Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Три абзаца от Савельева

Привет, я Игорь Савельев. Каждую неделю на сайте «Бельских просторов» я буду отпускать комментарии по событиям литературного процесса. Надеюсь, со временем ко мне присоединятся мои молодые коллеги, хотя я и сам еще не очень стар.

По-настоящему серьезных и значимых литературных журналов так мало, что не удивительно, что все они наблюдают друг за другом с пристальным интересом. Условный приз за креатив этой осени может получить «Октябрь», презентовавший неделю назад сдвоенный российско-китайский номер. Оказывается, главный литературный журнал Китая тоже носит название «Октябрь» («Шиюэ»), он основан в 1978 году после т.н. «Культурной революции», то есть он сильно младше российского собрата, но тиражи, конечно, не сравнить. Вот «Октябри» и выпустили совместный номер, где напечатали многих заметных российских (Роман Сенчин, Евгений Попов, Валерий Попов, Александр Кабаков) и китайских писателей. Интересно, что происходит это на фоне ситуации, которая встревожила многих: власти Москвы выселили «Октябрь» из помещения, которое он занимал лет семьдесят. Несведущий человек скажет – ну, подумаешь, редакция переехала. Только, по-моему, переезжать было некуда (новый адрес журнала на сайте не значится, не исключаю, что его делают теперь дистанционно, «на коленке»), а во-вторых – потеря литературным журналом помещения в центре Москвы – трагедия, которая всегда рассматривалась в литературной среде практически как «смерть журнала».

 

Об этой опасности заговорили не в 90-е, которые принято называть «лихими» (и именно тогда журналы переживали обвал тиражей и обнищание), а в относительно сытые нулевые. Тогда-то, насытившись нефтедолларами, власть и обратила внимание, что «золотые» помещения в центре занимает такая непонятная бизнесменам и чиновникам культура, как толстые журналы, да еще и мало платит за это. Когда-то журналам установили льготные арендные ставки. Сейчас трудно вспомнить, для кого прозвенел первый звоночек лет десять назад. Кажется, для «Нового мира»: его здание, принятое на баланс еще Твардовским в конце 60-х, парадоксально оказалось бесхозным. Поскольку всё постсоветское время федеральный центр и московские городские власти не могли договориться – кому из них оно принадлежит, «Новый мир» подождал и тихонько выиграл арбитражный суд как «добросовестный арендатор бесхозного помещения на протяжении более 15 лет». Тут-то власти очнулись, сломали решение суда и заговорили о выселении «Нового мира». Помню, что именитые писатели подписывали какие-то петиции, и выселение удалось отменить. Сегодня «Новый мир» работает по прежнему адресу, но, естественно, без серьезных гарантий.

 

Тогда, объясняя, почему толстый журнал такой значимости не может делаться на дому или сидеть в каком-нибудь коворкинге на окраине, писатели объясняли: а место встреч литераторов, место, куда могут придти авторы из провинции?.. А уникальный архив?.. Библиотека?.. Прямо говорилось – стоит выселить такой журнал из «культурной среды» московского центра – и он умрет. Но оказалось, что, во-первых, эти аргументы чаще всего – пустой звук для чиновников, а во-вторых, толстые журналы более живучи, чем думалось даже их редакторам. В последние несколько лет тихо-тихо лишились помещений несколько журналов. Сначала из «Дома Ростовых» на Поварской попросили «Дружбу народов»: в 2012 году на эту тему было много публикаций в СМИ. Потом – уже совсем тихо – с Большой Садовой съехало «Знамя». Так тихо, что об этом даже мало кто знает из авторов, нечасто бывающих в редакции (теперь она сидит в Воротниковском переулке). Потом – эта история с «Октябрем», тоже окруженная странным молчанием: для всего литсообщества стала сюрпризом большая статья об этом – «Октябрь стерли ластиком»: ее опубликовал Павел Басинский в «Российской газете» https://rg.ru/2017/05/29/reg-cfo/basinskij-s-kulturnoj-karty-moskvy-nezametno-ischez-zhurnal-oktiabr.html. Сами сотрудники «Октября» ничего об этом не заявляли и довольно долго воздерживались от комментариев даже после выхода этой статьи.

 

Оказалось, однако, что продолжают выходить и «Октябрь», и «Знамя», и «Дружба народов», ничего не растеряв. Я не веду к мысли, что риторика «переезд равен смерти» оказалась неправдой. Я радуюсь тому, что запас прочности у толстых журналов остается большим. Они пережили и катастрофу с подпиской в 90-е, катастрофу с потерей массового читателя и тиражей, сейчас переживают период потери советских же помещений, но не сдаются. Но сколько испытаний им еще предстоит?    



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
1 (10).jpg
1 (10).jpg
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009)
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009) Молодые художники Уфы
Мост через р. Белая
Мост через р. Белая
Зимний вечер (1983)
Зимний вечер (1983) Константин Головченко

Публикации
Кузьменко Виктор Александрович родился 13 июня 1956 года в городе Кутаиси. В Уфе с 1963 года. «Авторской песней» стал заниматься в 1986 году в Уфе в клубе «Тургай», ныне «Сентябрь». В 1986-1987 годах — лауреат городских фестивалей. В 1987 году Дипломант Грушинского. Стихи публиковались в газетах: «Ленинская смена« г. Алма-ата,«Путь» — город Ермак, «Ленинец» — город Уфа. В литературном альманахе «Бельские просторы». В 1996 записан магнитоальбом «Осенние костры». В 1999 издан сборник стихов и песен «Спираль«. В 2008 году вышла книга стихов «Недосказанные слова». В настоящее время технический директор и член клуба «Белый ворон».

Прощай, салага! Роман

№ 7 (224), Июль, 2017

Пролог

 

Дверь взвизгнула и впустила с улицы сухой сентябрьский ветер.

— Рита, Надежда Георгиевна, пойдёмте. Там все уже собрались. Шабаль из райцентра приехал, какое-то сообщение хочет сделать.

— Хорошо, сейчас идём. Мам, а где ребятня?

— Там они, оба. Рит, ну пошли уже.

Подруга подождала, когда Рита выйдет в коридор, и ещё раз позвала:

— Тёть Надь, догоняйте.

На площади в центре посёлка, рядом с колодцем, высится громоотвод. Сюда в обычные дни, фыркая и кряхтя, подъезжают грузовики с арбузами, пузатыми тыквами, огурцами, иногда ящиками, заполненными помидорами. Торгуют прямо с борта, взвешивая овощи на ручных «римских» весах. В посёлке есть свой небольшой магазинчик со странной надписью «КООП», но молоко и хлеб подвозят почему-то тоже к громоотводу. Ещё раз в неделю на майдан въезжает вонючая бочка с краном сзади, из которой по бидонам разливают голубовато-зелёный керосин. Всё это продаётся и покупается на непонятные ещё новые деньги с путаницей и матерками с обеих сторон. Здесь по вечерам с вёдрами в руках собираются посудачить, полузгать семечек да погоготать местные бабы и молодухи. Есть клуб, есть контора с вывеской «ДСУ-20»*, но самое важное в жизни посёлка обсуждается под громоотводом.

— Что тянетесь? Весельше, весельше. Я коротенько, минут на десять, и пойдёте.

Собравшиеся вполголоса переговаривались между собой. Мужики нетерпеливо курили, женщины теребили бахрому выцветших шалёшек.

— Не знашь, чё собрали?

— Чёрт ево. Семёныч, ну, не тяни быка! Не поспеть по свету. Може, я того?

— Я тебе щаз того. Того. Ну, все, кажись. Давай, Надежда, давай, тебя ещё ждать. Так, товарищи! Я тишины попрошу.

Площадь притихла. Только пацаны продолжали бегать вокруг, пока их не шуганули старшие.

— Дело такое, — начал Шабаль, — только что из райкома партии. Вызывали. Вот тут у меня газетка. «Известия» за третье сентября. Все вы знаете, что осенью двадцать второй съезд партии намечается, чуть больше месяца осталось. Дела у нас идут как нельзя лучше. Хозяйство восстанавливаем, реформу денежную провели, в космос шагнули, здесь на землях целинных осваиваемся, дороги вот строим. Но гидра империалистическая не спит, ядом дышит. Наше одностороннее обязательство не испытывать атомное оружие игнорирует.

— Чё неймётся им? Мало наваляли?

— Погодь, Петрович. Дай зачту тут пару строк, — Шабаль пробежался глазами по передовице.

— А это што?

— Заявление советского правительства.

Поднявшийся было шепоток тут же стих.

— Где ж это. А, вот. «На одностороннее прекращение Советским Союзом ядерных испытаний они ответили тем, что провели небывалую по своей интенсивности серию взрывов». Небывалую. Это про американцев. И ещё тут кое-что. «В Советском Союзе разработаны проекты создания серии ядерных бомб повышенной мощности — в двадцать, тридцать, пятьдесят и сто миллионов тонн тротила, а могучие ракеты, подобные тем, с помощью которых майор Ю.А. Гагарин и майор Г.С. Титов совершили свои беспримерные космические полеты вокруг Земли, способны поднять и доставить такие ядерные бомбы в любую точку мира».

— Ого. Это ж какой ударище. Сколько там на Нагасаку опустили?

— Писали — двадцать килотонн или что-то вроде того.

— То-то же. А это, погодь, погодь…

— Да не чеши репу, грамотей — двадцать тыщ тонн, — перехватил инициативу Шабаль, — и ровнять нечего. Где двадцать тыщ, а где сто миллионов.

— Да уж.

— Это ж как шваркнет? Господи, помилуй.

— Э-э, не в церкву пришёл, рот прикрой. Так как мы сознательные целинники, авангард, так сказать, нам, товарищи, предложено поддержать линию партии и суть заявления.

— А чёт не понял я, в чём суть-та?

— Суть, что мы выходим из объявленного ранее прекращения испытаний. На нас лежит ответственность за другие страны социалистического лагеря, они смотрят с надеждой и мы, как старшие, так сказать, братья, не можем эту надежду не оправдать. Прошу всех проголосовать, протокол собрания я потом в район свезу.

В тревожном молчании проголосовали и начали расходиться. Многие так ничего и не поняли, и от этого ещё большая тревога навалилась на людей, хорошо помнящих недавнюю войну. Неужели опять? Новое страшное слово «атом» не сходит с газетных полос, испепелённые японские города в кинохронике, жуткие серые грибы повсюду и совсем рядом — под Семипалатинском. Это уже не гаубицы, не мортиры, даже не «катюши». Что будет?

— Егор, Виталик! Домой. Никаких вам «ещё». Тебе в школу, Егор, забыл уже?

 

1.

 

Конверт пах духами. Теми самыми. Он знал их название и мог безошибочно выделить из тысячи других ароматов — они пахли ею. «Сабантуй». Лёгкое дуновение июльского утра. «Запах вчерашней жизни», — подумал он.

Голова слегка кружилась. Четыре месяца писем не было. Сначала непонятно из чего возникшая размолвка, потом, когда всё утряслось, на архипелаг опустилась кромешная темнота. В таких условиях привычные ко всему военные вертолётчики из Рогачёво на Девятку не летают. А это значит — никаких вестей из дома, где тоже не всё идёт по-писаному, никаких и без того редких бандеролек. И, наконец, самое страшное, из категории трагедий — перевод гарнизонного клуба на весь этот бесконечный срок в режим кинотеатра повторного фильма. Смотреть изо дня в день одни и те же картины, большая часть которых — потёртые и выученные назубок военные ленты, та ещё пытка. А куда податься? В тундру, к медведям? Если встать на бугорке, что напротив пирса, другой край посёлка Северный видно, как на ладони. Ну, не считая вертолётки. А дальше она, родная — заполярная тундра, с ней не пошалишь, в особенности зимой. Вот занесло, так занесло. Самый край географии.

— Потом, перед сном почитаю.

— Что, ушанчик, уже сам с собою бакланишь? — раздался за спиной голос Чистякова. — А, это ты, ну-ну. Там у почтаря ещё и посылка. Распишешься — и на пекарню. Увижу, что ковырнул, высушу.

— Хорошо.

— Хорошо дома будет.

— Есть… Так точно!

— Свободен.

Чистый, как его зовут практически все, даже комсостав, из трескоедов. Ему, коренному северянину, рождённому где-то под Архарой*, местный климат нипочём. Всегда отутюженный, до блеска надраенный, он заметно выделяется на фоне старожилов Девятки. Вроде нет в нём никакой особенной стати: щуплый, узковатый в плечах, ростом не очень. По сравнению с другими дедами (взять хотя бы Торца) — хиляк. Однако манера держаться, начитанность и смётка поднимают его на голову выше других. Числится Чистый в пекарях. Погоны на его голландке разрезает одна единственная лычка, что вообще-то ни о чём не говорит. В отличие от старшины второй статьи Тосибекова, он настоящий лидер отделения, в которое угодил Виталий. Отношения их не складываются. Да и какие отношения, Чистяков — дед, и этим всё сказано. А Виталику, он это уже усвоил, служить, как медному котелку. Он по штату портной, потому и здесь, а не где-то в другом месте. Впереди маячит какая-то должность, а пока он старший без должности. Старший, надо же. Ничего, кроме кривой усмешки, это слово не вызывает. Старший над собой. Хотя, если честно, один подчинённый, или что-то вроде того, всё же имеется — сапожник Хачумян. Нико запомнился Виталику по учебке, которую совсем недавно сегодняшние салаги проходили в Белушьей Губе — столице Новой Земли. Тамошний командир отделения гонял бедного армяшку до посинения. Его орлиные глаза зорко следили за каждым, самым мельчайшим телодвижением жертвы. И если она вдруг исчезала из поля зрения, и без того наэлектризованный воздух в кубрике взрывал истошный рык: «Армян, ти гдэ»? Тот же, обессилев вконец, всякий раз пытался спрятаться от свирепого грузина под самую дальнюю угловую койку в кубрике и уже найденный рыжим верзилой, наотрез отказывался вылезать на свет божий, чем ещё больше раззадоривал сержанта Микиладзе. Вечный дежурный по гальюну, Хачумян почти никогда не подымал головы, не смотрел в глаза собеседника, разговаривал со всеми вполголоса. Его грушевидная фигура выделялась в строю. Вытянутая шея, казалось, едва удерживала качающуюся на ней голову с далеко выдающимся носом. Это невольно вызывало улыбку даже у сочувствующих бесконечным Колиным злоключениям. Оттуда, из Белушки, и покатилось накрепко прилипшее к нему прозвище «умирающий лебедь». Как только закончился карантин и новобранцев распределили по отделениям, «лебедя» прикрепили к Виталику. С него, несмотря на мизерный срок службы, спрашивали за двоих. Отвечать приходилось за всё, что касалось работы мастерской, которую командование части поначалу решило обустроить прямо в штабе. Резон имелся, да ещё какой — двое салаг и один из них портной. Его предшественник, что демобилизовался нынешней осенью, не отличался особой покладистостью. Даже свой призыв он оставил почти без внимания. Что уж говорить про идущих следом. Они оказались совершенно не подготовленными к возвращению домой. Нет, конечно, кто-то из матросов, едва владеющих иглой и ножницами, пытался выдать себя за портного, но восемьдесят дембелей заслуживали более профессионального внимания.

Слух о том, что из Северодвинска везут настоящего портного, вздохом облегчения прокатился по заждавшимся кубрикам, кочегаркам, щелям и шхерам, где, как тараканы, любили отсиживаться старослужащие. Офицеры понимали момент по-своему: необходимо во что бы то ни стало перехватить спеца, не дать ему после курса молодого бойца остаться в Белушке, пусть с кровью, но выдрать из лап штабной шушеры позарез нужного человека. Выдрать — это важно, а что потом? Думать надо уже сейчас. Восемьдесят — не двадцать. Защитить, а как? Всё равно не слезут с него до последнего дня. А раз так, хотя бы клок соломы подстелить. И всё. Что уж есть. Можно подумать, без этого, с иглой и ножницами, тут забот мало. Во-о, по самое не хочу. Сто восемьдесят бойцов рядового состава, считай, рота, а задач на добрый дивизион потянет. И это при том, что практически половина не в счёт. Их обленившиеся задницы от дембельских чемоданов уже никаким домкратом не отодрать. Да что там говорить, досталось каждому, если честно. Им бы теперь парадку справить и такую, чтоб дома девки ну прям сами ложились. Матрос — это ж… звучит! Практически «герой»! А раз так, он и выглядеть должен особенно. А тут дембель. Ежу понятно, кончают деды портняжку, как пить дать, кончают. Так ли, не так, а судьбу бесфамильного пока что новобранца решали на экстренном совещании, созванном командиром части задолго до прибытия молодых в часть. И происходило это по чистой случайности в тот самый момент, когда самолёт из Архангельска, забитый до отказа бритоголовой братвой, сделав круг над Рогачёво, приступил к посадке.

— Ну, в штабе так в штабе, — соглашаясь, заключил командир. — Мало ли, а тут как-никак на глазах. Дежурка, опять же. Умывальниками старыми всё равно никто не пользуется. У нас месяц с небольшим в запасе. Соорудим перегородку, поставим машину. Тепло, светло и прочее, — подумав, добавил, — а иначе, сами понимаете… Ну, с этим всё. Что у вас?

Пошли мелкие вопросы по «текучке». Один только мичман Ткаченко, что сидел в стороне от других, пригладил седой ус и молча покачал головой. В ней у старшины роты рисовались такие картины, о которых лучше и правда помолчать. Мичман перевёл взгляд с командира на старшего лейтенанта Шкрабу. Вот с кем он точно разделит все тяготы и лишения. Боец-то угодит прямиком в его и без того безалаберное подразделение. Зампотыл в отпуске, на хозяйстве остался неплохой, но уж очень, прямо скажем, нерасторопный Шкраба, а тут ещё такое мясо зверью везут. «Схватим, за всю мазуту схватим», — подумал мичман.

А самолёт тем временем, слегка коснувшись, будто попробовав на прочность бетон взлётно-посадочной полосы, уверенно оперся на взвизгнувшие от принятого на себя веса шасси и, заревев двигателями, покатился по световому коридору. Каких-то два часа назад в Архангельске его наполнили беспокойной оравой, остро пахнущей гуталином, дублёной кожей, лежалым войлоком и дешёвым табаком, а потом, не дав толком передохнуть, отправили назад, на промёрзшую насквозь Новую Землю. Молодь понемногу отходила от внезапной и совершенно случайной встречи с настоящими дембелями. Пацаны, разместившись на борту на собственное усмотрение, шумно обсуждали увиденное на посадке и потрясшее всех шествие отслуживших свой срок моряков. Широкие клёши, аккуратные, точно вычерченные циркулем, бескозырки с развевающимися на ветру ленточками, чёрные, с откинутыми лацканами бушлаты. Сравнивая себя сегодняшних с этими статными, подтянутыми, взрослыми мужчинами, они радовались, что когда-нибудь обязательно пройдут вот так же навстречу своим салагам-желторотикам.

Так и будет, обязательно будет. Но до этого дня непостижимо далеко. Как отсюда до солнца, свет которого, ворвавшись сквозь линзы иллюминаторов, заполнил салон набравшего необходимую высоту самолёта. Яркое, глаза режет. Видно, а не дотянешься. Как говорит сопровождающий старшина второй статьи: «Дембель на горизонте. Сколько не идёшь, он всё там же». Спустя час кресла под полугражданскими мягко провалились, уши заложило. От ощутимого правого крена сердце добавило десяток ударов, но это так — пыль для моряков. Галдёж в рядах только усилился. Произошедшее затем выглядело со стороны более чем комично. Старшина-покупатель*, наблюдавший подобные сцены не раз и не два, следил за происходящим с нескрываемым предвкушением. Очередной сброс высоты и… кромешная темнота мгновенно выдавила в никуда весь белый свет до мельчайшей капельки. Замигали и задёргались, включаясь, неоновые светильники над центральным проходом. Гробовое молчание повисло в воздухе. Три часа пополудни. Вот она какая, полярная ночь. С этого момента можно и начать отсчёт. Судьба принялась плести свой многоцветный ремешок из тысячи ниточек-жизней, одна из которых вполне могла быть и твоей, попади ты ей тогда под руку.

 

2.

 

Станция Исакогорка встретила немного запоздавший эшелон пронзительно ярким солнцем и вкусно хрустящим снегом, лежащим здесь, похоже, не первую неделю. Тепловоз, поравнявшись с флюгаркой* первой стрелки, свистнул простуженно, как бы извиняясь за задержку в пути, и медленно втянул состав на главный путь. После трёх бесконечно долгих суток, проведённых в переполненном давно немытыми людьми вагоне, морозный воздух радовал прокуренные лёгкие чистотой и свежестью.

Выпрыгивая из вагона, Мишка старался не упускать из виду своих новых друзей. Вон там Марат в рыжей кроличьей шапке, а рядом Виталик с обшарпанной гитарой, позаимствованной с риском для здоровья у каких-то ротозеев в последний день на призывном. Щипковым инструментом этот фанерный ящик, сколоченный кое-где гвоздями, если честно, не назовёшь, но как ни крути, лучше, чем ничего. За четырнадцать дней пребывания на призывном пункте в ожидании своего покупателя троица смогла сплотиться в ершистый комок. Каждый успел подраться, отстаивая собственное место под солнцем, и показать себя настоящим другом, способным защитить интересы товарища. Вместе сговорились опоздать к построению для отправки на Дальний Восток, куда их после комиссии определили связистами. Вместе на следующий день были отчитаны перед строем. Вместе ждали появления на плацу белых мух, подтянутого мичмана и круглолицего старшины первой статьи с погонами Северного флота. Поднадоевшую и примелькавшуюся троицу с радостью всучили морякам и помахали вслед ручкой.

Половину дороги до вокзала добирались перебежками. Казалось, судьба даёт ещё немного времени, чтобы окончательно попрощаться с родным городом. На самом же деле, старенький автобус, чего только не повидавший за свой дорожный век, наотрез отказался увозить мальчишек в дальние края. В ответ на не совсем цензурные уговоры водителя он только покашливал, урчал железным чревом и таращил глазища фар на уходящий неровным шагом строй. Опытный глаз прохожего по особым, понятным только ему, приметам безошибочно отличит призывника от этапируемого заключённого. Дети. Вчерашние школьники, стриженые наголо. В драных телагах, поношенных куртках и стоптанной обуви. Кто с выцветшим рюкзачком на плечах, кто с вещевым мешком, сварганенным мамкой перед самой дорогой, они всегда вызывают неподдельное чувство жалости у сторонних наблюдателей. Так же у нас глядят разве что на уличных калек. При этом каждый глубоко в душе испытывает непреодолимое чувство вины за какой-то там не совершённый им проступок, равный не менее чем смертному греху. Да и сами мальчишки, особенно деревенские, многие из которых впервые покинули родительское гнездо, в непривычной роли чувствуют себя, мягко говоря, не очень. Вот их сбили в колышущееся разношерстное стадо. А вот погнали, как перепуганных баранов. Они так же тревожно блеют и разбредаются во все стороны, их снова сгоняют в кучу и ведут дальше. Куда, зачем? Хорошо, если на водопой. Постепенно незнакомое ещё вчера вечно насторожённое чувство побеждает прочие. Это чувство называется стадным. Все идут — и я иду. Всем сразу плохо не бывает. Глупость, конечно, но помогает. Отстал? Давай, давай бегом, догоняй. Одному нельзя, пропадёшь.

— Мужики, я вота здесь! Ничё так климат, да?

— Мишаня, в следующий раз не буксуй в проходе! Пол, да?

Мишка, розовощёкий крепыш невысокого роста с постоянно смеющимися глазами, до призыва работал поваром в ресторане. В семье он был самым младшим, поскрёбышем, как его ласково звала бабушка. Старшие братья и сестра, пока Мишка рос, опекали его, защищали на улице, помогали учиться. Любили. Временами чрезмерно. Может, потому и вырос он хулиганистым и плохо управляемым. Когда же стал постарше, начал попадать во всякие заковыристые истории с вином, разбитыми носами и фингалами. Бывали и ножички, и вовсе даже не перочинные. И тянулось это, пока после очередного визита участкового батя не опустил на стол увесистый кулак и не сказал:

— Пойдёшь на повара.

— Там же одни девки, — возмутился Мишка, но тут же схлопотал подзатыльник.

— Пойдёшь. Витька, — позвал он старшего сына, недавно вернувшегося со службы, — если он у тебя зашалит, бей. Ма-ать! Ты где, Надежда? С этого дня на кухню ни ногой. Увижу, не обижайся. Будет невкусно, — он повернулся к Мишке и посмотрел на него в упор, — жратва будет на твоей башке безмозглой.

Так Мишка приобщился к кулинарии. До поступления в училище он уже вполне сносно готовил. Нужда заставила искать в газетах и журналах рецепты простых и недорогих блюд на каждый день. Но среди будней случались и праздники, когда стол должен им соответствовать. Мало-помалу он втянулся в процесс и, потому как любое дело требует времени, всё реже и реже стал появляться в уличной компании. Все работали не покладая рук и собирались только по вечерам за семейным столом, где дружно хвалили домашнего повара и восхищались Мишкиными способностями.

Глава семейства всю жизнь трудился на машиностроительном заводе слесарем-сборщиком. Сколько Мишка себя помнил, от отца всегда пахло махоркой и солидолом. Был он настоящим семьянином, постоянно обременённым заботой о доме и потомстве, но с получки, как говорится, сам бог велел. Гришка, как звали его соседи по улице, выпить мог и умел. Несмотря на свой небольшой росток, на спор пивал столько, что глядя на него, народ удивлялся, куда столько лезет. На гулянках он не отсиживался в сторонке, а первым выходил в круг и отплясывал, хоть рубаху выжимай. Когда сыновья подросли, Гришка решил слегка расслабиться. Возвращаясь навеселе, он обычно падал, едва завидев дом и кого-то, сидящего на скамеечке у палисадника. Нет, он, конечно, мог дойти и сам, но спрашивается, зачем? Зачем он вырастил таких героев? Сыновья, давно раскусив причудину отца, поднимали его на руки и несли до самого крыльца. Гришку распирало от гордости: вот, посмотрите каких молодцев нарожали да подняли мы с моей Надюхой!

Учиться Мишке было легко. Среди девчонок он выделялся сообразительностью и расторопностью. Всё, чем делились преподаватели, схватывал на лету и потому единственным из всех сокурсников попал не в столовку, а в самый лучший по тем временам ресторан города. Ездить на работу, правда, далековато, но зато какие возможности открываются. Всё бы хорошо, но в самый неподходящий момент нежданным голубком прилетел-таки из военкомата белый листочек с требованием незамедлительно прибыть.

На построении объявили, что дальше начинается узкоколейка, и до пригородного на Северодвинск осталось три часа, все могут погулять, продышаться, размять суставы, но с территории станции не отлучаться ни ногой. Кто-то так и сделал: размахивал руками, как на зарядке, приседал, подпрыгивал и бегал. Деревенские, отличающиеся своей боязливостью и совсем уж партизанским видом, расположились вдоль стены станционного здания. Вещмешки даже самых прижимистых из них похудели настолько, что не представляли никого интереса для давно спустивших всё своё горожан. Да и что там спускать? Много ли из города возьмёшь? У ребят из деревни в мешочках и сало, и колбаса домашняя, и гусятина вяленая. Подсядешь к такому с жалостным словцом, наплетёшь с три короба, глядь, а он уже за шнурочек вещмешка сам тянет.

Пока ехали в поезде, присутствие большого количества военных моряков оставалось не очень заметным, сейчас же то там, то здесь вдоль путей прогуливались и офицеры, и старшины. Чёрным по белому вычерчивали они непредсказуемые траектории, пристально изучаемые оставшимися на шухере глазами. Только прокатился шепоток, что где-то совсем недалеко от станции есть магазин, а особо бойкие из каждого отряда уже стряхнули со всех последнее, что осталось из дензнаков, сложили вместе и под шумок метнулись в сторону прилавка. Было принято решение брать самое недорогое красное вино в больших бутылках из-под шампанского. Обеспечив недельную выручку магазину, гружёные гонцы разными дорожками вернулись назад и затерялись в общей массе. Очень даже своевременно, потому что на станцию, пыхтя и исторгая клубы пара, уже въезжал паровоз «кукушка» с прицепленными к нему пятью деревянными вагонами времён войны. Некоторые пацаны, правда, ещё помнили по своему детству паровозы и вагоны старого образца, но чтобы так…

«Кукушка» — паровоз легендарный. Но чаще всего это имя незаслуженно носили локомотивы, ничего общего с настоящими трудягами серии «К» не имевшие. Как-то так вышло, что все небольшие паровики в народе взяли и окрестили «кукушками». На самом деле, мало кто знает, что настоящий был разработан в начале двадцатого века Сушкиным и Нольтейном*. Коломенскому заводу понадобился всего год, чтобы поставить на рельсы двадцать таких машин. Мощность в семьсот лошадиных сил и небывалая расторопность поднимали их на ступень выше существовавших в те годы локомотивов. Немного позже по железным путям побежал «Ку» — усиленный, мощностью более тысячи лошадиных сил и скоростью до ста сорока километров в час. Расстояние от Москвы до Петербурга с составом он преодолевал за рекордные восемь часов. К началу сороковых «кукушку» вытеснили на второстепенные линии, но война вернула незаслуженно обиженного труженика в строй.

Жизнь обычного парового локомотива не так уж и коротка — около сорока лет. Так что «кукушку» можно считать долгожителем. На участке Москва-Рязань эти малыши пробегали до октября пятьдесят восьмого, а на одной подмосковной ветке — до шестьдесят пятого. Ничего не поделаешь, но достойными сохранения считались лишь те паровозы, что были связаны с жизнью и деятельностью вождей. «Кукушкам» не довелось возить ни Ильича, ни Виссарионовича, и это сказалось на их судьбе. Всего с девятьсот седьмого по девятьсот четырнадцатый год было построено около двухсот обычных паровозов и тридцать девять усиленных. К сожалению, ни один из них не сохранился.

Объявили построение в шеренгу по два, которая сразу вытянулась вдоль всей станции. Покупатели встали тут же, каждый со своими призывниками. К центру выдвинулся офицер в капитанских погонах. Откуда-то послышалась команда: «Равняйсь, сир-р-но». И уже зашагал в его сторону, печатая шаг и держа руку под козырёк, молодой летёха.

— Товарищ капитан-лейтенант! Призывники по вашему приказу построены. Лейтенант Синица.

— Здравствуйте, товарищи призывники!

— Здрав-жлам-тащ-капитан-лейт-нант! — вполне сносно ответило воинство. Уроки, полученные на призывных пунктах, не прошли даром.

— Вольно! Ну вот, орлы мои-соколы, Родина послала вас отдать святой долг, и вы не попрятались под мамкины юбки, не сбежали по дороге, как это сделали некоторые хлюпики, перепуганные трёхлетней перспективой. И правильно, потому как быть военным моряком — честь для каждого советского человека! Хвалю и хочу, чтобы вы все раз и навсегда запомнили, и зарубили себе, что флот — это жёсткая дисциплина, неукоснительное исполнение приказов и высокая ответственность перед всеми, кто когда-то до вас носил морскую форму. В ней шли на подвиг и отдавали свои жизни наши отцы и деды. Только потому, что пока вы не в ней, я прощаю безобразную выходку отдельных призывников, позволивших себе с самого первого дня службы нарушать приказы командиров. Синица, командуйте.

— Вещмешки снять! Положить на землю справа от себя и развязать. Выпол-нять! — чётко скомандовал Синица и пошёл вдоль строя. Из рюкзаков и мешков на свет божий стали появляться «бомбы» с красочными этикетками. Каждый, у кого их находили, брал бутылки и относил к ближнему от строя железнодорожному пути. Когда Синица дошёл до конца строя, у рельсов, переминаясь с ноги на ногу, стояло человек пятнадцать и около сорока высоких, как кегли, бутылок с красным вином.

— Вот, — снова заговорил капитан-лейтенант, — такого геройства флот не потерпит! Аккуратно, беречь глаза и руки. Делай, как я, — он подошёл к пути, взял бутылку и мягонько тюкнул ею о рельс. Бормотуха брызнула в разные стороны, пропитывая иссиня-белый северный снег перебродившей виноградной кровью. Через несколько минут весь путь был залит красными лужами и усыпан битым стеклом. Лучше бы пожрать купили. Как только с вином было покончено, раздалась команда: по вагонам! Пробегая по алым разводам, Мишка почему-то вспомнил царский винегрет, приготовленный им на собственные проводы, и смертельную обиду на мать за то, что та нарезала дефицитную копчёную колбасу тонюсенькими кусочками, как будто пожалела для его самых близких друзей. Опозорила. Откуда ему было знать, что Надежда, наоборот, желая угодить сыну, старалась нарезать кружочки как можно тоньше, как в книжке написано.

А тем временем поезд на удивление мягко тронул, и мимо окон поползло кирпичное не штукатуренное здание станции с интересным и непривычным названием Исакогорка.

 

3.

 

Хорошо встретить земляка. Где угодно, вдалеке от дома особенно. Каждая такая встреча не то чтобы на вес золота, но радостью, которой и так мало, нет-нет, да и одарит. Мичман Шакиров стоял перед Виталиком, блестя якорьками на воротнике новой парадки.

— Ну, здорово, земляк!

— Здравия желаю, тарищ мичман, — без особого энтузиазма ответил Виталик, разглядывая незнакомца.

Вызванного мичманом курсанта, как говорится, подняли, да не разбудили. Всю ночь его мотали по кочегаркам и просили петь одни и те же песенки. В голове заезженной пластинкой проворачивались сочинённые недавно строчки: «Холодные ночи почти круглый год, ревёт вариант*, словно бешеный». Обращение «земляк» ничего здесь не значит. Когда к тебе подходит узбек, к примеру, и говорит «зема», ты же не бросаешься его расспрашивать, как там дома. «Ещё один», — подумал Виталик, вспоминая, где у него сантиметровая лента. Здешние офицеры, прознав о портном, не стесняясь, приходили заказать новые брюки к парадке. Китель хороший, а штанцы поистаскались. Выручай, приятель. Именно таким ходоком был признан очередной «земеля».

— Рад. Вместе служить будем, — улыбался мичман, показывая на редкость белые и ровные, как в заграничных кино, зубы.

— Наверно.

— Да, я не представился. Меня зовут Рифкат, фамилия Шакиров. Вот, прилетел с Девятки за пополнением. Документы уже на всех получил. А вчера сижу у друзей, у меня их тут… Ну, выпиваем, и один проболтался, что наш портной уже в учебке. Мерзавцы, да? — ещё шире улыбаясь, добавил он. — Хотели скрыть. Мы же заказывали, а они — скрывать.

— Погодите. Мне уже сказали, в какой части я буду служить. И даже показали где. Что ещё за Девятка?

— Скажи мне спасибо. Я сам лично в «пентагон» ходил. Договорился, служить будешь у нас.

При слове «пентагон» Виталик начал просыпаться. Позже выяснится, что так в Белушке между собой называют штаб.

— Да ты не переживай, если я взялся… Мы, знаешь, своё не упустим. Ах, да, Девятка. Девятка — это самое интересное для службы место. Поверь на слово, скучно не будет.

— Да я и не переживаю. Просто я тут уже столько всего знаю. А вы откуда? Ну, говорили, земляк.

— Я из Салавата. Рядом совсем с Уфой. Был?

— Нет, но знаю, слышал. Маленький чистый городок.

— Как сказать, маленький. Маленький. Нормальный. Ладно, я побегу. Забот невпроворот. Рад был. Правда. Я в Уфу часто ездил. В кино там. «Родина», «Матросова», «Повторного фильма». Ловили нас. У кассы. Шпана всякая. Деньги рубили. Ладно, ладно. Потом. Давай.

Мичман ушёл. Спать уже не дадут, да и расхотелось. Постельное Виталика на третий день пребывания в учебке переместили на отдельно стоящую за массивной колонной койку. Так распорядился отвечающий за всё в учебке Микиладзе. Виталик, разумеется, возражать не стал. Во время подъёмов он крепко спал, и никто его не смел тревожить. Завтрак приносили и ставили рядом на тумбочку дневальные. Иногда и одеяло за него натягивали по уставу, пока он бегал ополоснуть перед обедом заспанные глаза. Началась эта благодать после того, как Микиладзе принёс в кубрик гитару, построил курсантов и приказал:

— Музиканты ест? Витти из строю!

Пятеро гитаристов в сопровождении грузина отправились в ленинскую комнату, где были внимательно выслушаны сидящими там старослужащими. Двое играли настолько прилично, что хоть тут же выпускай на большую эстраду. Другие двое только начинали. Их пальцы всякий раз застревали между струн, ища нужную, и никак не попадали куда надо.

— Давай ты.

— У меня песенки самодельные.

— Ну-ка, ну-ка. И про что?

— Да про всё подряд. Вчера вот про Новую придумал.

Незнакомцы захохотали.

— Что ты про Новую знать можешь?

— Рассказывали. Петь?

Звякнули струны, и Виталик захрипел, пытаясь сделать голос помужественнее:

Про Новую Землю не пишут стихов —

поэзию к чёртовой матери.

В отличье от прочих материков,

на картах не сыщешь фарватеров.

Холодные ночи почти круглый год,

ревёт вариант, словно бешеный.

И на конвертах архангельский код —

сапог мой — и тот засекреченный.

Виталик пел, а пришедшие матросы, переглядываясь, улыбались.

— Понятно. Мы тебя с Маркелом познакомим, он тоже у нас сочинитель.

— Как ты там пел: сапог засекреченный?

Уходя, один из гостей протянул руку Виталику и, обращаясь к Микиладзе, попросил:

— Композитора вечером к нам обеспечь.

И понеслась. Не было в Белушке кочегарки, в которую бы не затащили Виталика с его кричалками. Ночи напролёт он курсировал по маршрутам, выверенным местными дедами, перезнакомился со всеми, наслушался всяких историй о службе в Белушке. В общем, освоился, в том смысле, что стал своим. Старики относились к нему по-дружески, по-доброму, как к равному. «Останешься в Белушке, — говорили они, — держись нас». Такая перспектива не могла не радовать. Вот ведь как, оказывается, неплохо служить на флоте. Дома, конечно, лучше, но до дома ещё ого-го. Отоспавшись после ночных гастролей, вторую половину дня он шил парадные и не парадные штаны. Строевая и любая другая подготовка не касалась его никаким боком. Швейная мастерская располагалась в двух шагах от учебки в финском домике, половину которого занимала офицерская семья. Виталик купался в обожании соседей. Они с любовью подкармливали молодой растущий организм сладостями, редкими в этих широтах фруктами, часто залучали к себе поужинать. Домашняя еда. Что ещё сказать. И тут Шакиров.

 

Забот у мичмана и вправду невпроворот, больших, малых, разных. Кроме всего прочего, есть и дела. Личные, в папках. Завели тут на него одно такое и валтузят уже полгода. Вроде всё. Вроде решат, что закрыто. Нет, снова да ладом. Мучается мичман, понимает — виноват. А в чём? Ну вот в чём? Поехал с сослуживцами на охоту. Служба службой, отдыхать-то тоже надо. Только незадача выходит, не охотится мичман. Принципиально. С детства у него жалость к животным. Рыбку половить можно, а в гуся стрелять — нет, никак. Оставили его у озера гольца* набить на малосол. С карабином, конечно, не одного. Старенький, клеёный из бамбука спиннинг, катушка чёрте какая, блёсны, правда, настоящие, да две, на случай обрыва, свинцовых фильды*. Ловит, рыбу кидает в мешок крапивный. Время от времени глотнёт из фляжки, выдохнет коротенько и дальше ловит. Настроение отменное, всё получается. Подвыбил с одной точки рыбье население, решил сместиться немного. А мешок уже толстенький, тащить не хочется, там и оставил. На новом месте, что метрах в десяти, отгородил камнями от берега закуток под рыбу и продолжил. Через какое-то время слышит треск рвущейся тряпки. Поворачивается — аптраган*. Не должен быть, не время! Не белый, жёлтый какой-то. Медведь. Рванул мешок со страшным рыком — весь Рифкатов улов по берегу. Кто ещё жив, к воде скачет, остальные с когтя и в пасть к зверюге. Стоит мичман как вкопанный и даже не чувствует, что в сапог по колену теплая струйка побежала. Медведь тоже заметил мичмана, но ещё не решил, на второе того пустить или на десерт. И тут Шакиров вспоминает про карабин. А где он? Так вон он, недалеко от гостя. Там, где и был. Ну, всё. Как-то неожиданно вспомнилась мама, а с нею вместе Аллах. Говорила она и не раз: «Что ты коммунистом, Рифкатик, стал, Аллах не обиделся. Ты же мальчик хороший. Не надо только торопиться говорить, что нет его. Плохо станет — узнаешь». Вот, по всему и пришло то самое время. Давай, Аллах, давай, дорогой, помогай, да побыстрей, не то нечего будет мичману рассказать внукам. Даже не так, некому будет рассказывать, как ты ему помог. Рыба около медведя убывала. В голове мичмана звенела пустота. Побежишь — догонит, не побежишь — сожрёт. С выбором негусто. Что теперь прикажешь, спиннингом от него отбиваться? А в самом деле? Шакиров почувствовал, как затекла кисть, сжимающая рукоять ниже катушки. А что если так? Он подождал, пока медведь опустит голову за очередным лакомым куском, и сделал нехлёсткий заброс в сторону карабина. Мимо. Блесна, позвякивая, потащилась по камням, со стороны зверя кроме короткого взгляда не последовало ничего. Второй заброс, и всё повторяется. Уважаемый Аллах, помог найти выход, будь последовательным, помоги крючку зацепиться за ремень. Звяк, и блесна ложится точно в яблочко. Медведь, отметив движение сбоку, чуть подался в сторону ползущего по щебню карабина, но, поведя чёрными влажными ноздрями, потерял к нему всякий интерес. Через минуту карабин был в руках у мичмана. Охотиться он не любил, это да, но стрелять-то учили. И всё же перед ним не просто зверь, не просто медведь. Шакиров осмысливал степень опасности. Промах равен гибели. Простое с виду уравнение. Главный выстрел в его военной карьере или последний в такой короткой жизни? Что правильнее, выяснится вот-вот. Предохранитель. Медленно подымается нарезной ствол. А куда ж его бить? В глаз? Это вроде белку в глаз. Прямо в лоб не возьмёшь. От такого лба и отскочить может. До сердца достать тяжело. Стоит боком. Через правую лопатку рискованно. Остаются шея и позвоночник. Магазин полный, это десяток пуль калибра семь шестьдесят два. Дальше события разворачивались стремительно. Заподозрив что-то неладное, медведь оставил недоеденное и двинулся в сторону Шакирова. Десять пуль жужжащими пчёлками долетели до цели, как одна. Мичман бросил карабин и рванул что было сил, скидывая на ходу спецпошив*. Медведь на какое-то время задержался около него. Обнюхал, покатал лапой и продолжил преследование. Местами из ран, особенно на шее, густо паря, хлестала кровь. Шерсть рядом на глазах из жёлтой превращалась в красно-бурую. Ещё через сто метров зверю под ноги полетел китель. От него пахло разгорячённым человеческим телом, и на этот раз медведь задержался чуточку дольше. Следующей была шапка. Потом темп погони начал резко снижаться. И это, надо сказать, происходило по вине обоих участников. Наконец пришло время, когда убегающий больше не мог передвигаться по рассыпающемуся под ногами щебню, а догоняющий вынужден был прекратить преследование. Он остановился и, покачнувшись, осел. Его огромное сердце работало на полную катушку и выгнало из тела всю кровь. С кровью ушли последние жизненные силы. До обидчика оставались считаные метры. Не в состоянии двигаться дальше, медведь вытянул переднюю лапу и, не отводя мутнеющих глаз от цели, замер. Какое-то время хриплое дыхание обоих сливалось в одно, но это продолжалось совсем недолго. Тело умершего животного дёрнулось несколько раз и стихло. Мичмана колотил озноб. Он только сейчас начал понимать, что произошло. Уже потом выяснилось, что погоня удалилась от места рыбалки на целый километр. Нашли Шакирова быстро. Поняли всё сразу: разодранный мешок, остатки обглоданной рыбы, брошенный карабин с пустым магазином, гильзы и кровь. По ней и разбросанной мичманом одежде шли. Картина маслом, как говорится. Привалившись к каменюке, поросшей серо-зелёным мхом, сидит не по погоде одетый мичман Шакиров. В Крыму бы так сошло, но тут, сами понимаете, широты не те. Метрах в четырёх от него туша здоровенного медведя с вытянутой в сторону рыбачка волосатой, как меховая варежка, лапой. Когти сантиметров по десять. Жуть. Спирту внутрь. Нервный озноб снимает на раз. Потом Шакиров вычитал в какой-то умной книге, что желудок белого медведя может вместить до семидесяти килограммов мяса. Ещё бы место осталось. Больше всего поразило мичмана то, что медведь может плыть в холодной воде в течение месяца без перерыва. Это вызывало зависть и уважение. Дальше он прочитал про мать-медведицу. Та зарывается в снежную берлогу почти на три месяца с двумя медвежатами, и они всё это время её сосут. Понятно, зачем им такие желудки.

 

4.

 

Учебка заканчивалась. За это время Мишка немного отдалился от Виталика. Он сразу оказался в другом взводе, где его гоняли по полной программе. Если честно, было за что. Из-за медлительности и нерадивости одного наказывают всех. На службе это не беспредел, а действенный метод воспитания. Запасы гражданского жирка на теле быстро таяли. С начальством не клеилось. Попал в опалу и пропал. Предвзятое отношение командира отделения к неуклюжему Мишке позволило курсантам почувствовать свою безнаказанность. При малейшей возможности они стали докучать поварёнку глупостями, издёвками, шпыняли его с утра до ночи. Как-то перед вечерней поверкой, во время тренировочных занятий, Виталик видел падающего со второго яруса Мишаню. Шутники заранее разобрали сетку кровати, состоящую из двойных крючков, соединённых кольцами. Оставили самую малость, чтобы матрас держался. Звучит команда «отбой», и полураздетый, ничего не подозревающий толстячок, сопя и потея, со всего маху ныряет в койку. «Успел, уложился!» Но это он думает уже на лету, по инерции. Матрас вместе с хозяином проваливается вниз, где их обоих встречают с диким хохотом. Никто, само собой, не выясняет причины произошедшего, а за общий беспорядок наказывают владельца летающего матраса. Мишке, непривыкшему голодать, всё больше и больше не хватало еды. Голод доставлял ему не только физические, но и самые настоящие душевные страдания. Он с завистью поглядывал на сытого всегда Виталика, но ни разу не пожаловался тому на свои неотступные беды. В конце концов, выход им был найден: под предлогом знакомства с особенностями устройства местной кухни (а будущему коку это необходимо), Мишка каждый вечер стал проситься на чистку картошки. Там при правильном подходе к камбузным всегда можно было чего-нибудь раздобыть. А ещё помогала вера, что скоро, очень скоро, только вот закончится учебка, всё поменяется.

 

Приняли присягу. Утром следующего дня из строя выкликнули человек двадцать и приказали приготовиться к отправке. Мишка, увидев рядом с собою Виталика, вздохнул с облегчением.

— А я уже думал — расстаёмся.

— Это всё тот чертила. Землячок, землячок. Да ладно. Прорвёмся.

Дорога из Белушки в Рогачёво недолгая. Однажды ребята её уже проделывали. Правда, в тот первый день на Новой Земле она показалась бесконечной. Сейчас всё по-другому. Закончилась очередная поднадоевшая фаза, впереди что-то необычное, интересное, неизведанное. В жизни так бывает часто, да что там часто, всегда — живёшь в ожидании какого-то события, готовишься к нему, прилагаешь усилия, волнуешься. А потом, едва переступив невидимую черту, понимаешь, что пора готовиться к чему-то новому. Это можно назвать этапной целью. Без таких дроблений до большой, главной цели добраться сложно. А так, перебежками, посильно. Может потому на службе и придумали все эти возрастно-временные градации. Понимаешь, что служить тебе, как медному котелку, но отчаиваться при этом не стоит. Есть этапная цель, иди к ней. Дошёл — посмотри вперёд, там маячит следующая.

Пока ехали в набитой до отказа ГТСке*, вспоминали рассказы старожилов про «Долину смерти», через которую лежал маршрут, про ребят-дембелей, очень хотевших домой, но так и оставшихся на этой дороге. Никто, как это случалось раньше, не встревал со своим: «Брехня!». Что такое «вариант», салаги уже знали. Привелось пройти от дивизиона к камбузу в условиях шквального ветра и почти отсутствующей видимости. Шестеро местных матросов опекали расползающийся по сторонам строй, пока все не дошли до места. Старики (а может они были и не старики) презрительно поглядывали на новобранцев и переговаривались между собой. Из того, что доносилось, можно было понять немного. Ночью ожидается третий вариант, а сейчас так — бурашек. Настоящий вариант не знает жалости и глупостей не прощает. Мишка сидел в самом углу, обхватив вещмешок руками, и с ужасом думал: «А что если сейчас ГТСка заглохнет? Перемёрзнем, как те пацаны, занесёт снегом, и найдут только весной, а то и не найдут вовсе». Найти, конечно, найдут. Дорога-то одна. Местами она напоминает вьющийся снежный жёлоб. Высокие его бортики под два человеческих роста. Сверху узкая, как гирлянда, полоса звёздного неба. И катится, спешит по этому жёлобу чудо-техника на гусеничном ходу, набитая, на первый взгляд, взрослыми людьми в форме, а приглядишься — сердце кровью обольётся. Тюленьего детёныша на Севере бельком зовут. Красивый такой, пушистый, ослепительно белый. А на мордашке точно углём намалёваны два чёрных, совершенно глупых глаза. Такие же и у этих. Хорошенько всмотрись — бельки, да и только.

 

Из Рогачёво теперь уже настоящих матросов перебросят на Маточкин Шар, там они и будут служить Родине. Шары, шары, тут повсюду шары. Со всеми этими шарами пора уже разобраться — причём тут шары. И с какого перепугу этот конкретный — Маточкин? Что за маточка такая? Много позже узнают сегодняшние салаги, да и то не все, а только те из них, что особо любопытны, о простых вещах, понятных каждому помору с прошлых ещё веков. Маткой северный люд величал наполовину обледеневший архипелаг, своим каменистым хребтом уходящий к полюсу. Богат он и птицей, и дичью, от рыбы озёра кипят. Не усмотрит нерадивый хозяин за оленьим стадом — уходит то через узкие Карские ворота на сытые Маткины пастбища, да на вольное, хоть и трудное житьё. Не хочет отпускать материк такое богатство, тянется к нему толстой своею лапой. Так упорно тянется, что лапа местами рвётся. Это остров Вайгач. Ближе него никто к Матке не подбирался. По бокам моют кормилицу два моря — Баренцево и Карское. С севера холодит Ледовитый океан. Потому и Матка, что отправлялись к ней поморы с просьбою единственной — прокормить их всех, детей севера. Верили, что та обязательно встретит своих малых заботой, а проводит с обильными дарами. Брать бери, да не шали. Щедра, но строга. Матка, как есть матка. Не приведи господь, осерчает на кого. Коли не время выбрал беспокоить, или того хуже, порядок, ею заведённый, во внимание не принял, накажет ослушника без всякой жалости и пощады. А шары, ну что шары… Так поморы проливы и проливчики называли. Этот вот, Маточкин, главный здесь, рассекает её пополам на два острова — Южный и Северный, или Ледяной по-местному. Со стороны Баренцева моря начинается Маточкин Шар от мыса Столбового, а выходит в Карское у мыса Выходного. Длина точно не просчитана, чуть более восьмидесяти километров. Наименьшие глубины по фарватеру — двенадцать-тринадцать метров. Самое узкое место — около шестисот.

Есть на Земле «черный материк» — Африка. А вот среди архипелагов цвет беды, печали, утрат и покорности вполне подойдёт к Новой Земле. Дело даже не в черных и темно-серых цветах скальной породы и не в кромешной полярной ночи, а в истории освоения этой земли, открытой когда-то россиянами. Редкая экспедиция, исследующая Новую Землю, обходилась без гибели смельчаков. В голландской экспедиции Виллема Баренца и Якоба Хемскерка из семнадцати участников пятеро не вернулись. Из тридцати членов экспедиции Августа Циволько и Степана Моисеева в 1839 году в Архангельск возвратился двадцать один человек, десятеро из которых были больны. Вероятнее всего, именно близ берегов Новой Земли осенью 1912 года потерпела катастрофу экспедиция Владимира Русанова. Следы её, начиная с 1934 года, советские полярники находили в юго-восточной части Карского моря. Сюда в очень тяжелую ледовую обстановку 1912 и 1913 годов так и не удалось пройти ни «Святой Анне» Георгия Брусилова, ни ледокольным транспортам «Таймыр» и «Вайгач», ведомым из Владивостока в Архангельск Борисом Вилькицким. Данное островам имя Новая Земля всегда не соответствовало действительности. Какая уж там новая, архипелаг появился на картах раньше, чем основали, к примеру, Москву. По мнению некоторых историков, современное состояние документов не позволяет установить, когда была открыта Новая Земля. Возможно, это произошло в 1032 году, когда новгородский посадник на Северной Двине Улеб предпринял морское путешествие к Железным Воротам, как называли в древности новоземельский пролив Карские ворота. В книге «Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке» мореход Хью Виллоуби в 1553 году записал по поводу Новой Земли, обнаруженной англичанами в Студёном море: «Место было необитаемо, но нам показалось по крестам и другим признакам, что люди бывали здесь».

Географические названия на Новой Земле пестрят словами с корнем «чёрн». Шесть мысов называются Чёрными, кроме того, мыс Чёрное Седло и мыс Чёрная Пахта. Помимо «чёрных» поморских носов-мысов, есть здесь две сопки и две реки с названиями «Чёрная», а также остров Чёрный Камень, острова Чёрные. Судя по старой лоции Баренцева моря, в первой половине XX века был посёлок Чёрный. И находился он, естественно, на берегу Губы Чёрной. Своим мрачным именем эта поморская губа обязана семье староверов Пайкачевых, состоящей из двенадцати человек. В 1763 году, ища лучшей доли, перебрались они на постоянное жительство с материка на Матку. Но та первая зимовка в безымянной пока губе стала для них и последней. Трупы старообрядцев в лето 1764 года обнаружили промысловики. Об этом вспоминал стоящий во главе их Афанасий Харнай: «Вдруг видят — лежат все Пайкачи бездыханные, в белых смертных саванах, а сами чёрные, как уголья…» С того времени и кличут губу «Чёрною». Столько чёрного на небольшую часть суши, что нареки её всю чёрной, не ошибёшься. Вот и теперь везут ребят в место, которое хоть и носит другое название, иначе как чёрным и не назовёшь. Зона, Девятка, Д-9, посёлок Северный — чёрная дыра. Одна радость — совсем недалеко в Маточкин Шар впадает речка с красивым названием Шумилиха. Потому как весной, как и положено всем горным рекам, поёт она громкую свою жизнеутверждающую песню о суровом заполярном крае. Шуми, Шумилиха, встречай новых северян. Да не серчай, какие уж есть.

 

Карантин — слово чужое, как и много других в нашем великом и могучем, смысл которых мы улавливаем разве что интуитивно, а то и вообще не понимаем. Так вот, в первоначальном применении имело оно самое непосредственное отношение к флоту. В XIV веке из-за бушевавшей чумы для отсрочки входа прибывающих из других стран кораблей в Венеции ввели правило (quaranta giorni) сорока дней. За время этой изоляции можно было выявить и чуму, и оспу. Официальное разрешение по истечении срока доставляли на борт отважные люди, среди которых обязательно был врач. Команда, прибывшая с берега, досконально проверяла судно сверху донизу, осматривала экипаж и определяла, есть ли больные.

В карантине на Девятке жилось вольготно и ненапряжно. Немного прохладно, правда, но много спокойнее, чем в учебке. Занятий почти нет. То один, то другой наведывались офицеры уточнить какие-то мелочи по «личным делам» пополнения и тут же удалялись. Состоялось знакомство с командиром части. Капитан первого ранга Темьяненко всем своим видом внушал уважение и доверие — высокий, крепко сколоченный, с седыми висками и гладко выбритым тяжёлым подбородком — настоящий морской офицер. Он осмотрел спокойным, немного усталым взглядом строй, сказал только: «Осваивайтесь», и ушел, не оборачиваясь на хвост из начальника штаба и дежурного по части с чёрно-белой повязкой РЦЫ* на рукаве. Время от завтрака до обеда, от обеда к ужину шагает ровно, как матросы на плацу, разве что не поёт. Новые знакомые, новые лица, истории, побасёнки. Ужас, пережитый в Рогачёво во время перемещения из Белушьей Губы в посёлок Северный, постепенно заштриховывается свежими впечатлениями. Когда молодых бойцов впихнули в Ми-8 с облупившейся на фюзеляже краской цвета хаки, Виталик подсел к Мишке, с которым в учебке встречался только глазами. Разделили их сразу при формировании отделений, а Маратик ещё в Северодвинске попал в другую команду. Где он, как? Говорили, вроде на НК*. Вот так, а комиссию все вместе проходили на подлодки. Виталик смотрел на Мишку, а тот, не отрываясь, таращился в иллюминатор. Внизу по однообразным заснеженным сопкам ползла совсем бледная, едва различимая тень, похожая на стрекозу. В её объёмном пузе двадцать четыре пацана медленно переваривались, чтобы по прибытии на Девятку быть вываленными чёрной кучкой на выщербленную ветрами бетонку вертолётной площадки. Кто они теперь? Да никто. Дерьмо собачье. И чем быстрее это усвоят, тем легче и безболезненнее пойдёт служба. Не для того тебя призывали, чтобы ты тут думы думал. Как и что за тебя решат, твоё дело — выполнять приказы, грести парашу, таскать уголь, ходить строем, осознать себя низшей частью огромной пирамиды единоначалия, надёжной её частью. Чтобы министр обороны не сомневался ни на секунду: там хоть и дерьмо, но твёрдое, выдержит всё. А для этого собственное «я» надо вытравить в ноль, иначе беды не миновать. Грохочущая винтокрылая машина то и дело проваливалась в очередную воздушную яму, Мишка смешно щурился и, как учили в барокамере, широко открывал рот. Последние деньки, когда маленькое световое окошко ещё позволяет вертолётчикам сделать петлю от Рогачёва до Девятки и обратно. Кто-то заорал сквозь шум двигателя и замахал руками. Все, толкаясь, приникли к стёклам. Внизу на самом почти берегу широкого, скованного льдом пролива показался посёлок. Пара-тройка невысоких зданий, похоже, кирпичных, ангары, какое-то вытянутое строение из почерневших брёвен, что-то вроде улицы и вдоль неё дымы, казалось бы, прямо из-под снега. И всё. Глаза не врут. Второй раз за последнее время Виталик видел эту насторожённую пустоту во взглядах товарищей. Не в последний. Сейчас Девятка воспринимается по-другому. Многого не заметили с перепугу. При ближайшем рассмотрении гарнизон оказался не таким уж и маленьким, просто почти ничего лишнего. Всё, что необходимо для выживания и реализации основной задачи. Но это потом, пока только выживание.

 

5.

 

Вечерняя жизнь карантина разнообразилась фантазией приставленных к молодым старослужащих. Их было двое — Тосибеков и Олейников. Особенно отличался сухой высоченный казах, он устраивал всевозможные неожиданные построения, тревоги, давал умопомрачительные и совершенно бессмысленные задания. В первый же день, выяснив, кто портной, он припёр свои штаны и, бросая их Виталику, прошипел:

— Наматывать будешь.

— Чё?

— Какая щё? Пирот давай.

 Он оттянул средний палец правой руки, прислонил её к дверному косяку и резко отпустил. Косяк дрогнул и недовольно загудел. На следующий день салаги поочередно подходили смотреть на вмятину. Пробовали повторить. Куда там. Шить в тот вечер не получилось. Тосибеков не подумал, что кроме его драгоценных штанов для дела необходимо ещё кое-что. Ему почему-то казалось, что у портного должно быть всё с собой. Олейников долго пытался объяснить разгневанному казаху, что отсутствие у молодого ниток, ножниц, сантиметра и ещё много чего — это нормально. Если бы не приход с проверкой дежурного по части, неизвестно чем всё закончилось. Тосибеков сжал и без того тонкие губы и отошёл. Не сегодня, так завтра. Завтра, само собой, наступило, оставив на лысой голове портного не одну шишку. Что нужно было Тосибекову, Виталик сделал. А ещё, как давно того хотел, ушил и свою робу. На замечание Олейникова Виталик блеснул знанием общевойскового устава:

— Форма матроса должна быть подогнана по фигуре, дабы не мешать выполнению боевой задачи.

Старослужащий как-то странно вздохнул, пробормотал: «Ну да», и отошёл, чему-то улыбаясь.

Служба в карантине не отменялась. Дежурными попеременно ходили старики, дневальными согласно списку личного состава поочерёдно назначались салаги. Пришла очередь и Виталика. На первый раз повезло. Дневалить с Олейниковым нравилось всем без исключения. Во-первых, он старше любого из дедов по годам. Две отсрочки по-семейному — это вам не хухры-мухры. Преимущества своего возраста Олейников не выпячивал, держался со всеми ровно, панибратства, правда, не допускал. Во-вторых, с ним, в отличие от Тосибекова, можно говорить, не опасаясь словить пиявку или неожиданную саечку. Длинный сухой палец казаха цеплял подбородок так, что казалось, голова отлетит, как пробка с пивной бутылки. Да и о чём с подозрительным и злобным человеком можно поговорить? Ему всюду мерещатся попытки подшутить над ним, унизить или оскорбить. Всё непонятное в чужих словах кажется направленным против него и только потому, что он казах. Двух дней общения с Тосибековым хватало любому самому миролюбивому человеку, чтобы раз и навсегда возненавидеть верзилу, а в его лице весь казахов род. Заступая в наряд, Виталик выдержал тяжёлый взгляд Торца, как назвал его на днях один из дедов, приходивший по делу к Олейникову. Точно — торцанутый. Ближе к обеду стоявшего у тумбочки Виталика подменил Андрюха Неизвестный. Вот ведь фамилия. Потом с ней столько всяких недоразумений будет. Попадёт Андрюха после карантина прямиком в автопарк, и в первый же день посадят его на водовозку. Хоть и увалень с виду, Андрюха парень толковый. Отыщет сам, где набрать воду и где слить. И темнота не помешает. На второй день, правда, никуда уже не поедет. Поправленный кем-то нос водилы попросится в санчасть. Там вылечат, конечно, но нос так и останется горбатым на всю Андрюхину жизнь, точно у заправского боксёра. И как же тот самый нос умудрился в первый же день отыскать чужой кулак, спросите вы? А просто. Приехал сливать воду на гарнизонный водоём, затянул шланг в ёмкость, стоит, ждёт. Заходят два матроса. Кто, мол, такой? Что значит неизвестно? Борзый что ли? Фамилия как? Я те ща покажу неизвестно! Неизвестно ему. Потом ржали в сушилке:

— Я ему в пятак — на! А он: «Неизвестно». Я второй раз, а он своё. Кто ж мог подумать, что фамилия такая бывает — Неизвестный.

Пока же профиль Андрюхин не хуже, чем у любого римского патриция, а сам он стоит на тумбочке и кричит во всё горло:

— Карантин, сми-ирна! Товарищ старшина, дневальный по карантину матрос Неизвестный. За время дежурства происшествий в карантине …

— Вольно.

— Карантин, во-ольна!

А Виталик с Олейниковым в эти минуты шагают по гарнизону в сторону камбуза. В руках у Виталика два больших термоса под первое и второе. Компот, или что там будет, на обратной дороге понесёт Олейников. Голова от любопытства крутится на все триста шестьдесят градусов, не останавливаясь. Первая вылазка за пределы карантина. Интересно. Это вот что, а это?

— Не вертолёть, смотри под ноги.

Всё ново, необычно. По обоим берегам залива подымаются заснеженные скалистые сопки. Весь посёлок располагается на пологом, но очень уверенном склоне в сторону Маточкина Шара. Главная улица флотской части гарнизона достаточно ровная для таких условий и тянется параллельно заливу. Вообще, как потом выяснится, дорога эта сквозная и носит вполне стратегическое для всего посёлка значение. Удачно выскочили, через час начнёт темнеть по-настоящему.

— Расход, — заглядывая в амбразуру раздачи, крикнул Олейников, — ты где, давай термоса!

«Странно как-то назвали выдачу пищи с камбуза вахтенным или таким вот, что в карантине. Расход. Понятно, что не приход. Странно». Все на камбузе смотрят на новенького с нескрываемым интересом. Это немного напрягает. Получили обед, можно двигаться восвояси.

— А вот это ротное помещение. Давай-ка заглянем, мне тут перетереть надо с одним кренделем. Минуту потерпишь?

Олейников открыл перед Виталиком дверь роты и пропустил вперёд. Увесистые термосы оттягивали руки, едва не касаясь пола.

— Оба-на!

— Салабон! Салабончик. Вешайся!

— Глянь ты, полтора дня служит, а уже ушитый.

— Под деда косит. Сынок, вы там все такие?

 — Ну-ка, зашелушу пиявчушку.

— Эй, ушан целлофановый, давай меняться?

Кто-то резко сдёрнул с головы Виталика аккуратную, с таким трудом выбитую у кладовщика в Северодвинске шапку, на которой блестел новый ещё пахнущий лаком краб*. Противостоять наглому вероломству толпы Виталик не мог, удержать шапку тоже — руки заняты. За считаные секунды пока его голова оставалась «босой», на неё налетел целый ворох звонких пиявок. Шлёп, шлёп, шлёп, ш-ш-ш-лёп! В глазах потемнело одновременно с тем, как пиявки закончили свистеть и жалить. Это на макушку приземлилась ещё тёплая, с неприятным запахом чужого пота и соляра шапка предлагавшего меняться. Стриженая голова Виталика без всякого сопротивления провалилась в неё, как в яму, по самую переносицу. Обидно до слёз, но как поступить? «Орать во всё горло: верните шапку, сволочи? Ну ладно, хорошо. А что ладно-то, что хорошо? С кого теперь спрашивать? Даже пожаловаться не на кого. Кто из них кто? Поди теперь найди, который кричал «давай меняться». Во попал». И это при том, что по курилке не пройдено ни единого шага. Вернулся Олейников.

— Вы чё? Ну вы, ля. Пойдём, — он вытолкал Виталика наружу, плюнул и выматерился в сердцах. — Уроды, мать вашу. Ну не думал я, что так.

Чужая шапка то и дело сползала на глаза. Идти временами было невозможно. Олейников поправлял её свободной рукой — раз, два, три, а потом не сдержался и захохотал. Виталик тоже не вытерпел. Смех — штука заразная.

— Не бзди, я тебе другую завтра притащу. Не новую, но слетать, как эта, не будет. Что скажем, если командиры спросят, вот это вопрос. А шапка что, тебе ещё до дембеля, как до Пекина пешком. Шапок будет — во.

Пришли. В дверях до Виталика вдруг дошло. Ушан. Это ведь из-за шапки большой, не по размеру, от деда наследованной. Висит она на ушах, из-за чего те оттопыриваются, торчат в разные стороны лопухами. Ушан и есть ушан.

 

6.

 

Давно закончился карантин, одни воспоминания. Робёшку ту, ушитую не вовремя, стащили с Виталика в ротном кубрике после первого же отбоя. Как только со всеми своими пожитками в руках молодняк вошёл в курилку, его со всех сторон обступили старики. «Шапочного» знакомства и последующего братания не избежал почти никто. Обнимая руками скрученный матрас, Виталик довольно улыбался, наблюдая, как беспомощно разевают рты и часто моргают те, кто всего неделю назад подшучивал над его удачным обменом. Тот же сценарий, только выход массовый. Это придавало ситуации ещё больше трагикомизма. На утреннем построении Виталик стоял в потёртой временем и ушитой неумелой рукой линялой дедовской робе, и от того походил больше на здешнего постояльца, чем на салагу-первогодка. То первое посещение роты даром не прошло — заметили и оценили. Командир подразделения старший лейтенант Шкраба скользнул взглядом по салаге, но промолчал, как будто так оно и должно быть. Позже, месяца через два, когда Виталик оброс залётами, кто-то из дедов настоятельно рекомендовал (ну очень настоятельно) распороть швы на робе, «чтоб был, как все». Руки бы оторвать тому горе-портному, что поиздевался над штанами. После распорки по бокам и внутри появились широченные тёмно-синие лампасы. Ладно бы только они. Радиус нового шагового шва оказался больше прежнего и при выворачивании на лицевую сторону сильно стягивал в паху. Мешавшую часть бывший хозяин в самом интересном месте, не раздумывая, обкорнал. Сейчас этот самый вырез представлял собой след разорвавшегося между ног снаряда. Зашивать было некогда, на себя времени не хватало. Смотреть со стороны — почти не видно. Трусы держат тепло, немного, но держат. Терпимо. Терпимо продолжалось до тех пор, пока не случилась беда, от которой не застрахован на службе никто. Там, где много людей, разных людей, нужно всегда быть осмотрительным. Виталик таким не был никогда. В один из субботних дней на входе в банное отделение он, как всегда, поменял бельё и отправился в наполненное паром и гулким многоголосьем помещение. Время на мытьё ограничивали поручения, не исполнить которые Виталик не мог. Быстро намылившись и окатив себя пару раз тёплой водой из звонкого обреза, он выскочил в раздевалку, обтёрся насухо и, пошарив какое-то время в своих вещах, отметил отсутствие трусов. У тех, кто слева и справа, трусы были. Позже Виталик увидит, как это происходит в реальности. Кто-то из помывшихся дедов, не найдя что бросить под ноги, недолго думая тянет распаренную руку к лежащему рядом. Одних трусов, считай, нет. А дальше по цепочке, как всё на службе. В этот раз последним звеном оказался Виталик. Дела звали так настойчиво, что, плюнув на пропажу, он натянул штаны на голое тело и побежал дальше. Январский морозец встретил интересное место молодого матроса лёгким пощипыванием и покалыванием, что в первые минуты ничуть того не смутило. «Пыль для моряков, — подумал он, завершая маршрут, — время будет, поправим». Но уже ночью натянуло туч и подул ветер. Шагая в утреннем строю в сторону камбуза, Виталик испытал странные, неизведанные прежде ощущения, описать которые сложно. На какое-то мгновение ему даже показалось, что оттуда слышится мелкий, жалобно дребезжащий звон. Это ветер гулял внутри штанин под руку со снегом, напевая леденящую молодое естество песенку, а оно, посинев не то от холода, не то от страха, реагировало, как только могло. Тянуть дальше становилось опасным для будущего потомства, и Виталик твёрдо решил как можно быстрее исправить положение. Заштопать штаны — это полдела. Жизнь без трусов оказалась сложной во всех отношениях. В роте появляться как? В умывальню утром в робе нельзя. В общем, куда ни кинь… Придя в свою конурку, он осмотрелся. Из ящика с обрезками ткани сиротливо выглядывали споротые с гюйсов синие подкладки и остатки наволочек. Старики, приученные к порядку, заведённому прежним портным, каждый раз приносили по одной новой наволочке. Ткань нужна была для смены как раз-таки прежней подкладки на белую. На гюйс хватало и половины, вторая часть наволочки падала в ящик.

Умная мысль и вода всегда найдут себе дорогу. Идея лежала на самой поверхности вороха тряпок. Глупо было не воспользоваться тем, чего в избытке. Как всё гениальное, задумка оказалась простой, легко реализуемой и вызывающей вполне законный вопрос: что же я раньше не допетрил?! Можно сшить трусы! Приступив к раскрою исподнего в стиле «спорт», Виталик вдруг почувствовал свербящую, ничем непреодолимую тягу к творчеству. А что если? Так, так, так. Он снова окинул взглядом помещение. Начатый рулон красной ткани спокойно дожидался в углу мастерской предстоящих майских праздников. Кумач гордился своим предназначением и политической принадлежностью, стараясь не вспоминать, что именем своим обязан далёким отсюда арабам. Как он стал красным, непонятно. Предки его, также носившие имя кумач, были и синими, и зелёными, потому что кумач в переводе с арабского — просто материя. А этот красный. Так, и чем же ты так хорош? Куда тебя, товарищ ты наш дорогой? Лампасы! А лучше двойные, узкие по бокам, а бока со шлицами. Почему только красные? Синего навалом. По три полоски. Класс! Пояс в две резинки в сборку. Нормально! Всё равно чего-то не хватает. Может, карман сзади? Да, да, да. Карман. Фигурный, составной. А если??? Ну, конечно. Блин, вот в роте-то завтра все умоются. Виталик живо представил, как он вышагивает по едва просохшей после ночного аврала палубе в сторону умывальной комнаты. Белые спортивные трусы с разрезами, цветные лампасы, а сзади кармашек, а на нём синие сопки в снежных шапках на фоне красного восходящего солнца. Ай-яй-яй. От вида этой замечательной картины, изображающей победу созидательного начала над серой убогостью повседневности, сердце билось чаще и громче.

Раскрасневшийся, с мелко дрожащим, как после перебора чифиря, нутром, Виталик надел обновку и полез на стоящую рядом расшатанную банку*. Разглядеть себя можно только в единственном зеркале, оставшемся от прежнего умывальника, а оно расположено на уровне лица. Красота. В этот момент в дверь настойчиво постучали. От неожиданности Виталик пошатнулся и, не удержав равновесия, с грохотом рухнул на пол, цепляя локтем край стола. Стук в дверь повторился. Лихорадочно натягивая штаны, Виталик рванул засов и открыл дверь.

Перед ним стоял незнакомый офицер в годах. Погонов на его спецпошиве не было совсем, но под шарфом виднелся китель из далеко не дешёвой ткани. В чём в чём, а в этом Виталик разбирался. Значит, не какой-нибудь мичман.

— Не слышу, — жёстко начал офицер, — доложить по форме.

— Матрос, — Виталик закашлялся, — матрос Дорошко, старший портной.

— Майор Сердюк. Зам по тылу. Что, матрос, не спится?

— Виноват, заработался.

— Наслышан. Марш в роту! — не дожидаясь реакции салаги, Сердюк отвернулся и прошагал в сторону дежурки, откуда вскоре донеслось: не досмотрели, так точно, не повторится.

 

7.

 

Предвкушение — сильное ощущение. Так же вот не заснёшь перед первой в году рыбалкой, да и не только перед первой. Готовишься с вечера, лески проверишь, перевяжешь крючки, поплавки, груза поправишь, перемотаешь на новые мотовила. В коробках и коробочках наведёшь порядок, садки и подсачек осмотришь, нет ли дыр. Ляжешь за полночь и не уснуть. Чего только в голову не лезет. Спать надо, а никак. И уговариваешь себя, и баранов считаешь, и ваты в уши толкаешь, чтобы никакой шум с улицы не мешал — бесполезно. Ни в одном глазу. Проворочался, промучился Виталик до самого подъёма. В другой раз и не дали бы поспать, а тут Сердюк позвонил, предупредил, что послал портного отдыхать. А он может и сам завалиться посреди ночи проверить. Запросто. А что толку. Ну нет сна и всё тут.

Утреннее дефиле не вызвало даже и тысячной доли ожидаемого Виталием фурора. Никто не проронил ни единого слова, при этом все прекрасно разглядели и сами трусы, и всё, что на них было нашито, до мельчайших подробностей. Каждый вокруг занимался своими делами, никто не цокал языком, никто не показывал пальцем, даже не шептал стоящему рядом на ухо и не посматривал искоса на якобы ничего не понимающего портного. Торжественная часть накрылась медным тазом. Ну и пусть её. Главное, самому приятно. Как внутри, так и снаружи. В новых трусах уютно. Хотя нет, Виталик всё-таки чувствовал спиною цепкий прищур чьих-то недобрых глаз, но как только он оборачивался, тяжёлый взгляд оказывался снова сзади. После утреннего развода он, совершенно разбитый и особенно не выспавшийся, побрёл в штаб в сопровождении Хачумяна.

Нико с недавних пор стал то и дело отпрашиваться посреди дня. «Надо к землякам». Только у них, уверял он, есть электронаждак. Наждак ему нужен, это да. В отсутствие настоящих сапожных гвоздей, Коле, так его уже звали практически все, приходилось делать их самому, спиливая с обычной четвёрки лишнее. Виталик знал, что наждаков и поближе хватает, но не сопротивлялся. Земляки для армянина, как живая вода. Да и смотреть на кислую физиономию «умирающего лебедя» целый день не было особого желания. Давно уже пора свой заводить. Сапожник без наждака, точно без рук. Виталик открыл шкафчик и достал банку сгущёнки.

— Будешь?

Живая вода — хорошо, а от сгущёнки не откажешься. Бескорыстно Хачумяна подкармливали только братья-армяне. Старики, в отличие от них, свято верили, что помогать дембелям — почётная обязанность каждого салаги. Забирая свою обувку, они даже спасибо не говорили, какие там сладости. К сапожнику заходили практически все: набить зацепистые подковы, поднять и заузить книзу каблук, подрезать ранты и по разным другим мелочам. Благодарные заказчики презентовали мастеру большую часть сладкого, понимая, что пригодятся его руки, и не раз. Выросшему на фруктах и прочих кавказских вкусностях организму Коли катастрофически не хватало сахара. Всю добытую сгущёнку он выпивал тут же, никогда не делясь и не предлагая Виталику ни глотка. Кроме того, он украдкой прикладывался к запасам старшего по мастерской. Корил себя за это, переживал, но сдержаться не мог, рука сама тянулась к открытой банке, оставленной без присмотра. Львиная доля сладкой валюты, находящейся в обращении, родом с камбуза. Камбуз — планета тараканов. Цивилизация рыжих, не поддающаяся ни на какие угрозы, уговоры, войны и рукотворные эпидемии. В любой тёплой щели — семья, а то и не одна. Электрические приборы собирают их в города и страны. Каждый заступивший в наряд на камбуз, кроме своих обязанностей, кровь из носа должен сдать в конце суток не менее ста тараканов. Это только поначалу цифра пугает. Что такое сотня усатых, когда их целые полчища. Неистребимые полчища. Но не вести борьбу с крылатыми хозяевами камбуза нельзя. И санчасть ругается, и вообще, кому понравится гуляш из тараканов. Короче, за этим стараются следить. Как уж могут. Коля панически боялся тараканов. Отвращение к этим шуршащим членистоногим доводило его до полуобморочного состояния.

— Сгущёнки будешь? — переспросил Виталик.

Хачумян протянул руку.

— Там на полке ещё банка. Открытая.

Тёмно-карие, практически чёрные глаза сапожника заблестели. Жадно припав к банке, он с радостью втянул в себя первый глоток и зашевелил от удовольствия густыми бровями. Второй глоток не получался. Продвижению содержимого что-то мешало. Похоже на сгусток с внутренней стороны. Такое бывает, когда банка какое-то время стоит открытой: верхний слой затягивает корочкой. Ничего, ничего, ещё немного. С невероятным усилием сгусток протиснулся сквозь небольшое отверстие в банке и, смертельно вымотанный проделанным путешествием, прилёг между языком и нёбом передохнуть. У-уф-уф. Коля какое-то время покатал его во рту, не понимая, что же это может быть. Мозг работал в аварийном режиме, но сравнительный анализ заходил в тупик. Тогда он насколько смог высунул язык, пытаясь разглядеть лежащее на нём нечто, и аккуратно двумя пальцами стянул это оттуда. В следующее мгновение и без того выпуклые глаза сапожника медленно полезли из орбит, смуглое лицо стало белее молока. Это был ужасный дохлый таракан. Здоровущий прусак. Конечно, зверюга оказалась там не случайно. Пару дней назад Виталик выпросил у Мишки, которого сразу определили на камбуз, заветную банку в синей обёртке. Проковыряв в крышке две небольшие дырки, он поставил её в самое тараканье место. Туда, где возле огромного электромотора, вращающего нагнетатель принудительной вентиляции, проходил тараканий шёлковый путь. Получаса хватило, чтобы в сладкие щели налезло штук десять крылатых гурманов. Сапожник обмяк в ногах и повалился на пол, а Виталик подошёл ближе и, победно всматриваясь в жертву, стал терпеливо ждать, когда подчинённый немного придёт в себя. Для закрепления пройденного под нос сапожнику была протянута банка с остатками молока, от чего тот, зажав рот обеими руками и раскачиваясь на ходу, выскочил вон. До конца службы ничего чужого без спроса Коля не возьмёт.

 

Дверь приоткрылась, и в неё просунулся рассыльный:

— Портной, к телефону. С пекарни звонят. Чё стоим, бегом!

«Вовка может»? — подумал Виталик. Рассыльный будто услышал:

— Чистый зовёт.

В трубке что-то шуршало. Расстояние от штаба до пекарни через коммутатор километра полтора. Напрямую метров пятьсот, а то и меньше. С того конца провода приказали немедленно прибыть. «Немедленно» для верности повторили. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Как бы там ни было, а встречаться лишний раз с Чистым не очень-то и хотелось. Мало ли что у того на уме. Всю недолгую дорогу Виталик лихорадочно пытался понять причину такого срочного вызова. Хотелось предстать пред ясны очи с каким-то хоть мало-мальски сносным предположением, но в голову ничего подходящего не лезло.

Узкая комнатушка без окна увешана наглядной агитацией, портретами членов политбюро и ещё какими-то фотками, на которых люди в морской форме. По этим вроде как надо равняться или на них, короче, надо и всё. Длинный стол с двумя скамьями по бокам, за столом дембельское братство отделения в полном составе. «В чешуе, как жар горя», проскочило где-то в затылке. За Черномора, соответственно, Чистый. Виталик, стоя в дверях, доложил о своём прибытии. Никто не отреагировал. Все продолжали сидеть, опустив глаза. Кто-то рассматривал ногти, кто-то водил пальцем по столешнице, кто просто покачивал головой. При этом внимание присутствующих было приковано к прибывшему. Гнетущая тишина тянулась с минуту.

— Ну, и как же, — начал Чистый, — мы докатились до такой жизни?

Виталик невольно улыбнулся.

— Что это нам так весело? А ну-ка посмотри, — он кивнул в сторону собравшихся, — им почему-то невесело, а тебе весело. Спину разогнул! Вот так. Слушай сюда! Штаны снять.

Как-то сразу припомнился «компот». Едва ли месяц прошёл, а такое ощущение, что несколько лет. Оставшийся шрам всё ещё отзывался на любое прикосновение живой болью. Виталик только на днях отковырял последнюю засохшую корочку с узкой раны на ягодице, и получать новую «порцайку» ему не климатило совсем.

— Не понял?! Расстегнулся быстро!

Виталик нехотя освободил из петель две правых пуговицы.

— Веселей, веселей.

Левые пошли проще. Передняя часть отвалилась к коленям. Морские брюки немного отличаются от обычных. Застёжка у них двойная — по бокам над карманами, а ещё дополнительный внутренний пояс, он-то и продолжал удерживать чудо-портки. Сохранять видимость приличия пока что помогала голландка навыпуск.

— Дальше, дальше. Кого ждём?

Последние пуговицы долго не поддавались подрагивающим пальцам. Но вот и они капитулировали. Штаны с шумом сползли на пол.

— Голландку подними.

— Зачем?

— Подрастёшь — поймёшь. Задери, сказал!

Виталик выполнил приказание, всё ещё не понимая, куда журчит ручеёк. В это время по ленинской комнате, с грохотом отражаясь от стен, прокатился общий возглас не то возмущения, не то восхищения: «Ах-х-х-х-неть».

— Повертись-ка.

— Как?

— Весело.

Чистый посмотрел в упор, давая понять, что дальше сопротивляться не стоит, и Виталик, путаясь в штанинах, повернулся на триста шестьдесят градусов. Возглас повторился, но теперь с душераздирающим подвыванием. Со всех сторон в него вплетались новые неожиданно пронзительные ноты зависти.

— Ну что, все видели?

— Да, да, — раздались наперебой срывающиеся на плач голоса дедов, — видели.

Всё происходящее было настолько ненастоящим, что Виталик на какое-то время расслабился. Захотелось поиграть в театр? Ну, давайте. Только, чур, не бить больно. Акт первый, картина вторая. Чистый продолжал:

— «Кто хочет говорить, пусть дух

в нём словом дышит,

а если кто не глух, пускай он слово слышит,

а если нет, — кинжал»*.

При чём здесь кинжал? Кинжала никто не хотел. Все согласно закивали.

— Подыми-ка глаза свои наглые на этих почтенных и уважаемых людей. Скажи, что ты видишь? Правильно — цвет и гордость Девятки. Завтра им предстоит дорога домой. Каждый из них, каждый — сечёшь? — отдал все свои силы и здоровье Родине и вечной, будь она трижды проклята, мерзлоте. Пока ты на гражданке девок щупал, да по танцулькам бегал, они тут службу несли, таких вот раздолбаев, как ты, защищали. А скажи-ка нам, сколько тебе до дембеля?

Виталик задумался и даже начал считать, складывая в уме оставшиеся месяцы.

— Я худею над этим фаршем. Ты чё подсчитываешь, дебил? Трубить ему и трубить, а он вырядился, как на свадьбу, и деньки считает. Джуди, — Чистый повернулся к дедам, — у тебя есть такие трусы?

Джудаев встал, сморщился смуглым лицом и запричитал:

— Не-ет. Нет у меня таких. Я тоже хочу домой в трусах. Приеду, мама посмотрит, скажет, где твои белые трусы, сынок? А что отвечать? Нет трусов, нет!

— А у тебя, Лера?

— И у меня нет, — всхлипнул Смолянинов, вытирая воображаемую слезу.

— Кому ещё нужны такие трусы? — Чистый посмотрел на каждого из присутствующих, сочувственно кивая головой и под возгласы «Мне, мне, мне тоже», повернулся к ошарашенному таким оборотом событий Виталику.

— Ну, сынок, пошли на профилактику.

Чистый взял заплетающегося в своих портках модельера-конструктора под руку и повёл в сторону душевых. Двери за ними оставались открытыми, и было слышно, как вслед уходящим неслись жалостные всхлипы и охи. Ковыляя мимо формовочных столов, Виталик сумел-таки освободиться от пут. Теперь он шел, звонко цокая подковами сапог по металлическим плитам, которыми выложена вся площадь пекарни. Эхо разносило цоканье, множа его весёлыми отголосками, успокаивая и снимая напряжение. Душевую пекари посещали ежедневно. Перед тем как приступить к работе, они в обязательном порядке мылись. Вместо предбанника комнатка с личными шкафчиками. У Чистого кроме пачки белых брюк и форменок на верхней полочке пара боксёрских перчаток. Пачкаться об салагу ему не хотелось. Убедившись, что никто не увязался следом, Чистый два раза несильно ткнул модельера в челюсть и, стряхивая с руки перчатку, приказал снять трусы. «Начинается», — подумал Виталик. Он представил, как его снова нагибают, и ощутил подкатившую под самые гланды тошноту.

— Что, «компот» вспомнил? Не, это исключим, сегодня программа другая. Снимай давай.

Виталик подчинился.

— Вперёд, на выход.

Кто писал сценарий к этой пьесе? Прямо напротив душевых в колонне по два грустные старики с опущенными головами. Виталик в одной голландке и сапогах, его уже поставили во главу строя. Он держит перед собой на вытянутых руках новые трусы, и едва Чистый занимает своё место, процессия, точно по команде, начинает движение. Медленно, как только можно, практически гусиным шагом, строй направляется в сторону топочной. Печаль и глубокая скорбь в лицах. С каждым новым шагом строй вздрагивает, издавая стоны, всхлипы и подвывания, как это принято у профессиональных плакальщиц. Звуки отражаются от высоких сводов пекарни, наполняя всё пространство жутковатой какофонией. Дойдя до печи, траурная процессия останавливается. Теперь все выстраиваются в полукруг перед топкой. В центре, и на шаг впереди других Виталик. Огромная дверь печи отворяется, обдавая стоящих жаром преисподней.

Давно приняв правила игры, Виталик следовал её правилам.

— Прощайтесь, — скомандовал Чистый скорбным голосом, — мы сегодня провожаем в последний путь эти белые трусы — символ чистоты и непорочности наших желаний и намерений. Вы покидаете нас в совсем юном возрасте, сделав по жизни каких-то два-три шага. Но мы всегда будем помнить вас, да. Мы бесконечно благодарны вам за надежду, которой вы одарили нас своим неожиданным, но таким своевременным появлением на свет. Ваш уход теснит сердце и печалит наши души, но мы верим, именно он открывает дорогу другим, лучшим, ещё более белым и карманистым. Аминь.

Виталик даже обрадовался концу панихиды: руки затекли и совсем отказывались держать усопшие днесь трусы. Он повернулся к топке боком и широкими движениями начал раскачивать их из стороны в сторону. Деды считали: «Ра-аз», слёзы, «два-а», рыдания, «три-и-и» — и трусы полетели в самое пекло. Виталик смотрел на вспыхнувшее, как порох, творение рук своих. Грустно, обидно и жалко, не виноваты ни в чём трусы. Одно утешало: смерть у них была такой же быстрой, как и жизнь. Наверное, они даже и не почувствовали боли. За спиной на счёт «три» стало твориться что-то невообразимое: крики, вопли, заламывание рук. Но вот прошла минута, и всё стихло.

— Короче, слушай сюда! Завтра же начнёшь трусы тачать для нас. И если хоть одни из них на какие-то другие будут похожи… Ну ты понял, да?

 

Продолжение в №8


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


владимир кузьмичёв.jpg

Уфимский писатель, автор журнала "Бельские просторы" Владимир Кузьмичёв стал лауреатом X фестиваля иронической поэзии «Русский смех», среди участников фестиваля были авторы-исполнители не только из России, но также из Германии, США, Казахстана, Латвии, Украины и других стран. Фестиваль проходил в городе Кстово. Владимир, помимо официального диплома, получил приз «Косой в золоте» (статуэтка весёлого зайца — талисмана фестиваля).



маканин.jpg
Владимир Маканин
  • Родился 13 марта 1937 г., Орск, Оренбургская область, РСФСР, СССР
  • Умер 1 ноября 2017 г. (80 лет), пос. Красный, Ростовская область, Россия
В 50-е годы жил вместе с родителями и двумя братьями в Уфе, точнее в Черниковске на улице Победы в двухэтажном доме номер 35 (дом стоит до сих пор). Окончил уфимскую мужскую школу № 11 (ныне №61). Ниже предлагаем интервью с Владимиром Семеновичем, взятым у него Фирдаусой Хазиповой в 2000 году.


Логотип журнала "Бельские просторы" здесь

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.