойся, пока ты со мной, нет причин для беспокойства.

 

 

*  *  *

 

В полдень Гаухар пришла пригласить на чай, Сюмбуль, не смея взглянуть ей в глаза, отказалась. Сослалась на ребятишек: все еще идут и идут с утилем. Да и ей самой надо скорей отправиться в обратный путь, засветло миновать Ирендыкский[2] перевал.

Достаточно уже набрала она утиля, можно бы и уехать, но привыкла нагружать телегу до предельной возможности. Иные ее сослуживцы месячный план едва вытягивают, а у нее всегда – перевыполнение. Неспроста уже пять лет ее фотопортрет не сходит с Доски почета конторы.

Наконец, все же тронулась в путь, направила лошадь, особо не торопя, на другой конец улицы, к выезду на большак.

Возле повозки увиваются ребятишки, для них и это – забава. Давешний нахаленок бежит впереди лошади, обернувшись, показывает Сюмбуль язык, мстит ей: не отдала воздушный шарик за его копейку.

– Би-би-бип! Задавлю! – шутливо предупреждает Сюмбуль.

А сорванец в ответ:

– Старьевщица, старьевщица, собирала кости, чуть не лопнула со злости!

– Вот я сейчас тебя поймаю! – грозит Сюмбуль, делая вид, будто намеревается спрыгнуть с телеги. Сама смеется, а в глазах стоят слезы. Из-за порывов ветра, что ли? Весенний ветер вызывает резь в глазах, оттого они и слезятся. Солнце в небе тоже смеется, но почему-то не может высушить их…

На крыльце сельсовета стоял он, Самигуллин. Шагнул, улыбаясь, навстречу.

– А я тоже собрался в путь, в райцентр…

– Вот как!.. – Не поняла Сюмбуль, то ли обрадовалась, то ли испугалась. – Что ж…

– Но я поеду по Сибайской дороге. В Туркменеве меня товарищи ждут, придется с ними…

– Конечно, конечно… – Прозвучавшая в ее голосе радость, кажется,

удивила Самгуллина. Посерьезнев, крикнул уже вслед:

– Зайди к нам, чаю попей! Гаухар самовар наготове держит.

– О нет! К вечеру буду дома, попью спокойно с матерью и сыном… Н-но, Савраска!

 

 

*  *  *

 

До выезда на большак оставалось миновать дом, с которым связаны тягостные воспоминания, отравлявшие жизнь Сюмбуль. Вон он, с желтыми ставнями и березой в палисаднике. Бэй[3], он же стоял на самом краю аула, а теперь улица продолжена. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, дети взрослеют, отселяются от родителей, построив новые дома.

Хотела проехать мимо проклятого дома, отвернувшись, но когда повозка поравнялась с ним, за спиной раздался голос, скрипучий, как поржавевшие дверные петли:

– Красок для шерсти у тебя не осталось?

– Осталось немно… – Обернувшись, Сюмбуль лишилаь дара речи. У ворот, опершись обеими руками о клюку, глядя на нее в упор, стояла старуха. Силы небесные! Она, хозяйка дома! И весь ее облик, включая перстенек, поблескивавший бирюзовым глазком на ее оттопыренном мизинце, будто утверждал: «Да, это я, я!»

Сюмбуль в растерянности даже не запомнила, как натянула вожжи, сошла с телеги, отыскала в сумке четыре пакетика с краской и положила на ладонь старухи:

– Больше нет, только эти остались.

– Сколько заплатить?

– Не надо… нисколько…

– Ты не изменилась, – проговорила старуха, а Сюмбуль в этом послышалось: «Я тебя сразу узнала». – Прошел слух: старьевщица приехала, звать – Сюмбуль, так, я и подумала, что это – ты. Имя у тебя редкое.

– Вроде бы Сюмбулей не так уж и мало…

Старуха издала звуки, похожие на смешок:

– Хи-хи! Я-то узнала бы тебя и среди многих… Как говорится, куда человек, туда и его борода, не отстает от него…

Под «бородой» в пословице подразумевается прошлое, старуха намекнула на грех, в котором повинна сама, может быть, более, чем Сюмбуль.

Но тут разговор прервала молодая женщина, подошла, ведя за руку девочку.

– Ой, вы уже уезжаете? Шарик бы нам воздушный…

– Нет шариков, кончились, – огорчилась Сюмбуль. – Отдавала за кости,

так живо разобрали. Вот сколько костей я набрала!

Девочка подергала подол матери:

– Мам, зачем тете кости?

– Сдаст их…

– А зачем?

– Из них рукояти для ножичков, пуговицы сделают.

– А еще что?

– Еще? Ну, костную муку.

– А зачем?

– Ах, замучила ты меня своими вопросами! В корм скота и птиц добавлять…

В другом месте, в другое время Сюмбуль вступила бы в разговор, подробней ответила на вопросы ребенка, но сейчас ей было не до этого. Старуха и не думала уходить. А ведь у Сюмбуль, когда вьезжала в Кустан, мелькали мысли, что она уже лежит в могильной нише.

Женщина с ребенком ушли ни с чем.

– Ты, оказывается, у Самигуллиных остановилась, – продолжила разговор старуха. – А в бабке Шарифе нужды теперь уже нет?

– Почему же… Просто с Самигуллиным я знакома, приезжает ведь в райцентр отчитываться по своим делам.

– Ты-то, хи-хи, знакома, а бедняжка-жена страдает дома…

– Мне до его жены дела нет!

Сюмбуль, занервничав, принялась перекладывать груз в телеге: мешки с костями – вниз, с тряпьем – наверх, остатки сена сгребла туда, где сядет.

– Ты замужем?

– Д-да…

– Врешь, небось.

– Почему я должна врать?

– Да какой же муж отпустит жену шляться по миру?

Молодая женщина вернулась, уже без ребенка.

– Продайте хоть петушка, что ли… А то дочка покоя мне не даст.

– Нет у меня ничего! Все, уезжаю! – закричала Сюмбуль и вспрыгнула на телегу.

Женщина испуганно отпрянула, опять ушла. А старуха вцепилась в подол Сюмбуль:

– Постой! Останься у меня на сегодня. Поговорим. Одиноко мне. Старика своего похоронила…

– Земля ему пухом!

Сидя в телеге, Сюмбуль почувствовала себя свободней, но не уехала сразу, неудобно прерывать разговор, не дослушав человека, тем более, если он делится горем.

– И сын не женился-таки, – продолжала старуха.

– Почему?

– А где нынче порядочную девушку найдешь? – Старуха ткнула клюкой в сторону нижнего конца улицы: – Вон, сестра Самигуллина, у которого ты переночевала, там живет, хотела сосватать ее, а сын: «На кой черт сдалась мне эта сисястая корова!» Удивляюсь: раньше мужчины любили грудастых женщин, а этот… Ну, ладно, давай, говорю, высватаем дочку прыкащика, состоятельные люди. Так он, каин, и ее срамит. Больно, говорит, нужен мне мешок костей! Худовата, конечно, но замужем родила бы, и мясо на костях наросло. Таки не согласился…

– Шарифа-инэй[4], я тороплюсь…

То ли не услышала это старуха, то ли прикинулась глухой – не отпускает подол:

– К слову сказать, ты заставила ребятишек всю землю вокруг перерыть. Никак, решила, чтобы больше костей в Кустане не осталось?

Опять намек на давний их грех? Слова старухи резнули Сюмбуль по сердцу, но она ответила, не подав виду, что поняла намек:

– Кости… Сколько их ни собирай, они опять появляются…

И тронула вожжи.

– Не задержишься, значит? Что ж, поезжай, силком тебя никто не держит. Только помни: понадобившийся однажды человек может понадобиться опять…

– Путнику, говорят, лучше быть в пути. Н-но, шагом марш, скотинушка!

Под колесами тяжело нагруженной телеги заскрипел гравий, в этом скрипе будто слились и голоса глиняных петушков, и звуки, издаваемые пищалками воздушных шариков, и обидные выкрики мальчишек, и голос старухи…

 

 

*  *  *

 

На большак Савраска вынесла телегу рысцой, но хватило ее энергии ненадолго, вскоре зауросила. Воз тяжелый, да к тому же в утробе кобылы – жеребенок. Быстро устала, хотя вчера вечером была накормлена овсом и довольно долго отдыхала.

А подъем на перевал с этой стороны долгий, вдобавок дорога плохая. Сотни родников, выбившись из недр Ирендыка, подмывают ее, оголили каменные россыпи. Если на подъеме сломается телега …

– Тьфу, тьфу! – Сюмбуль сплюнула. – Это не я подумала, шайтан подумал.

Переехав через речку, натянула вожжи, сошла с повозки. В народе это место называют Купеческой переправой. Раньше, еще до войны, Сюмбуль ездила с отцом в степную сторону, отец возил туда на продажу дрова либо чилиговые метлы, а поздней осенью – калину. Останавливались здесь, поили лошадь, кипятили себе чай. Много воды с тех пор утекло, а речка все та же, и галька на дне та же. Сюмбуль выгребла со дна горсть камешков, принялась разглядывать их, будто видит впервые. Они разноцветные – красные, желтые, зеленые, серые, черные, белые. Хоть ожерелье из них сделай и носи на шее. Однако, вынутые из воды, камешки начали подсыхать на ветерке, тускнеть, быстро гасла их веселая красота.

– Эх! – вздохнула Сюмбуль. Вот и она была весела, когда носила в душе чувство, похожее на любовь. Но это чувство, не успев разгореться, угасло, и душа опустела, как покинутое птичье гнездо. Теперь уж она не будет спешить в райцентр, надеясь, что там, может быть, встретится с Самигуллиным. И вообще – существует ли она, любовь? А может быть, она обманчива, как сияние камешков под водой?

Не довелось Сюмбуль испытать настоящую любовь, о какой говорят счастливые женщины и пишут в книгах. С отцом своего мальчика, Альбертика, она сошлась не по любви, а от тоски. Подтолкнули ее к этому и чувство вины перед первым, потерянным, ребеночком, и обида, нанесенная соседкой. Сюмбуль уже исполнилось тридцать, а чтобы удовлетворить материнский инстинкт, не было ребенка, которого она могла бы ласкать, прижимать к полному неистраченной нежности сердцу. А тут, как нарочно, у соседей родился мальчик. Зашла к ним как-то, полюбовалась младенцем, выхватила из колыбели, прижала к груди.

– Ах, как он пахнет!

Мать ребенка вскинулась, словно разъяренная львица, вырвала сына из ее рук.

– Хочешь ласкать, так роди сама!

Это неожиданное происшествие сильно уязвило Сюмбуль. Постояла некоторое время, застыв от обиды, выдавила из себя:

– Ладно, рожу!

И родила. Залучила соседа к себе на вечерок. Всего лишь на один вечерок. А теперь, свидетельствуя о последствиях этого вечерка, бегает ее Альбертик. Он и соседский сынок похожи друг на друга, как две капли воды…

Сюмбуль ополоснула лицо водой из речки, и настроение у нее приподнялось. Мысли, царапавшие сердце, колкие, как соринки в глазу, будто унесло течение. Сейчас главное для нее – благополучно довезти груз до места назначения. Как-никак, государственное имущество. Прежде по молодости, что ли, она не боялась его потерять, а теперь побаивается. Кроме всего прочего с этим грузом связан вопрос о покупке самоката для Альберта. Что ни увидит сын у соседского мальчика, просит то же самое. Сюмбуль старается, чтобы сын не чувствовал себя обделенным, был справно одет-обут и имел все, что есть у детей в полных семьях.

Только не все зависит от старания. Человек, как говорится, предполагает, а располагает Бог. В прошлом году ни с того ни с сего сдохла у них корова. Ну, причина какая-то, конечно, была, но ветеринар не смог ее определить. Как без коровы жить? Пришлось напрячься, хоть телкой в надежде на будущее обзавестись. А деньги на все – из одного, из ее кармана. Вернее, и попасть в карман не успевают. Деньги на самокат придётся, что называется, оторвать от себя, ходить в штопанных-перештопанных чулках…

Сюмбуль двинулась дальше, предавшись мыслям об этом, подталкивая телегу сзади. Но идти пришлось недолго. Савраска начала останавливаться, чем ближе к Ирендыку, тем чаще. Ах, скотинушка, и ей выпала нелегкая судьба. Хоть в упряжи ходит, природа берет свое, сколько уж раз ожеребилась! И прошлым летом крутилась возле председательского вороного жеребца, опять докрутилась. Ей бы гулять на воле, подзывая к себе ласковым ржанием жеребеночка, да где там! Рабочих лошадей не хватает, приходится запрягать жеребых кобыл.

Подталкивая телегу, Сюмбуль кинула взгляд на горицветы у обочины дороги. Вот и они по велению природы выбились чуть ли не из-под снега, раскрыли сияющие глаза, украсили мир в пору великого жизнетворения. Да не долог их век, быстро отцветут и увянут…

А кобыла, чувствовалось, тянет телегу из последних сил. Все же спасибо тебе, Саврасушка! Не осрамила хозяйку перед народом, вынесла ее из Кустана на рысях, грациозно изогнув шею, словно сказочный конь Дуль-дуль, впряженный в царскую карету.

Сюмбуль подталкивала телегу уже не рукой, а всем телом.

– Ну, скотинушка! Давай, умница моя! Поднимемся на перевал, а там уж под гору легче будет! – уговаривала она свою помощницу и, смахнув тыльной стороной руки пот со лба, вновь налегала на телегу. – О, Аллах, ради счастья моего Альбертика дай силу Савраске! Не оставь меня со всем этим грузом ночевать под открытым небом!

Толкала и толкала воз, уже не соображая, сколько прошла и сколько еще идти. Но вот Савраска встала окончательно. Постояла, опустив голову, пошатнулась, начала заваливаться набок, но как-то успела переступить с ноги на ногу, устояла. Сюмбуль бросилась к ней, развязала супонь, распрягла.

– Все! Приехали!..

Кинула перед лошадью остаток сена с телеги.

– Поешь, милая, отдохни…

 

 

*  *  *

 

Предоставив Савраске возможность отдохнуть, Сюмбуль огляделась. Неподалеку начинался березняк, за ним – каменистый склон, выше, куда ни глянь, – скалы. Рядышком – глубокая яма, окруженная березами, одна из них – старая, кривая, с изогнутым стволом, на изгиб можно сесть или даже прилечь, прислонившись к стволу, отдышаться. Присела. Как удобно! Сидеть и сидеть бы вот так, ни о чем не думая, в ласковых лучах солнца, под синим-синим небом. Устала. В мышцах отдается биение сердца, натруженные суставы ноют. Подремать, забыться… Как забылись рядом березы. Стоят белоствольные красавицы тихо-тихо, не шелохнутся… Хотя нет, они, оказывается, кружатся, устроили хоровод вокруг ямы и, более того, поют. Сюмбуль тоже встала в этот хоровод и запела песню, которую запомнила еще девчонкой, во время войны:

Алиляу-балиляу[5], пилят лес девчата.

Ловкими девчатами Башкирия богата.

Дружные напарницы, все они – ударницы,

Подсобят родной стране, покуда парни на войне…

 

Вдруг Сюмбуль поняла, что она не похожа на других девчат. Они все в белой одежде, а у нее и кирзовые сапоги, и телогрейка – черные. Нехорошо, своим видом портит хоровод.

Кинулась прочь, а сзади – голос Шарифы-инэй:

– Постой-ка! Какая ты быстрая! Еле тебя догнала.

– Зачем?

– Зачем да зачем! Забыла, что у меня оставила?

– А-а… Перстенек? – Сюмбуль склонилась, чтобы взглянуть на перстенек с блескучим глазком на мизинце старухи, однако вместо перстенька увидела на ее руках … ребеночка.

– Зачем ты принесла ребенка сюда?

 – Покорми его!

Сюмбуль привычным движением ощупала груди: есть ли у нее молоко?

– Живей! – подторопила ее старуха. – За нами ведь гонятся…

– Давай! – Сюмбуль выхватила младенца из рук старухи и растерялась: глаза ребенка сияли, как горицветы. Нет, это были настоящие горицветы. Но разбираться в этом странном обстоятельстве было некогда. – Деточка моя, доченька!.. – умилилась Сюмбуль и приложила малышку к груди.

Ребенок зачмокал. Тут же и из другой груди заструилось молоко. Натекло на землю, образовалась лужица. Старуха принялась пить молоко из нее, зачерпывая ладонью.

– Ты что, инэй, делаешь? – удивилась Сюмбуль.

– Очищаюсь.

– От чего?

– Как это от чего? Думаешь, увезла косточки ребенка в своей телеге, так и греха на нас нет? Пей и ты. Очистись. Мы же ребенка вдвоем убили!

– Но он ведь жив. Вот он! Вот!

– Где? – Старуха хихикнула, обнажив беззубые десны. – Где ты его видишь?

Сюмбуль глянула на руки, на которых только что держала ребенка, а они пусты. Лишь глазок подаренного ей отцом перстенька светится на пальце.

– Ах!

Вздрогнув от собственного вскрика, Сюмбуль открыла глаза. Слава богу,

оказывается, это был всего лишь сон.

Посмотрела вверх: оттуда, должно быть, из сломанной ветром ветки капал березовый сок. Уже основательно намокли ее плечо и грудь…

Перевела взгляд на Савраску. Кобыла спокойно пережевывала сено. Телега и груз на месте. Только солнце заметно склонилось к закату.

Со стороны еще не успевшего распустить листву леса порыв ветра донес давно знакомый ей запах. Он, этот запах, наверно, рождается в чреве земли, а потом исходит от горицветов. Да-да, от выбившихся из земли первыми цветов. Сюмбуль запомнилось, что такой же запах исходил от только что расставшегося с материнским чревом ребенка. А может быть, ей это причудилось.

Своего закопанного в Кустане ребенка она не видела. Единственное, что свидетельствует о его рождении, – застрявший в памяти запах.

Сон – и есть сон, что только в нем не привидится. Однако приснившийся неожиданно он, в котором смешались реальность и бред, всколыхнул запертые в глубине памяти воспоминания и, словно туча, вдруг наплывшая на ясное небо, вселил в сердце смутное беспокойство.

 

…До Кустана тогда Сюмбуль дошла, запозднившись. Аул уже спал. Только в самом крайнем доме горел свет. Сюмбуль несмело постучала в светящееся окно.

– Кто там? – послышался изнутри слегка надтреснутый женский голос, пробудивший надежду: наверно, пожалеет, впустит.

– Инэй, меня зовут Сюмбуль, пусти, пожалуйста, переночевать!

– Ты одна?

– Одна.

Пожилая женщина, увидев усталую девушку, в самом деле, пожалела ее, быстренько приготовила чай. За чаем пожаловалась на свою судьбу: старик ее в армии, но не на фронте, а на лесоповале. Зачем человека призывать в армию, если он и так мог бы валить лес? Единственного сына отправили в Магнитку, в ФЗО. Аллах поскупился, не дал ей еще и дочку. Будь дочка примерно такого же возраста, в каком Сюмбуль, не страдала бы тетушка Шарифа от одиночества.

Сюмбуль, в свою очередь, рассказала о себе. Она у отца с матерью тоже одна. Отец был на фронте, но недавно матери прислали извещение, что он пропал без вести. Мать и так еле ходила, хворая, теперь вовсе слегла. Сюмбуль семь месяцев назад послали кашеварить к лесорубам, пообещали – временно, пока найдут подходящую женщину, да и забыли о своем обещании. Мать, получив извещение об отце, написала заявление в сельсовет с просьбой войти в ее положение, вернуть дочь. И вот Сюмбуль идет домой. Завтра к вечеру будет рядом с матерью.

Если бы события этой ночью и дальше развивались так же спокойно, Шарифа с девушкой, поворковав за чаем, тут же заснули бы. Они уже устроились на нарах, приготовились ко сну, однако спокойствие нарушила кошка: скатилась, как мяч, с печки и, издав неестественное горловое мяуканье, запрыгнула на хозяйку.

– Уй, чтоб тебя!.. – ругнула ее тетушка Шарифа, откинула к порогу и пояснила: – Зимой приблудилась откуда-то, принялась царапать мою дверь, было морозно, я ее пожалела, впустила, так она и прижилась, да, оказалось, не одна. Похоже, собралась окотиться…

 Сюмбуль и слышала, и не слышала ее. Натруженные в пути ноги будто одеревенели, тяжелые веки сами собой сомкнулись, лишь смутно почувствовала, засыпая, что кошка забралась к ее ногам. А спустя некоторое время то ли резкая боль в пояснице разбудила ее, то ли вскрик хозяйки:

– Ах ты, пакостница!..

Открыла глаза, видит в слабом свете семилинейной лампы: хозяйка стоит у ее изножья с печными щипцами в руке.

– Что ты, инэй, делаешь? – Сюмбуль приподнялась в испуге.

– Осторожно, не испачкайся, эта поганка окотилась около тебя!

– Ой! – Сюмбуль брезгливо отодвинулась в сторонку.

– Сядь, сядь. Еще два только остались… – Тетушка Шарифа ухватила щипцами шевелившийся в постели мокрый комочек, кинула в помойное ведро у двери. – Хотела оставить одного, да ну их всех! – И последнего котенка отправила в то же ведро с помоями. Затем выдернула из-под Сюмбули испачканную кошкой холстину.

– Ох!– Сюмбуль изогнулась от приступа боли. – Уй-й-й…

– Ты что, испугалась, что ли?

– Больно! Живот болит… Поясница…

– Натрудила, должно быть. Двести километров пешком прошла, нешуточное дело. Да и погода сейчас вон какая стоит – может, простужена вся… Охо-хо, и сынок мой, наверно, мается у чужих порогов… В твоем возрасте не лес валить – в куклы бы играть…

– Ай, умру!

Хозяйка, уже собравшаяся погасить лампу и залезть под свое одеяло, приостановилась.

– Не отпускает боль? Дай-ка я, помолясь, смажу тебе поясницу топленым маслом и потру… Бисмиллахи рахмани-рахим…

Но притронувшись к оголеному телу Сюмбуль, отдернула руку, будто обжегшись.

– Бэй, ты, никак, тяжелая? Надо было сразу сказать.

– Что… сказать?

– Что беременна.

– Я беременна?!

– Атак-атак, спрашивает у меня! Ухажер у тебя был?

– Нет.

 – Девушки просто так не беременеют. Переспала с кем-нибудь?

– Нет! Нет!

– Или набросился кто?

– Семь месяцев назад… там, в лесу… он… – Сюмбуль ткнулась лицом в подушку, зарыдала.

– Снасильничал, значит…

– Ых! Как мне, инэй, теперь жить, что делать?

– Ахти! Вот и пускай вас переночевать!

Шарифа зачем-то быстренько оделась.

– Потерпи, я сейчас…

Ушла, может быть, во двор по нужде.

Сюмбуль, не помня себя от боли, исходя криком, заметалась на нарах.

Металась, металась и упала с нар на пол. И пол, и печку у основания испачкала кровью.

– Мама! Мамочка, умираю! Мама-а-а!..

Вдруг в ноздри ей ударил какой-то незнакомый… в то же время вроде бы знакомый запах. Показалось, что ли, – запахло горицветами?

– Уй-й-й… – простонала она и затихла.

Последнее, что запомнилось ей перед тем, как потеряла сознание, – этот запах.

 

 

*  *  *

 

– Девонька, открой глаза! Ты жива? Если умрешь, пропала моя головушка! Кто мне поверит, что ты сама выкинула ребенка? Девонька, Сюмбуль, ради счастья моего сыночка открой глаза!

– Пить…

– А? Нельзя тебе пока пить. Только губы смочу….

– Где я?

– Атак, у меня, у тетушки Шарифы.

– Почему … я здесь?

– Так… сама же пришла. И ребеночка недоношенного выродила.

– Ребеночка?

– Ну да. Вон он лежит. Чуть больше котенка. Девочка…

– Неправда! – В полубессознательном состоянии Сюмбуль начала расшвыривать лежавшие около нее тряпки. – Не нужна мне девочка! Выбрось! Я сама – девочка! Мама!..

– Ай, беда за бедой на мою голову! Это же ребенок, дочка твоя!

Отчего хозяйка кричит, кому – Сюмбуль не поняла, опять впала в беспамятство.

 

 

*  *  *

 

Первой мыслью, когда очнулась, было: хорошо выспалась. Но почему темно? Лишь из печи выбивается свет, и хозяйка сидит перед нею, пригорюнившись.

– Инэй…

Тетушка Шарифа, вздрогнув, вскочила на ноги.

– Ты…

– Что случилось, инэй?

– Думала, умрешь, испугала ты меня. Законы ведь нынче суровые, пришлось бы отвечать мне… Будь я проклята, коль еще кого-нибудь впущу к себе и коль пожалуюсь Всевышнему, что нет у меня дочки!..

Сюмбуль с трудом приподнялась, села. Голова закружилась. Почувствовала слабость во всем теле и острый приступ голода.

– Я есть хочу!

– Погоди, суп сварю. Приберегала в леднике кусочек мяса на случай, если сынок приедет.

– А почему занавески задернуты? Сейчас ночь или…

– Уй-й-й… – Хозяйка вдруг заплакала. – Жизнь висела на волоске, а ты про занавески…

– А… – Хотела Сюмбуль спросить, с чего хозяйка так расстроилась, но что-то сдержало ее, не спросила. Тетушка Шарифа такая добрая, милая. Хотя… Вспомнила вдруг, как она хватала щипцами котят и бросала в помойное ведро. По спине Сюмбуль побежали мурашки. Сознание прояснилось, и тут же вспомнилось еще, как сама металась на окровавленном полу. Испуганно вскрикнула:

– Инэй!

Ее вскрик, кажется, не удивил хозяйку.

– Забудь! – сказала она, вытерев подолом слезы, и кивнула на помойное ведро, в котором утопила котят: – Все ушло туда. Я закопала все на огороде. Забудь. Никто ничего не видел…

– Инэй!

– Ай, детка… Приняли мы грех на душу, да что было делать?.. На-ка, выпей травяного чаю, успокойся. – Хозяйка протянула чашку, из которой пахнуло душицей, именуемой в народе матрешкой, и, должно быть, заметив, что Сюмбуль уставилась на перстенек, блеснувший глазком на ее костлявом мизинце, пояснила: – Я нашла его в щели, когда подтирала пол. Кто-то обронил или он… твой?

– Был мой, отец мне его подарил, пусть станет твоим…

Сюмбуль пригубила жидкость, названную чаем, затем глоток за глотком выпила всю вместе с накапавшими в чашку слезами.

– Ну, ладно, – сказала тетушка Шарифа. Голос у нее потеплел. – Поживешь у меня два дня, окрепнешь. В вашу сторону, я слышала, пойдет обоз, договорюсь, чтобы взяли тебя с собой…

 

 

*  *  *

 

Под впечатлением от только что приснившегося сна и нахлынувших воспоминаний Сюмбуль вновь взглянула на свою повозку, и пришла ей в голову мысль: не свалить ли весь груз в эту яму? Соорудит сверху пирамиду из камней, как делали это в древности дервиши, похоронит и свой дурной сон, и терзающие душу воспоминания. Старуха Шарифа сильно сдала, долго не протянет, унесет с собой в могилу их тайну, и ничто уже не будет напоминать о той ночи в Кустане…

Подумала так и ужаснулась. Господи, она желает смерти человеку, которому должна быть благодарна за спасение от позора, возможно, даже от гибели!

– Тьфу, тьфу! Прости и помилуй меня, Вседержитель! – пробормотала Сюмбуль, постояв некоторое время в раздумье между телегой и ямой, куда собралась было свалить груз. Экий вздор пришел ей в голову! У этого груза есть свое назначение, свое место в народном хозяйстве, не зря же государство тратит средства на сбор утиля…

Тем временем насытившаяся лошадь напомнила о себе, фыркнула. Сюмбуль направилась к ней, мимоходом глянула на куртинку горицветов, и в ее памяти вдруг всплыли слова песни, которую, бывало, пела мать:

Недолог срок цветенья горицвета:

Расцвел и, глядь, уже осыпал цвет.

Ах, счастье, где ты? Нет и нет ответа

И даже слез, чтоб выплакаться, нет…

Да, и у Сюмбуль давно уж нет слез, иссякли. Может быть, на лесозаготовках после нападения насильника или после той ужасной ночи, когда потеряла ребенка. И только сегодня глаза опять затуманились. Наверно, сказывается весна. Но ничего, все наладится, лишь бы Савраска не подвела. А она вроде взбодрилась.

Сюмбуль решительно надела на шею Савраски хомут, ввела ее в оглобли, запрягла. Солнцу до заката еще оставалось опуститься на длину вожжей, по холодку, пожалуй, доберутся до дому засветло.

– Н-но, скотинушка!

Тяжело нагруженная повозка, заскрежетав колесами, двинулась по каменистой, залитой грязью дороге. У Сюмбуль теперь было лишь одно желание: поскорей одолеть перевал, доставить груз на склад. Сдаст его благополучно – будет у сына самокат.

Сюмбуль пошагала рядом с повозкой, с трудом отрывая сапоги от липкой грязи. Если бы кто-нибудь наблюдал за ней со стороны, не смог бы определенно сказать, она подталкивает телегу или телега тащит ее за собой…




[1] Нух – имя библейского патриарха Ноя у мусульман.


[2] Ирендык – одна из знаковых вершин Урала, фигурирующая во многих башкирских народных песнях и сказаниях.


[3] Бэй (а также «атак») – возгласы, выражающие удивление.


[4] Инэй – обращение к пожилой женщине (бабушка).


[5] Эти слова не имеют определенного смысла, лишь задают лад песне, как, например, «ай-люли» в русских песнях.




Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


PA195822.JPG
18 октября в Художественном музее им. М.В. Нестерова состоялась торжественная презентация альбома-каталога "Арт Уфа - 2015", созданный на грант главы Республики Башкортостан Рустема Хамитова. Автор-составитель каталога , искусствовед, заместитель директора БГХМ им. М.В. Нестерова по науке Светлана Игнатенко. Редакция журнала "Бельские просторы", чьи статьи были использованы при работе надо каталогом, была тоже награждена этой уникальной книгой.


Редакция журнала "Бельские просторы" встретилась в уютном здании ДДЮТ города Туймазы с учителями и библиотекарями района.
в Туймазах групповая.jpg
Салават Вахитов покоряет публику:
PA135875.JPG
Сергей Бекасов перехватывает инициативу:
PA135934.JPG
Ответное слово:
PA135872.JPG
И, конечно, автографы:
PA135947.JPG
Ну танцы, танцы, танцы...
PA135861.JPG
PA135842.JPG
PA135826.JPG
 

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.