Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Три абзаца от Савельева

Привет, я Игорь Савельев. Каждую неделю на сайте «Бельских просторов» я буду отпускать комментарии по событиям литературного процесса. Надеюсь, со временем ко мне присоединятся мои молодые коллеги, хотя я и сам еще не очень стар.

По-настоящему серьезных и значимых литературных журналов так мало, что не удивительно, что все они наблюдают друг за другом с пристальным интересом. Условный приз за креатив этой осени может получить «Октябрь», презентовавший неделю назад сдвоенный российско-китайский номер. Оказывается, главный литературный журнал Китая тоже носит название «Октябрь» («Шиюэ»), он основан в 1978 году после т.н. «Культурной революции», то есть он сильно младше российского собрата, но тиражи, конечно, не сравнить. Вот «Октябри» и выпустили совместный номер, где напечатали многих заметных российских (Роман Сенчин, Евгений Попов, Валерий Попов, Александр Кабаков) и китайских писателей. Интересно, что происходит это на фоне ситуации, которая встревожила многих: власти Москвы выселили «Октябрь» из помещения, которое он занимал лет семьдесят. Несведущий человек скажет – ну, подумаешь, редакция переехала. Только, по-моему, переезжать было некуда (новый адрес журнала на сайте не значится, не исключаю, что его делают теперь дистанционно, «на коленке»), а во-вторых – потеря литературным журналом помещения в центре Москвы – трагедия, которая всегда рассматривалась в литературной среде практически как «смерть журнала».

 

Об этой опасности заговорили не в 90-е, которые принято называть «лихими» (и именно тогда журналы переживали обвал тиражей и обнищание), а в относительно сытые нулевые. Тогда-то, насытившись нефтедолларами, власть и обратила внимание, что «золотые» помещения в центре занимает такая непонятная бизнесменам и чиновникам культура, как толстые журналы, да еще и мало платит за это. Когда-то журналам установили льготные арендные ставки. Сейчас трудно вспомнить, для кого прозвенел первый звоночек лет десять назад. Кажется, для «Нового мира»: его здание, принятое на баланс еще Твардовским в конце 60-х, парадоксально оказалось бесхозным. Поскольку всё постсоветское время федеральный центр и московские городские власти не могли договориться – кому из них оно принадлежит, «Новый мир» подождал и тихонько выиграл арбитражный суд как «добросовестный арендатор бесхозного помещения на протяжении более 15 лет». Тут-то власти очнулись, сломали решение суда и заговорили о выселении «Нового мира». Помню, что именитые писатели подписывали какие-то петиции, и выселение удалось отменить. Сегодня «Новый мир» работает по прежнему адресу, но, естественно, без серьезных гарантий.

 

Тогда, объясняя, почему толстый журнал такой значимости не может делаться на дому или сидеть в каком-нибудь коворкинге на окраине, писатели объясняли: а место встреч литераторов, место, куда могут придти авторы из провинции?.. А уникальный архив?.. Библиотека?.. Прямо говорилось – стоит выселить такой журнал из «культурной среды» московского центра – и он умрет. Но оказалось, что, во-первых, эти аргументы чаще всего – пустой звук для чиновников, а во-вторых, толстые журналы более живучи, чем думалось даже их редакторам. В последние несколько лет тихо-тихо лишились помещений несколько журналов. Сначала из «Дома Ростовых» на Поварской попросили «Дружбу народов»: в 2012 году на эту тему было много публикаций в СМИ. Потом – уже совсем тихо – с Большой Садовой съехало «Знамя». Так тихо, что об этом даже мало кто знает из авторов, нечасто бывающих в редакции (теперь она сидит в Воротниковском переулке). Потом – эта история с «Октябрем», тоже окруженная странным молчанием: для всего литсообщества стала сюрпризом большая статья об этом – «Октябрь стерли ластиком»: ее опубликовал Павел Басинский в «Российской газете» https://rg.ru/2017/05/29/reg-cfo/basinskij-s-kulturnoj-karty-moskvy-nezametno-ischez-zhurnal-oktiabr.html. Сами сотрудники «Октября» ничего об этом не заявляли и довольно долго воздерживались от комментариев даже после выхода этой статьи.

 

Оказалось, однако, что продолжают выходить и «Октябрь», и «Знамя», и «Дружба народов», ничего не растеряв. Я не веду к мысли, что риторика «переезд равен смерти» оказалась неправдой. Я радуюсь тому, что запас прочности у толстых журналов остается большим. Они пережили и катастрофу с подпиской в 90-е, катастрофу с потерей массового читателя и тиражей, сейчас переживают период потери советских же помещений, но не сдаются. Но сколько испытаний им еще предстоит?    



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
1 (10).jpg
1 (10).jpg
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009)
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009) Молодые художники Уфы
Мост через р. Белая
Мост через р. Белая
Зимний вечер (1983)
Зимний вечер (1983) Константин Головченко

Публикации
Сафронова Елена Валентиновна (http://magazines.russ.ru/authors/s/safronova/) родилась в 1973 г. Живет в Рязани. Окончила Историко-архивный институт Российского государственного гуманитарного университета в Москве. Прозаик, критик, постоянный автор "толстых" литературных журналов. Член Союза российских писателей,  Союза Писателей Москвы и Союза журналистов России.

Книги и прилавки. О книге "Новые имена в поэзии"

№ 7 (224), Июль, 2017

Новые имена в поэзии / Составитель Елена Лапшина. – Москва : Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ, 2011. – 248 с.

С тех пор как я затеяла рубрику «Книги и прилавки», мне встретилось уже несколько будничных чудес в виде неожиданной покупки книг.

Недавнее чудо настигло меня в Липецке на Проспекте Победы, в одном из филиалов региональной книготорговой сети «Книжный клуб 36.6». По вывеске покупатели «от сохи» частенько путают книжный магазин с аптекой.

Название сети и каждой из её точек (всего их в Липецке восемь) очевидно взывает к ЗАО «Книжный клуб 36.6». Он позиционирует себя как «национальный книжный дистрибьютор», существующий с 1995 года, работающий по всему русскоязычному пространству, покрывающий все сегменты книжного рынка, а также имеющий собственные издательства «ПРОЗАиК» и «Книжный клуб 36.6». Но в магазинах «этой марки» продаётся не только продукция своих издательств.

Однако не во всех регионах России существуют магазины «Книжного клуба 36.6». Может быть, это не только от дистрибьютора, но и от принимающих – либо не принимающих – сторон зависит. В Москве они, конечно же, есть – лишний раз убеждают библиофила, что Москва – это не Россия.

«Липецку повезло», – подумала я, посетив магазин на Проспекте Победы и сделав две ошеломительные покупки.

Ещё до покупок меня ошеломило то, что в магазине существует специальный отдел книг по сниженным ценам. Это небольшая комната, где книги стоят на полках и лежат на столах. Цены подписаны карандашом на третьей странице обложки и снижены радикально. Изначальная цена уже ушла в вечность, но здравый смысл радостно вопиет о дешевизне. К примеру, дамский детектив в мягкой обложке стоил 30 рублей (красная цена! А их продают обычно за 100, а то и 200).

Потратив всего 51 рубль, я купила в «Книжном клубе 36.6» книгу «Новые имена в поэзии» – издание Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ 2011 года, осуществлённое при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России». Это сборник стихов поэтов – участников Десятого Форума молодых писателей России в 2010 году.

Ну, разве можно объяснить простыми материальными причинами появление в провинциальном книжном магазине практически элитарной книги – стихов современных молодых поэтов?.. Правда, она была единственной, и я её купила. Вопрос, долго ли он там пролежал, какова была стартовая цена, и сколько раз её снижали, продавцам задавать постеснялась.

О второй покупке расскажу в следующем обзоре.

Аннотация называет сборник с несколько казённым именем «первым», но – смотря как считать. Для Фонда СЭИП это издание явно не первое. Как только начались Форумы молодых писателей в Липках, так по их следам стали выпускаться сборники лучших произведений участников. Книги назывались так же бюрократически – «Новые писатели – год», но содержание их было много интересней названия. Сборники были толстые, с дизайнерскими обложками, и вмещали все жанры, кроме скучного, как сформулировал ещё Вольтер: прозу, поэзию, критику и эссе, пьесы и юмористику.

Также раз в год выходило отдельной книгой избранное из журнала молодых писателей, учреждённого Фондом СЭИП, «Пролог». На твёрдых обложках избранного из «Пролога» непременно обыгрывался логотип «Молодая литература России» – то ли бойкий птенчик, то ли заострённое перо на ножках.

Этот же птенчик «добежал» до фронтисписа сборника «Новые имена в поэзии», демонстрируя родство тех и этих начинаний. Так что упоминание о «первости», скорее всего, означает начало издания Фондом СЭИП межавторских жанровых сборников. Зачин взяли с поэзии. Это символично.

Есть некий символизм и в том, что книга, изданная семь лет назад тиражом 1000 экземпляров – не таким и значительным, хотя по нашим временам солидным, – не разошлась вся по авторам, литературной тусовке, презентациям, отчётным мероприятиям и библиотекам, а оказалась неисповедимыми путями в Липецке, на прилавке книжного супермаркета «Издания по сниженным ценам». Это похоже на вхождение в историю.

Дизайн обложки сборника разрабатывает (и даже эксплуатирует без меры) тезис «молодо-зелено»: сочетание оттенков зелёного, древесных ветвей, фрагмента речного пейзажа, чёрного силуэта уличного ретро-фонаря и фисташковых софитов либо прожекторов, растопыренной лимонно-зелёной пятерни, а на переднем плане, прямо над названием, – три яблока – тоже зелёное, оранжевое и красное. Намешано, конечно, многовато всего, чтобы охарактеризовать обложку как изысканную, но, может быть, это намёк на молодой максимализм?..

В книге собраны стихи двадцати трёх авторов. Это Григорий Аросев, Игорь Белов, Инна Домрачева, Наталия Елизарова, Владимир Зуев, Евгений Коновалов, Елизавета Мартынова, Марина Матвеева, Евгений Никитин, Дмитрий Румянцев, Айгерим Тажи, Виктория Чембарцева и другие. Представляли поэты Россию «от Москвы до самых до окраин», а также страны СНГ. Сегодня большинство авторов сборника сделали литературную «карьеру», а в 2011 году руководители семинаров писали предисловия к их подборкам, представляя своих питомцев, стараясь то растолковать их поэтическую методу, то заинтересовать читателя знакомством с творчеством «новых имён». Сегодня эта ретроспектива читается местами увлекательно, а местами – наивно или упрощённо.

Скажем, Андрей Арьев начинает разговор о стихах Григория Аросева с рассуждений о внятности поэтического слова: «…поэзия часто “непонятнаˮ и настаивает на своей “непонятностиˮ априори. “Непонятностьˮ Григория Аросева другого рода: непонятность выражения принципиально отодвинута на задворки непонятностью содержания. Просодически его поэзия вполне традиционна и никаких загадок в этом плане не таит. Загадочны в ней те вопросы, которые ставит перед человеком его частное, отдельное от других существование». Один из подобных вопросов сформулировал некогда Иосиф Бродский: «Что нужно для чуда?» Сделав вопрос эпиграфом к своим стихам, Аросев ответил нобелианту:

Взгляд, полный боли, раздумий и неги,

предположенья о форме омеги,

радость от мыслей о солнечной альфе,

повиновенье эоловой арфе,

мысли о ломком, цветы в синей вазе,

ясность в хрустально-несказанной фразе,

нежность в руках, а в поступках торнадо –

вот, что для счастья безмолвного надо.

Просодия здесь шаблонная, да и загадка невелика – точнее, автор спешит дать на неё ответ. Семантически «счастье безмолвное» не «чудо», но для поэта они равнозначны. А я отвечаю Бродскому настоящим обзором: чудо – это где-нибудь в глубинке купить томик хорошей поэзии.

Загадочнее и сложнее другое стихотворение Аросева, которое Арьев выбрал иллюстрацией к тезису: «…всякий его стихотворный сюжет имеет это неожиданное разрешение, сдвигая с места глыбы застывших смыслов». Оно называется поговоркой «У моря погоды» и нещадно «склоняет» её на протяжении четырёх восьмистиший:

Ждать неизвестно чего можно очень долго,

можно терпеть от рожденья до смерти, но

будет у женщины архетипичной челка,

ежели ею самою так решено.

В каждом есть что-то от Бога и Квазимодо,

Каждый одним козыряет, другое скрыв.

Мы ж посидим, подождем у моря погоды,

камешки в воду бросая, в томный прилив.

Аросев, точно медитируя, повторяет с незначительными вариациями фразу про ожидание у моря погоды: «Мы ж посидим, подождем у моря водички», «Мы ж посидим, подождем погоды у моря», – что Арьев совершенно справедливо называет констатацией заведомой бессмыслицы жизни. Читатель уже убаюкан его повторами и проникся сонным и бессмысленным существованием, которое даже стихи не красят – и «раскрасить» не способны!, – и вдруг поэт обманывает всех, и своего виртуального неназванного собеседника-слушателя-спутника на морском берегу, и размякшего читателя бесконечного стихотворения. Да как!

Ждать – это значит, лишать себя доли свободы.

Мы будем вместе, молча смотреть на гладь

моря, и ожидать у него погоды.

Или не будем у моря погоды ждать.

Аросевский «разрыв шаблона» Арьев определяет лестно: «Поэзия, преодолевшая разделение на «авангардную» и «традиционную». Можно и короче: поэзия.

Соотношение традиционного и новаторского в поэзии молодых авторов становится сквозной темой Андрея Арьева, который выступает в этом сборнике наставником нескольких форумчан. Впрочем, на нём заостряет внимание не только Арьев. Дело не только в разнице возрастов ведущих семинаров и их участников – просто всякая эпоха в поэзии характеризуется тем, что новое поколение ищет новые формы, а наше время – ещё и тем, что «старых» форм, образцов для подражания, очень много и среди них молодым предстоит выбрать и не ошибиться.

Один из таких образцов упоминает Арьев, анализируя стихи Игоря Белова:

«Пример Игоря Белова говорит об изменении общей структуры русского поэтического языка и… поэтического видения в конце ХХ – начале ХХI века. Инерция упрощённой просодии лирики советской поры, следовавшей накатанной квазипушкинской традиции регулярных размеров с упорядоченной неакцентированной рифмовкой, была преодолена самым ярким образом в поэзии Иосифа Бродского, которой во многом наследует Игорь Белов». Но, честно говоря, стихи Белова больше наследуют именно советской лирике с её «квазипушкинской» структурой (только думается, что не она здесь главная, а мелодика стиха, героика советской поэзии и жёсткие темы, так любезные Белову, среди которых доминирует война), порой буквально, на уровне центона:

Табачным дымом воздух перекрыв,

мы выпьем, и мгновенно станет ближе

далекий обоюдоостров Крым,

герой бездарных санаторных книжек.

Расстреляйте меня, если это хлёсткое сравнение – не тень строк Галича: «Родившийся в рубашке человек,  / мечта горластых повивальных бабок». Кстати, именно это стихотворение (из цикла «Стихи о вине и глинтвейне»), как и у Галича, пророческое:

Прихлопнуты газетной полосой,

отчаливают в прошлое до завтра

донецкий гопник, девушка с косой,

бандеровец с лицом ихтиозавра,

и, как в немом от ужаса кино,

с пробоинами в корпусе минфина,

полями ржи на золотое дно,

подняв волну, уходит Украина.

Игорь Белов написал это до 2010 года. Накликал? Заглянул в будущее? Или оживил мрачными чарами сильного поэтического слова собственные милитаристские фантазии?.. Но сегодня читать жутко. Поэтому побыстрее переворачиваешь страницу – а там новый привет от «лирики советской поры»:

Тонет смерть в полусладком вине.

Наши дни по канистрам разлиты.

На войне этой как на войне

мы уже не однажды убиты.

Календарный листок догорел.

Кружит бабочка-ночь по окопам.

В подвернувшемся школьном дворе

мы стоим, как под Колпино, скопом.

Александр Межиров аплодирует из гроба.

Наследие советской не только поэзии, но и жизни, образа мыслей, а также тяжкого периода его, образа мыслей, распада составляет значительную, абы не большую часть подборки Белова. Тут и «Радио Свобода», ставшее названием стихотворения, и Нестор Махно с портрета, говорящий с автором, как Ленин с фотокарточки с Маяковским, и песня о двух мирах, и сабельный поход, но в него отправляется не молодость, а совесть. И едва ли не девиз Белова:

Как зашагает музыка по трупам,

шарахнув в развороченный висок,

мы выйдем в вестибюль ночного клуба,

где прошлое меня сбивает с ног.

Ночной клуб – яркий признак современности, но в его вестибюле не что иное, как прошлое (советское и досоветское, поры Гражданской войны) сбивает с ног лирического героя нашего жестоко-лиричного автора. А что написано в стихах, не вырубишь топором.

«Новое время приносит с собой ощущение “чистого листаˮ и убеждение, что человек, равный в письме самому себе, и есть художественное событие. При этом часто упускают из виду, что поэтическая форма каменеет в каноне и неохотно впускает нового обитателя…», – пишет Михаил Айзенберг об Инне Домрачевой. Но эта беда, по мнению критика, Домрачевой не грозит: «…удача часто сопутствует автору, когда его голосовой поток сталкивается с необычной формой и меняется по воле такой формы – включается в нее; включает ее в себя».

По мне, необычных стиховых форм у Домрачевой немного: она прибегает к испытанным, видоизменяя их «под себя». Скажем, а-ля фольклорной:

Это даже не то, что печаль светла –

Это просто стоит скала,

И из ссадины медом течет смола,

Из кедровой сосны ствола.

Это кровь горит, говорит янтарь –

Мухолов, и лукав, и карь.

Замороженный круг молока – январь –

На прилавке лежит, как встарь.

А-ля хайку:

А ведь любимый –

Это причастие.

Грамматически.

И, наконец, «затёртой» нынешними стихотворцами центонной. Ведь всё уже сказано до нас, и отлично сказано, так что же делать – пристыженно молчать или искать иные словеса? А зачем? Не пропадать же добру! – словно свидетельствует Инна Домрачева в стихах, которые в сборник попали без названия, а позже стали фигурировать в сети как «Вариации на тему центона»:

Она придёт, она не спросит

Ни у менад, ни у харит.

Собака лает – ветер носит –

Звезда с звездою говорит.

Я тоже, кажется, менада,

И строю замки на песке,

Когда последняя граната

Занесена в моей руке.

В глазах другого человека

Стоит египетская мгла.

Ночь, улица, фонарь, аптека, –

Я список кораблей прочла...

Центонами сейчас никого не удивишь, но они бывают скучными, бывают безвкусными, бывают притянутыми за уши (как, возможно, моя аналогия строки Игоря Белова с цитатой из «Горестной оды счастливому человеку» Галича). У Домрачевой – феерический центон! Начинающих поэтов по нему учить. Без иронии говорю. Но… мы никуда не деваемся от наследования «новых имён» старым ИМЕНИЩАМ.

Отмечу, что Инна Домрачева – резидент поэтического товарищества «Сибирский тракт», созданного в 2008 году на Урале несколькими авторами. К этой же группе поэтов принадлежат или принадлежали ещё несколько авторов сборника: Владимир Зуев, Евгений Коновалов, Алена Каримова. Но только у Домрачевой в авторской справке сделана оговорка об участии в «СТ». Авторы же предисловий не касаются «профсоюзов», в которых состоят молодые литераторы, и пишут о них сугубо индивидуально. И это правильно: как говорил Киплинг в «Томлисоне» по схожему поводу: «За грех, совершенный двоими вдвоем, каждый ответит поврозь!» За священный грех поэзии тоже каждому отвечать самому. Ведь поэзия в идеале не должна зависеть от внешних обстоятельств, в которые попадают её творцы. В том числе и таких благоприятных для автора, как обретение единомышленников и деятельность в составе некоей «колонны».

Поэзию Наталии Елизаровой Елена Исаева назвала «символом женщины на перепутье», а про её поэтику сказала: «…стихи, вполне традиционные по форме, однако, стремятся к новаторскому содержанию». Характеризуя это новаторство, Исаева делает акцент на психологии лирических героинь Елизаровой, не страдающих «на вечную женскую тему разлуки и брошенности», а находящих опору в себе самой. Выражением самодостаточной позиции Исаева считает стихотворение в десять строк:

У меня сломалась прощалка,

Молотилка, чревовещалка.

В общем то, чем кричат и воют,

Чем рыдают и тихо ноют,

Чем отыскивают причины,

Чем заглаживают пороки,

Чем под черной, дурной личиной

Ищут свет, берут на поруки

И лелеют, целуют в ушко…

Я же – сломанная игрушка.

Мне трудно найти принципиальную разницу по сути между «я же – сломанная игрушка» Елизаровой и «Брошена. Придуманное слово. Разве я – цветок или письмо?» Ахматовой. Сегодня женщины говорят о прерванной не по их инициативе любви теми же словами, что и сто лет назад, и также не считают зазорным слагать эти слова в стихи. Поэтому поэзия Елизаровой мне кажется довольно «накатанной» – впрочем, это не эстетическое преступление. Тем более что в поле традиционной лирики у Елизаровой прорастают порой удивительно изящные стихи – точно «зелёные цветы» Рубцова:

Ушла под утро тихо, в забытьи,

Прощением имен не поминая.

Теперь, быть может, на опушке рая

Текут твои бесчисленные дни.

А в комнате так тихо и темно,

Машинка больше не сбивает строчку.

Поставила ты вместо строчки точку,

И лишь часы забыла на трюмо.

Владимир Зуев выделяется в сборнике «Новые имена…» пристрастием к разговорному языку в стихах. Миновало семь лет, и теперь уже он выделяется разговорным слогом среди текущей поэзии. Авторская манера родилась и была отточена давно. Её «благословил» Алексей Алёхин, отметивший, что по внешним признаком Зуев – такой же поэт-«бытописатель», как и сотни его сверстников, плотно набивающих художественное полотно мусором из «подлунного мира двора». «Своеобразие и стереоскопию этому безысходному калейдоскопу в версии Зуева придает найденная им ритмическая и словесная маска – тот страдательный и рефлексирующий персонаж, от лица которого из стихотворения в стихотворение ведётся речь». Да, фокальный герой Зуева говорит от первого лица, обращаясь то в белый свет:

через газету Правда

мама утюжит брюки

папе на митинг надо

папе синеть со скуки

папе идти в колонне

вечного Первомая

папа парторг в законе

папу признала стая, –

то к погибшим товарищам:

я знал его… и этого… и эту…

а с этим мы дежурили по классу,

смотрели с ним «Иглу», смотрели «Ассу»…

их нет, как нет… как не было, и нету…

повесился… разбился на машине…

(…)

такое ты, прекрасное далеко?

а то и прямо к Господу:

кому покос, кому Галапагосы,

кому Карибы, а кому Кижи…

Господь, послушай, у меня вопросы

к тебе созрели, сможешь – подскажи

чего и как, я сам не одупляю…

в подлунном мире нашего двора

растут, живут, но чаще умирают,

хлебнувшие и лиха, и добра,

создания твои…

И да, он не жантильничает. Грех жантильничать в таких стихах!

«В сегодняшнем облике русской поэзии очень заметны пробы какой-то “новой внятностиˮ и большой формы. Вот и стихи Евгения Коновалова находятся сейчас на полпути от лирики к эпике», – так, тоже эпически, отозвался Михаил Айзенберг о творчестве имярека. Коновалову присущ панорамный взгляд на современную русскую жизнь, не только охватывающий детали и вплетающий их в цельное полотно, но и автоматически присоединяющий к нему, полотну, то, что глазом не видно: прошлое, даль, прогноз будущего:

Тамбур накрест исчеркан шагами

там, где ночь провожает состав,

где конвойные вышки как самый

точный символ свободы. И прав

работяга из-под Уренгоя,

на дорожку залитый в умат,

и та девочка, что за героем

сериала спешит в Волгоград, –

тоже в праве своем. И старуха

в перешитом из драпа платке

все частит в незнакомое ухо

об Алешке, замерзшем в тайге…

И мотается улей по карте

горемычных маршрутов, где нет

лишь тебя, обитатель плацкарта,

соглядатай, заика, поэт.

И не в том ли усмешка искусства,

чтобы в сотах людской правоты

выбрать тысячелицый, изустный

воск – на прочее годен и ты…

Кажется, что в этих стихах Коновалов декларирует необходимость поэта видеть «тысячелицую» реальность, «воск» для не просто художественной, а правдиво-художественной концепции. Ещё мерещится в этих строках некая ироничность обращения к поэту, который не способен на такую масштабность – «на прочее годен и ты…». Возможно, эпический взгляд на искусство привёл к тому, что критик в Коновалове возобладал над поэтом – в последующие годы я его читала чаще в этом качестве, и статьи достойны комплиментов. Вот такая насмешка искусства.

Елизавета Мартынова в своих стихах вызывающе традиционна и даже, осмелилась бы я сказать, провинциальна. Провинциальный пейзаж доминирует в её стихах и соотносится с архаически чёткими классическими размерами – ямбом:

На пустыре блестит фонарь,

И снег наискосок

Из января летит в январь,

Не прекращаясь в срок, –

амфибрахием:

Вот так же пустырь прорастает

Травой непролазной, как лес,

И ветер ей листья листает

На грани земли и небес.

И август сгорает неслышно,

И гости грустят во дворе –

Татарник, пустырник и пижма

Чернеют на фоне зари, –

анапестом:

Покосились седые заборы.

По старинке белеет сирень.

Здесь сараи, бараки и горы

Оставляют крылатую тень

(…)

Здесь на небо смотрю я все чаще,

Оттого, что живу я в раю,

В белой-белой сиреневой чаще,

У безумья на самом краю.

И глядишь на цветение вишен,

На веселую их белизну,

На домишек раскосые крыши,

Ощущая любовь и вину.

Последний катрен – из другого стихотворения, но, если об этом не предупреждать, легко подумать, будто цветение вишен – продолжение сиреневой идиллии. Так стихи Мартыновой, зачастую совпадающие размерами, «прорастают» друг в друга схожими образами, одними и теми же словами (особенно любит она «пустырь» с производными, но и цветам много места уделяет) и красками и идентичными чувствами: то умилением от своего и окружающего немудрящего бытия на лоне природы, то элегической грустью, легко развеиваемой, то светом на душе. Все эти приёмы порой культивируются стихотворцами из провинции «в противовес» поэзии столичной; им даже может придаваться идеологическое значение. Недаром представляет подборку Мартыновой в сборнике Александр Казинцев, главный редактор журнала «Наш современник», где подобной строфики публикуется много. Но у Мартыновой есть преимущество, техническое и эмоциональное. Она не работает в рамках шаблона – она строит собственное понимание поэзии. «Этот мир создан напряжением взволнованной души, и потому он не вещный – вещий», - подтверждает Казинцев. Стихи Мартыновой эмоциональны, искренни, и, хотя на одной искренности хороших стихов не построишь, автору удаётся добавить к ней выигрышные поэтические жесты. К примеру, оригинальные сравнения:

Сквозь стекло мне ясно виден ясень,

В желтой кофте, точно футурист, –

Или:

Иди ко мне, как в шапке-невидимке,

На белом – бел, без страха и стыда (про поздний – весенний – снегопад).

У Марины Матвеевой тоже есть образ футуриста, связанный с растением:

Господи!.. Как он растет – кипарис! –

что наконечник копья Святогора…

…Сможешь ли, дерзкий поэт-футурист,

дать ему слово?

                        А в слове – опору?

…Буря грозит иступить острие,

злобно ломая зеленое тело…

Господи!.. Это – само не свое!..

И не поэтово дерзкое дело.

При чтении сборника периодически находишь подобные «переклички» между авторами. Явно книгу составляли не по «сквозным» словам или образам. Вряд ли и поэты так откровенно заимствовали друг у друга. Но всякое совпадение поэтического видения обращает на себя внимание как любопытная загадка процесса творения.

Поэтессы Мартынова и Матвеева «обменялись» метафорами, оставшись при этом поразительно разнородными. Для Матвеевой «поэт-футурист» – нечто вроде девиза. Она сама – дерзкий поэт, любящий эксперименты со словом и слогом (впрочем, манера её не футуристическая, скорее цветаевская). Смотрите, как Матвеева управляется с распространённейшим словом нашего мира:

Интернеты – интернаты

беспризорных душ.

От зарплаты до расплаты:

кукиш, а не куш.

Интернеты – интервенты

вскроенных голов.

На обрывочке френдленты

провисает шов…

В стилистике интернета выстроено всё стихотворение: здесь и «интер-нет не интер-да», и обращения к любимому «я люблю тебя, мой чатный, неначитный мой» и «милый, ты ль не асьный ас и / ты ль не вечный ЖЖид?», «мой тигр из ru.ua.net.opg».

Алексей Алёхин отмечает у Матвеевой «бонус к таланту – абсолютное чувство современного языка и лёгкое владение им». Легко владеет Матвеева любым языком, не только современным; и у неё абсолютное чутьё на стилистическое единство. Взяв какую-либо тематику и тональность, она остаётся в ней, а не смешивает разнородную лексику. Так что даже сложно поверить, будто один и тот же автор создал любовный клич к «чатному» и грустные белые стихи «Ты плакала над сломанною куклой…».   

И, уж раз речь зашла об авторах-экспериментаторах, плавно перейдём к ним. Айгерим Тажи живёт в Алматы, но пишет на русском языке – преимущественно верлибры или же силлабо-тонические стихи, очень похожие на верлибры:

дом-ковчег парусами раздулись простыни

в стенах пары звереют плодятся к осени

толстый голубь уснул в двух шагах от пропасти

пара взмахов от ястреба жизнь до лавров…

Утро наступает

Тяжелее старости

На горло.

Зачем вы птицы встаете так рано?

У птиц во рту язычок.

Птица – колокол.

«Стихи Айгерим Тажи воздушны и свободны в своем дыхании, разнообразны и едва уловимы по форме, и даже не обременены знаками препинания… Эти вольные – но не дерзкие – стихи хочется читать в весеннем саду, …поверив на слово, что дорога жизни «уходит вверх и чуть-чуть левей» + через сердце», - констатирует Галина Климова.

В своём вольном стиле Тажи рассказывает историю человеческой жизни перед монитором:

не спит юная

стучит по клавишам

в грязи копается

бросает семя

(…)

не спит взрослая

стучит по клавишам

размножает спорами

свою грибницу

(…)

заснула старая

над фотографиями

(…)

она путешествует

в плоскости воспоминаний

на пожелтевшем экране

Штамп «пожелтевший» применительно к экрану компьютера оказывается отличной поэтической находкой.

Виктория Чембарцева единственная в сборнике использует технику «стихотворения в стихотворении», которую, боюсь, русская поэзия прочно забыла в Серебряном веке (и название, и тематика, и жанр – сонет, и вставочки на испанском языке у неё «серебряно-вековые»!):

Тени Толедо

иди за мной по каменным ступеням.

на площади шагов сердцебиенья –

как эхо – гулко тонкие подошвы

по древнему Толедо бьются пульсом.

Иди за мною городом забвенья.

Алькасар сонный бредит небом, прошлым,

свинцовою грозою… осторожно

не спутай с явью полотно Эль Греко!

оливковые ветви, слышишь, ихо,

под ветром гнутся невесомо, тихо.

вокруг холма змеится так же Тахо.

уныло время тянется… и прахом

укрыта тень, как черною мантильей.

иди за мной скорей, ми альма, ниньо.

Выделенные строки складываются в самостоятельное стихотворение с «автономным» сюжетом, куда более строгим, философским, нежели колоритная интрижка в испанских интерьерах, предмет «полного» сонета.

Ещё Виктория Чембарцева пробует свои силы в хайку: цикл под названием «Двенадцать хайку» представляет собой дюжину (зачем-то пронумерованных) вариаций этой самой популярной у русских поэтов японской формы. Часть из них совершенно японские по духу и букве:

1.      утро отъезда гостей

как тихо стало…

вишневый лепесток

в моей ладони

Некоторые – опереточно-японские:

6. смерть гейши

бушует ливень

не слышен сямисэн

закрыты седзи

Третьи же вовсе «на вольную тему»:

4. комедиант

два су – богатство

дырявые карманы

и ветер в шляпе

12. безрадостное бессмертие

тяжек и долог

как наказанье судьбы

путь Агасфера

По мне, это последнее хайку – отчёт Капитана Очевидности: про Агасфера все, кому интересно, всё давно уже знают из иных источников. Но один «недолёт» на много удач – пропорция допустимая.

Подвести итоги хочу не о книге – о ней можно говорить бесконечно, ведь мы и половины авторов не рассмотрели – а опять же о том Его Величестве Случае, что привёл такую книгу на прилавок «обычного» книжного супермаркета (но возможно ли сегодня говорить о книжном магазине «обычный», или он априори порождение чуда?..). Мне неведом этот случай, но он явно был счастливым… ровно до той поры, как сборник «Новые имена в поэзии» купил критик, тем самым лишив начинающих липецких поэтов возможности ознакомиться с хорошими современными стихами. Надо бы вернуть эту книгу широкой публике… Господа! Никто не знает, где сдать книгу стихов на комиссию?..

Елена Сафронова

 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


владимир кузьмичёв.jpg

Уфимский писатель, автор журнала "Бельские просторы" Владимир Кузьмичёв стал лауреатом X фестиваля иронической поэзии «Русский смех», среди участников фестиваля были авторы-исполнители не только из России, но также из Германии, США, Казахстана, Латвии, Украины и других стран. Фестиваль проходил в городе Кстово. Владимир, помимо официального диплома, получил приз «Косой в золоте» (статуэтка весёлого зайца — талисмана фестиваля).



маканин.jpg
Владимир Маканин
  • Родился 13 марта 1937 г., Орск, Оренбургская область, РСФСР, СССР
  • Умер 1 ноября 2017 г. (80 лет), пос. Красный, Ростовская область, Россия
В 50-е годы жил вместе с родителями и двумя братьями в Уфе, точнее в Черниковске на улице Победы в двухэтажном доме номер 35 (дом стоит до сих пор). Окончил уфимскую мужскую школу № 11 (ныне №61). Ниже предлагаем интервью с Владимиром Семеновичем, взятым у него Фирдаусой Хазиповой в 2000 году.


Логотип журнала "Бельские просторы" здесь

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.