Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

Шалухин.jpg
Станислав Шалухин
Вахитов Салават.JPG
Салават Вахитов
абдуллина_предпочтительно.jpg
Лариса Абдуллина
михаил магид.jpg
Михаил Магид
Света Иванова.JPG
Светлана Иванова
Маслова Анна.jpg
Анна Маслова
полина ротштейн.jpg
Полина Ротштейн
Кондратьев.jpg
Сергей Кондратьев
Валерий Абдразяков.jpg
Валерий Абдразяков
Романова.JPG
Римма Романова



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
пр. Окт., 48.jpg
пр. Окт., 48.jpg
Гомер-чэчкэ, чэчкэ-гомер. Оргалит, темпера. 2006.JPG
Гомер-чэчкэ, чэчкэ-гомер. Оргалит, темпера. 2006.JPG Талгат Масалимов
В поисках утраченных иллюзий.jpg
В поисках утраченных иллюзий.jpg
2. З002.jpg
2. З002.jpg

Публикации

Екатерина Варкан – исполнительный директор Новой Пушкинской премии, член Союза кинематографистов России (Гильдия киноведов и кинокритиков), член Русского ПЕН-центра. Работала на радиостанции «Маяк», в «Независимой газете». Автор книги «Свидетель судеб роковых…»

Кумбинация. Документально-фантастическая повесть. Окончание. Начало в № 2.2017

№ 3 (220), Март, 2017

 

Грибоедов без чувств упал на стул.

– Пушкин! Ты всё мне испортил! И для чего? Ты сам понимаешь ли?

– Не я вовсе, это сверху позвонили… – Пушкин указал пальцем на небеса.

– Ты же, ты же сам… – Грибоедов продолжал, – предлагал за девчонками приволокнуться. Разве нет?

– Приволокнуться. Вот именно. Но не влюбляться.

– А вот возьму и влюблюсь тут, женюсь, нарожаю здесь детей. Назло тебе.

Пушкин поперхнулся.

– Ты что, собираешься здесь, что ль, зажиться? – он сделал бровки домиком.

– А как ты вот вообще собираешься отсюда выбираться? Пошлёшь депешу в Эс-Пэ-Бург – спасай, братва? И где денег взять на эту самую депешу?

– Кстати…

– Или некстати… – Грибоедов отвернулся.

На самом деле Пушкин давно догадывался, где взять денег, хотя заживаться тут не собирался. С деньгами надежда была только на Грибоедова, но Пушкин знал, что тот не любил тех удовольствий, что сулили им прямой барыш. В них мог участвовать один Грибоедов. А он сам только испортил бы дело.

– Помяни моё слово, – тем временем злобствовал Грибоедов, – ещё придётся тебе здесь на службу поступать.

Тут Пушкин только весело рассмеялся.

– Ага-ага! Дождутся… А что же с твоей хвалёной свободой мне прикажешь тогда делать?

– Это ж, Пушкин, лишь её мягкие ограничения. Без них и прогресс невозможен.

– Какой ещё прогресс?

– Человеческий… Должен же и ты достигнуть истинной гармонии.

– Я? А я что, тоже человек?

Грибоедов только отмахнулся.

– И где твой Боратынский, вот скажи на милость? Где они все? Эти твои московские умники?

– И хорошо… и хорошо, что Боратынского нету… Он бы напихал мне щас по первое число за свою Закревскую… Я и совсем про это запамятовал…

Дело состояло в том, что Пушкин завязал теплую дружбу с возлюбленной Боратынским Грушей Закревской, о чём тот пока не догадывался.

– Ты слишком самонадеян. Он вас всех сам давно забыл. Забыл и забросил. Боратынский женат и щаслив. Не чета нам. И вот где Зинка твоя, в конце концов? Разъяснила бы нам, что тут у них в Москве происходит… растолковала бы, что у них тут почём...

– Да, по-моему, и она уже покидает нас для Италии…

– С графом Риччи (1) … кстати…

– Или некстати?..  О! Кстати! Нас спас бы только один человек – наш американский Толстой… – ввернул умело Пушкин. – И причём я даже знаю – как. У него всегда только два выхода. Женщины и карты, – Пушкин открыто очертил Грибоедову его перспективу – насчёт карт. Он знал, что Грибоедов отлично играет. Но дело это для него чрезвычайное.

– Пожалуй… – Тот и сам всё понимал. – С Толстым ещё пьянство случалось… Но с этим мы и без него управляемся… – Грибоедов посмотрел на недопитый графинчик. – Но какая, Сашка, девушка… И какая чистота… звука… – он разлил водку в рюмки.

Видно было, что он изрядно расстроен. Пушкин прежде не знал за Грибоедовым таких сентиментальных изъявлений.

– Да, ладно… Чаровник… Ты вот лучше Лермонтова послушай… – Пушкин открыл книгу.

– Неужто поумнее Сумарокова?

– Дурак! Сам послушай… Вот хотя бы… 

Он принялся читать Лермонтова. Грибоедов затих.

 

Ввечеру бульвары оккупировала молодежь, плотно закрепилась на лавочках, шумела, пила прямо из бутылок всякие напитки. Где-то слышна была даже удалая песнь. Но пьяная и неровная. Встречались уже и парочки в обнимку. Некоторые прилюдно целовались. Такие нравы были удивительны, но привлекательны. Москва была свободна, как они сами от всех и даже самих себя.

Пушкину уже мечтались все мировые удовольствия, но он понимал: чтобы получить их, рассчитывать сейчас можно было только на Грибоедова. Почему он и подпихнул резво того под локоток, приметив ярко освещённый дом, горящий всеми красками и цветами. Иностранное слово «казино» хорошо знакомо всякому полиглоту. Глаза у Пушкина горели ярче рекламных огней. Грибоедов этих приключений не любил, но покорно кивнул, и страстно крутящаяся дверь заглотила их, непраздно любопытных.

– Так. Только обещай мне. Что сам ты за стол не сядешь. Это моё условие. Обещай! – строго сообщил Грибоедов.

На такое откровенное недоверие Пушкин, конечно, не рассчитывал. Но кивнул, показав, что услышал.

– Если увижу тебя за столом, сразу его оставлю, – Пушкин снова послушно кивнул. Но было ясно, что подчиняться и не собирался. Почему Грибоедов продолжил: – Послушай. Ты и так всем везде слишком задолжал. Не за этим же мы сюда пожаловали? Но главное, помни. Твоя игра собьёт мне карту, ты сморгнёшь нашу удачу. Понимаешь? Поклянись! Вот, талисманом своим поклянись, что не подойдёшь к столу, – продолжал тихо свирепствовать Грибоедов, – А также не станешь кричать, подпрыгивать, бить под руку и подсказывать, как мне действовать. И запомни, всё это я делаю только для тебя и твоего светлого будущего. Клянись!.. И затем вытверди наизусть.

Пушкин слегка растерялся такой безысходной строгости.

– Ну, Саш… Ну, Саш… – он жалобно канючил ещё минут пять.

Ничто не производило впечатления, Грибоедов стоял скалой. Пушкин покорился, наконец, необходимости и, потупив взор, вынужденно поклялся, но не зелёным талисманом. А выставил вперёд указательный палец с терракотовым камнем и витиеватой резьбой на нём (2).

– Клянусь. Гляди, Элизаветиным кольцом клянусь… вот… мой воронцовский талисман… – Грибоедов поднял брови, – как своей жизнью… это посильнее Фауста Гёте… им… на удачу… и судьбу… – он искренне обиделся на силу, с которой вырвана была отказная клятва. Но, ещё раз глянув на Грибоедова, понял, что тот настроен весьма решительно, и сделался покладистым: – Но ведь мы ж ещё не понимаем, во что у них играют. Может, мы и вовсе не сумеем…

– Не сумеем?.. Ага.

Грибоедов поправил очки и двинулся сначала к рулетке. Постояв недолго, прошёл к «блек Джеку». Усмехнулся. Затем отправился в угол, где размещались классические ломберные столики. Стал опять присматриваться. Отойдя через время, шепнул Пушкину:

– Мы играем в покер.

– А-а-а. Покер требует искусства, – понял Пушкин.

Грибоедов уже занимался своими мыслями.

– Пойдём за фишками. Господа, не подскажете, где… – они направились в указанном направлении, – Тут, Пушкин, почтенное заведение. Я понял, выпить можно бесплатно. Что там у них подают?

– Ага. Мартини опять… Что за дрянь? Ага… Скотч?.. О! Скотч! Рекомендую. Сашка Завадовский (3) ещё из Шотландии привозил… дай бог памяти… – на самом деле Завадовского хотелось забыть навсегда вместе с дурной старинной историей, которая всплыла неуместно под руку. Тоскливо заныл изувеченный палец (4). Однако скотч был тут нисколько не виноват, почему забывать его не было необходимости, и он продолжил хладнокровно: – Скотч, Алекс, это такой шотландский ерофеич (5), – он взял стакан с подноса. Отпил и наморщился: – Ничего. Тебе понравится. Не боись.

Отставленный от игры Пушкин тем временем, забыв даже про карты, вовсю таращился на девушек, что разносили напитки. Юбки у них, по понятиям любого века, не прикрывали, прямо скажем, ничего. Откровенно кокетничать с ними здесь он, однако, не отваживался. Правила местного света, это всё ж была не улица, ещё оставались неведомы для него. Грибоедов, положив, что Пушкин на время пристроен в самое надёжное место, усмехнулся, снова задвинул очки на переносицу и сел к столу.

– Какие ставки, господа?

Пошла игра. Когда Пушкин, наконец, оторвался от девичьих ножек и устремил было свой взор на игру, Грибоедов собирал выигранные фишки. И уже вставал из-за стола.

– Благодарю за компанию, – ответил он вопрошающим партнёрам, которые с некоторым любопытством наблюдали действия взявшего весь банк и оставляющего стол везунчика, – Простите, я больше одного раза стараюсь не выигрывать, – оправдался он.

– Ты что? Ты что, с ума сошёл? Когда карта так идёт… А ты бросаешь игру… – растерялся Пушкин.

– Это не карта идёт. И в следующий раз пойдём в другое место.

– Ты что передёрнул?..

Грибоедов глянул с возмущённым недоумением.

– Просто неприлично и непривычно, когда некто много выигрывает. В любом заведении это запоминают. И тех, кто проигрывает, тож… Ты не знал?

Подошли к кассе и Грибоедов ссыпал фишки в окошко.

– Вам баксами или рублями? – спросили из-за стекла.

– Пополам, – находчивый Грибоедов сообразил ответить, – Вот и узнаем заодно, кто такие баксы.

Вскоре получили в окошке две пачки – зелёненькую и голубовато-зелёненькую. Вторые были рубли, а первые, значит, баксы.

– Баксы, Сашка, оказывается, всего лишь американские рубли. Доллары называются. Вот здесь написано, – он рассматривал купюру, – А вот и курс здесь на стеночке, сейчас поглядим, – рядом с кассой висели таблички с флажками и циферками, как стало ясно, означающими, сколько рублей укладывается в одну единицу измерения всякого иностранного богатства, – Так. Понятно.

– Ну, что, на завтра хватит, вот что я нам скажу, – вдохновенно заметил Пушкин.

– Ну, ты, Сашка, и прожорливый.

– А скажи, для чего ж себя ограничивать?

На бульварах стало тише. Но наметились изменения в мизансценах. На некоторых лавочках по-прежнему ютились парочки, объятые романтическим вдохновением. На других сидели группками девчонки. Но сидели они на спинках лавочек, чтобы весело болтать поднятыми ножками, которые так же, как и у девочек в казино, были абсолютно голыми.

Пушкин, уже хлебнувший скотча, просто не мог двигаться дальше и мигом придумал отговорку:

– Слушай, в этих твоих шлёпанцах так ходить, оказывается, неудобно. Все пятки отбил, – заныл он, – Как ты в Персии своей их носил?

– А сколько лет я привыкал? – Грибоедов принял жалобу за чистую монету, – Ладно. Купим тебе завтра модные сандалии, я в лавке видел.

…Ранним утром Пушкин проснулся под тихое волнение моцартовских мотивов. Солнечный лучик гулял по подушке. Музыка потихоньку снимала пушкинское головокружение. Он лежал на кровати, заложив руки под голову и закрыв глаза, – так и замереть, и умереть можно. Грибоедов по обыкновению занимался за фортепьяно и музицировал, конечно, хорошо. За инструментом проводил он часы, дни и желал бы годы. Вскоре, однако, явился и Пушкин.

– Очень удобно, скажу тебе, Сашка, – два тарифа и по домам! С твоим Моцартом просыпаться сподручнее, чем неведомо с кем под боком, – Пушкин отхлебнул оставшегося мартини прямо из горлышка, – И что я тебе говорил? Всё у них точно так же, как и у нас. А ты не верил. Ха-ха. Ну, ещё по глоточку – для чистых сновидений. Не такая уж и дрянь этот ихний мартини. Вздремну пойду ещё часок. Не выспался что-то… И знаешь, Сашка, мне здесь всё решительно нравится. Один унитаз чего стоит… Честно…

Грибоедов продолжал играть всякие пиески, и Пушкин под них мирно проспал до полудня.

Оставив музыку, наконец, Грибоедов раскрыл компьютерные инструкции. Он расположился в кресле с сигареткой. Неудобно здесь было единственное, не было человечка послать за провизией в лавку или – уж ладно экономить – за завтраком в кафе. Тут он чуть пожалел про своего верного Алексашку (6). Но инструкции отлично шли и под сухой мартини. Кроме английской, обнаружилась и французская версия, почему поднявшийся Пушкин был тоже занят Грибоедовым. Но короткое время. Тот скоро отбросил бумаги и запротивился читать про то, в чём не понимал вовсе. Грибоедов тоже не понимал ни чорта, но пошёл простым путём. Как написано, последовательно нажимал кнопки и многого добился. Включились лампочки, машинка издавала звуки, и даже уже горел экран. Но только было совершенно непонятно, к чему всё это ведёт.

В дверь бодро позвонили, затем звякнул ключ и явился хозяин.

– Всем физкульт-привет! Как устроились-обустроились?

Завидев включённый компьютер, Иван опять приветливо-понимающе закачал головой.

– Какие мы все стали компьютерные люди, даже телевизора нам не надо. Ужас, – Пушкин вспомнил про телевизор и нажал кнопку на пульте. На экране заиграл большой симфонический оркестр. Смычки двигались по струнам, издавая приятный голос Моцарта. Пушкин нажал на следующую кнопку, включился опять горящий дом, на следующей – видный мужчина зычно рассказывал что-то про президента.

– Саш, поиграй Моцарта опять, – вежливо попросил Грибоедов.

– А как его вернуть? – Пушкин беспомощно вертел пульт.

Включился Ваня:

– Это «Культура» была, канал на пятой кнопке. Нажми пятёрку и получишь.

Пушкин нажал. Из скрипок опять полилась музыка.

– Я теперь тоже, Сашка, музыкант и играть умею, – Пушкин радовался.

– Оч-чень хорошо… Вань, мы тут компьютер осваиваем. Вот что…

– Да, я вчера забыл вам показать, как отсюда в Интернет выйти. Пароль-отзыв. Щас объясню. А оплатить можно, кстати, в каждом ларьке, у нас теперь это всё везде, где телефоны, фрукты и другие глупости, – он сел и начал было лихо нажимать клавиши. Грибоедов взял его за руку и попросил проделать всю операцию ещё раз. Ваня медленно проделал, сдабривая свои действия совершенно непонятными и очень корявыми словами. Пушкин морщился. Компьютерный язык ему был явно чужд и неудобен. Грибоедов был весь внимание. По экрану компьютера скакали картинки, прыгали девочки в трусах, сыпались из мешков деньги. В телевизоре играл Моцарт.

– Давайте я вам сейчас сам, пока здесь, быстренько адрес сделаю. Вам в мыле?

Грибоедов понимающе кивал.

– Так, давай ещё разок… У меня дома другая модель…

– Более продвинутая, что ли? Ну, хорошо… – Ваня терпеливо, тыча в железную дуру и объясняя, повторил всю схему ещё раз, – Фу-у-у… Больше не могу… Вы прям инопланетяне…

– Кто?

– Ино-планетяне… – он поднялся и пошёл на кухню.

– Очень вероятно, – бросил в потолок Грибоедов и вместе с Пушкиным они отправились следом.

– А что это вы сидите и чай даже не пили… – он ткнул пальцем в белую посудину, отдалённо напоминающую чайник. Загорелась красная лампочка и внутри что-то зашумело. Ваня открыл буфет и достал оттуда чашки и баночки: – Нечего скромничать, могли б и попользоваться. Отличный чай мне привезли… Или кофе? Тоже ничего.  Рекомендую. Написано тут: старинные персидские обычаи, – Грибоедов поморщился.

Белый предмет забурлил, но, выключив лампочку, успокоился. Ваня, предварительно обдав кипятком из большого белого (значит, это был и вправду чайник!) маленький, нормальный, чайничек, сделал заварку, даже бросил сверху салфетку.

– Вот порядок стараюсь держать… Гости мои – все приличные люди. Сам бы… сроду… – он затушил сигаретку и, выбрасывая окурок в ведро, приметил пустую бутылку мартини и коробку из-под конфет, – О-о-о, да вы тут погуляли… С девочками? Не дрейфь, я не возражаю… Я хозяин покладистый …

– Мы помним, – либерал.

– Да-да, – хихикнул Ванька, – Так вот, к делу… Вы иностранцы?

– Пожалуй, что и иностранцы…

– Меня не проведёшь, – он игриво погрозил пальцем, – Я сразу вас понял. У вас странный говор. Вы говорите на старорусском, как все наши эмигранты. Вы экстремалы, да? Модно это щас… Всё сам хочу приколоться. Вот так вот поехать – не знаю, куда и попробовать выжить – не знаю – как? Без телефона, без мыла, без ракет… Угадал?

– Пожалуй.

– Ну, и как? Интересно?

– Верно так.

– Да всё-таки деньги-то в банке на случай иметь надобно. А карточку при себе. И документик, так – на случай. Правильно говорю? И вот что я подумал, выручить вас решил, может, и мне кто когда подможет. У вас же документов нет? Я щас в ментовке взял справку, что паспорт потерял. Вот, – он достал бумажку и положил её на полочку, – Будете ментам предъявлять, если прописку спросят, но сами вперёд её не суйте. Правда, справка только одна на двоих. Ну, да как-нибудь… перекрутитесь… не в первый раз…

– А как же ты?

– А мой паспортишко при мне остался. Вы съедете, напишу новое заявление: паспорт, мол, нашёлся, подкинули, мол. Бывает. Но за это я себе из ваших денег отслюнил немного. Вы же не в обиде? Ну, и мне тогда всё равно. Кто вы? Что вы? Ребята вроде симпатичные. Выживайте. А мне – плати и получай продукт.

– Спасибо, ты прям всё решаешь влёт…

– А раз я тут квартирку сдаю, то и за жильцов отвечаю. Попёрло вам с квартиркой, ребята. А денег-то хоть надыбали?

– Нашлись по чуть-чуть. Вчера банк и взяли. На сегодня хватит.

– Ну, и ладненько…

В кармане его звякнуло. Ваня вытащил из штанов вчерашнюю штучку.

– Слушай, ты где? Дома? Я те щас с нормального перенаберу… Через пяток минут. Разговор у меня. Ага. Ребят… А у вас больше ничего такого нет? Ну, монеток, как вчера… Я бы взял… Или ещё чего другого… – друзья переглянулись, – Ну, ладно… Если что найдётся, я всегда к вашим услугам.

Ванька снял с нормального телефончика, что стоял на кухонном столе, верхнюю часть, походившую на вопросительный знак и прикрепленную каким-то шнурком к нижней, плоской коробочке, нажал кнопки с цифрами на ней и заверещал.

Пушкин же зашептал Грибоедову в ухо:

– Саш, у тебя же есть ассигнации, чего не отдал?

– Откуда у нас деньги из девятнадцатого века? Ты подумал? Подозрительно.

– Так мы же банк взяли.

– Музей тогда уж… Не годится. Я лучше в казино пойду, чем в сумасшедший дом, – этого пути Грибоедов явно побаивался.

– Да ему наплевать… Парень, на радость, не шибко любопытный.

До слуха тем временем доносилась незаурядная брань.

– Не канает! Не, не… Не канает… Пошёл ты! Блин! Сам не ори в трубку! Трубку мне ещё бросать! – и Ванька сам бросил трубку, – Козлы! Уроды! Слушайте, я побежал… А то эти козлы пожрут всю мою капусту…Там ещё консервы в холодильнике… – он открыл дверку белого шкафчика, задвинутого в угол, – Не стесняйтесь. Да… ещё… забыл… вот у меня тут старый мобильник… – он бросил на стол чёрненький аппаратик, – Я себе новый давно взял… Вот, телефончик вам ваш записал… Компания «Матадор»… Это для того, чтоб платить… Там же, во всех ларьках, я ж рассказал уже. Так что у нас с вами полный расчёт получается, под копеечку, за ваш червонец. Идёт? – он протянул руку.

– Да, конечно. Мы чрезвычайно благодарны вниманию, – оба по очереди её пожали.

– Ну, и ладненько… Побежал… А то козлы… Ну, козлы!..

Дверь хлопнула.

– Это чайник, – Грибоедов нажал кнопку, и чайник зашумел, – Электрический. Это холодильник, – он открыл дверку и внутри загорелся тусклый свет.

– Это чай. Это кофе, – передразнил его Пушкин, хохоча.

– Не смешно. Давай освоим телефончик.

– Лучше сначала поглядим, какая у нас теперь фамилия… – Пушкин взял с полочки бумажку и прочёл: – Иван Петрович Белкин. Какая прелесть… Просто прелесть. Да и всё!

Грибоедов тем временем сложил в ряд на столе две бумажки с циферками, аппарат и чёрненькую штучку. Выстроилась схема. Всё это были телефончики. И требовалось установить между ними связь. Он снял трубку нормального телефона, что стоял на столике, услышал гудок и набрал сначала первый номер с бумажки. В трубке прерывисто загудело. Он положил её на аппарат обратно. Взял мобильник и набрал те же цифры. Нормальный телефон зазвонил.

– Саш, возьми трубку…

Пушкин взял.

– Ты что-нибудь слышишь? – спросил его Грибоедов.

– По-моему, тебя… Если это ты, – откликнулся опешивший Пушкин, – Но я и так тебя слышу… Ты ж здесь передо мной…

Грибоедов выбежал из кухни.

– А сейчас?

– Слышу… А ты где?

– Ха-ха… В комнате… Ха-ха… И что за глупый вопрос все вы задаете – ты где? Для этого, что ли, телефон? – Грибоедов входил обратно на кухню. Пушкин повернул к нему ошалелое лицо: – Так, прощай, Пушкин. Не до тебя, – он отключился.

– Теперь проверим второй номерок. Да, положи уже трубку. Вот вцепился. Не занимай телефон, – Грибоедов выхватил её у Пушкина и вполне умело с аппарата нажал цифры со следующей бумажки. Из мобильника раздался странный звук, сильно напоминающий песню горна в военных лагерях. Грибоедов неприятно подпрыгнул, вспомнив свою военную молодость.

– Моцартом, что ль, не могли позвонить… Теперь пугайся вот всякую минуту… Ну, Сашка, отвечай мне… скажи что-нибудь… – говорил он в трубку.

– Слушай, – Пушкин живо нашёлся, – сам скажи. А если тебе сказать нечего, так ты и не звони… – телефончик, однако, взял и, прижав к уху, рапортовал: – Пушкин слушает!

– Ладно, Сашка, в общем, с этим всё понятно… Пойдём дальше.

– Что тебе понятно? – Пушкин пребывал в немалом удивлении… – такая фантасмагория никакому Владимиру Федоровичу не приснится.

– Цивилизация, блин… Пойдём давай-ка за компьютер…

– Ты уже обучился компьютеру?

– Не с первого же раза. Только запомнил последовательность кнопок. Логика в них какая-то есть.

– А что это нам даёт?

Грибоедов пожал плечами и сел за железную машину фиксировать знания своей памяти. Он быстро понажимал кнопочки и добился того же результата, что только что Ваня, и немного успокоился.

– Но… и вправду, что это нам даёт? Вот написано – найти. В каком смысле? Пушкин, ты, что найти хочешь?

– Толстые журналы. Есть они в этом городе?

– Минуточку… – Грибоедов набрал словосочетание и ещё потыркал, – неожиданно на экран выскочили разные названия, – Ого! Сколько тут их… Гляди… Тебе будет, чем себя позанять, – после очередного нажатия выскочил текст. Пробежали глазами меленький шрифт: – Мелкота! Так я читать не умею. Попробуем ещё… Вот – печать.

Под столом загудело. Они нагнулись и в ужасе увидели, как из очередной железной бандуры полезли белые листочки с буквами на них. Оба шумно выхватывали листочки друг у друга и читали списанные с компьютера слова и фразы, не веря своим глазам. 

– Грибоедов… Так это ж целая печатная машина.

– С целой машинкой для письма… представляешь?..

– Читать эту глупость только невозможно.

– Напиши сам, – откликнулся Грибоедов, – Всё, устал… Глаза болят…

– Нет, ты мне покажи… ты мне покажи… Как это? Ты научи… меня тоже…

– Нет и всё, говорю – устал… – встал и потянулся, – Я и сам ни чорта не понял… Ну, да, ладно… Потом всё покажу… если, конечно, не забуду… Теперь отдых… И вообще я не привык столько работать… с утра ещё… – утро их, по правде сказать, уже приближалось к обеду, – С утра гулять надо. И впрямь в Кремль сходим, что ли...

– Думаешь, Кремль ещё есть?

– А куда ж он денется? Москва – Кремль.

Грибоедов подумал, что надо бы взять с собой мобильник, но кому ж им здесь звонить и кто будет звонить им? Вдруг холодный пот выступил на его лбу. Он стёр его ладонью. Так это надо было вчера всего-то спросить у той девушки телефончик… Дурак. А он-то – в каком доме вы бываете? Позапрошлый век. Вот, как они, значит, здесь общаются. У каждой девушки свой телефончик и номерок по порядку… Набил номерок… и никаких усилий! Знать бы раньше. Он расстроился.  

У кремлевских стен разбитый милый садик отчего-то назывался Александровским. А на речке Неглинке, где летом дразнили гусей, а зимой по застывшим лужам катались на коньках, кто-то водрузил огромных и нескладных лошадей, у копыт которых помещались гигантские утки. Но зато устроились фонтаны. Напротив стоял университет. Тут же и Манеж, успевший сделаться выставочным залом. Не поддавалась верной памяти обоих только церковь Святой Татианы, что явилась на углу Никитской (7). Но был Кремль. Там они обнаружили колокольню Ивана Великого, что друзей сильно развлекло. Правду предки сказывали – Русь кончится, когда колокольня рухнет. Значит, это впрямь была именно Русь.

Прогулявшись по Соборной, решили сходить в Оружейную палату, проверить благосостояние государя-императора, которое аккуратно стерег князь Николай Борисович Юсупов. За билетом обратились в кассу, привычно перебраниваясь у окошка по-французски.

– Триста пятьдесят рублей… – объявила невозмутимая билетёрша и написала для понятия цифры на бумажке.

– Сколько-сколько? – возмущению друзей не было предела, – Грабеж средь бела дня! Ну, и аппетиты у нашего князя-просветителя! – завопили хором.

– Вы что, русские? – удивилась билетёрша, заслышав недовольную русскую речь.

– Ну, конечно… Не видно, что ль… Вот у нас даже документик имеется, – Грибоедов достал из кармана филькину грамоту, состряпанную Ванькой, – Сам паспорт, правда, украли, но вот…

– Да, не надо мне ваших бумажек… всё одно не разберёшь по вам ничего, все теперь стали на одно лицо. Евро-пейцы… – про себя тут она примолвила неприличное словцо, – Вот билетики. По шестьдесят рубликов выложь каждый и гуляй.

– Ну, это совсем другое дело…

Они остались довольны экономией.

– Глянь-ка, выгодным делом стало быть русским в России.

– Дожились. Да-а-а.

Друзья вошли в музей.

Их потрясло количество неизвестных им императоров, которое показалось всё ж неполным, даже по быстрым подсчётам лет правления и жизни. Впрочем, теперь в России был президент. Эту для себя новость они узнали из телевизора.

Хотя оба и не раз бывали в этом заведении раньше, в XIX веке, сокровища роскошной палаты их снова потрясли. Но был ещё и Алмазный фонд.

– И сколько они добра сюда понатаскали… Удивительно… И всё нет ему конца…

Они пристроились к экскурсионной группе и вслушивались в незатейливое повествование, иной раз бросая реплики с разъяснениями, когда помнили лучше предмет или историю. Никто не примечал их фантастического знания. Экскурсоводы излагали события по-своему, с высоты прожитых лет. От этого все исторические происшествия становились какими-то сразу старыми и монументальными, хотя выходили из-под рук тогда людей задорных и по крайней мере, молодых. Сделалось скучно. Отправились по залам сами.

– О! Я помню эту вещицу, – Грибоедов указал на огромный алмаз, светившийся в витрине. Пушкину показалось, что камень похож на маленький гробик: – У моего шаха он был талисманом. Я его видел…

И в следующую минуту они услышали:

– Шах. Уникальный исторический алмаз. Получен императором Николаем 1 от персидского шаха.

– Я же говорил… – шепнул Грибоедов.

– Его привёз в Петербург Хосров-Мирза…

– Мальчишка Хосров привез в Петербург нашему Николашке алмаз? Для чего? – недоумевал он.

– Это был искупительный подарок Персии за российского посла и министра Грибоедова, которого убили в Тегеране исламские фанатики…

У Пушкина зашевелились волосы. Он боялся даже повернуться к Грибоедову. Грибоедов сделался иссиня белым и потому почти прозрачным. Он отражался в витрине и непонятно, изображение его на стекле было живее его самого или он сам был ещё всё-таки жив. Сашка сделался так хрупок, что, казалось, упадёт сейчас и разобьётся вдребезги, не дотянув даже до Персии.

Пушкин мягко взял грибоедовскую руку.

– Саш… а, Саш… Тебя, что… убили в Персии?..

– Я не знаю… – Грибоедов вовсе не располагал помирать, – Вот… Говорят…

– Пойдём, пойдём отсюда… – Пушкин потянул Грибоедова. Рука была ледяная, будто тот действительно помер. Пушкин тянул его с силой. Тяжёлыми шагами Грибоедов последовал.

Это происшествие они больше не вспоминали после и, по взаимному негласному соглашению, историей своей вообще перестали интересоваться. Грибоедов, правда, настоял, чтоб сходили в Новинский (8), где когда-то был его дом. Пушкин нехотя согласился, ему всё же было интересно, где в Москве жил Грибоедов, он никогда не бывал у того. Дом в Новинском стоял как ни в чём не бывало. Была и бронзовая доска с профилем, отчего они опять поморщились. У входа висела табличка с каким-то причудливым названием – вероятно, департамента, решили они. Двери были затворены, но со строгого голоса, ответившего изнутри на заинтересованный звонок, стало ясно, что это частная лавочка. В свой дом-музей на Арбате (9) Пушкин идти отказался категорически, заявив, что никогда там не жил. Тем более не жил и на Пречистенке (10), там обитали Хрущовы и не отдавали его внаём. Он и впрямь не знал этих адресов. К тому же он забоялся вспомнить что-нибудь и про себя тоже. Пушкин был очень мнительным.

Выйдя из Кремля, по Никитской они направились к дому. Решено было зайти к «Пушкину», в ресторант.

– Ну, что, пришло уже время говорить по-русски? – радовался Пушкин.

– Не-а. По-французски намного веселей. Они же ни чорта нас вообще не понимают. Это так занимательно.

Из-за своего столика Пушкин слал воздушные поцелуи девушкам за столик соседний. Девушки смеялись.

– Как мне нравятся местные обычаи. Их простота. И человечность, – тешился Пушкин.

Когда они расправились с супом из раковых шеек под расстегаи и взяли передышку, в зал взошла старушка с палочкой, более напоминавшей трость. Вернее, её ввёл строгий юноша в чёрном костюме, а палка будто шла сама впереди неё. Юноша усадил старушку за стол на подиуме, с которого видно было всё заседание. И вытянулся рядом. Перед пожилой дамой уже стояла рюмка коньяку.

– О! О! Гляди, Сашка, – Пушкин оживился, – сама Офросимова (11) явилась. Ха-ха! Рулит Москвой наша старушка по древнему своему обычаю.

Старушка, уперев палку в пол, нацепила очки и окинула зал.

– Пушкин, не вздумай и с ней заигрывать. А то получишь по шее палкой. Настасья Дмитриевна так бы только отходила. В общем… не к месту с ней здесь ссориться…

Пушкин в ту же минуту развернулся к старушке, бросил ей свой чистый взор, послал ослепительную улыбку и, приложив пальцы к губам, сдул с них романтическое послание.

Грибоедов ждал всего. 

Старушка сдвинула кустистые бровки, но видно было, что не зло, и погрозила шалуну пальчиком, с прикрепленным к нему огромным камнем.

Пушкин, кивая ей, радовался.

– Видишь… Совсем и не страшная старушка… Хотя, может, и рулит…

– Однако в тётке есть стиль. Эй, голубчик! – Грибоедов щёлкнул пальцами, – На тот столик, – он указал, – бутылку хорошего коньяка и цветы. Достанешь?

– Сашка, ты шикуешь…

– Может, она одна только от нас всех здесь и осталась. 

Пушкин опять подмигнул девчонкам.

– Саш, а тебе, какие женщины нравятся? – вдруг спросил Пушкин, слегка помочив губы в виски, – Только не ври, что не знаешь.

– Как тебе соврать… – Грибоедов спрятал глаза за очками, – Нельзя сказать, что я твёрдо следовал своим правилам, но меня всегда привлекал тип Мурильо.

– Ах, да-да… Помню, помню… Катинька Телешова (12). Она красавица, – он из скромности не упомянул Леночку Булгарину (13), которая была, конечно, уже второй том.

– Тебе же самому всегда Истомина (14) нравилась, – Грибоедов попытался Пушкина уесть.

– Как нравилась? На сцене я её любил.

– А вот я её на сцене только и не любил… Не пришлось как-то…

Пушкин смущённо поковырял вилкой фуа-гра. Было бы странным, если б в эту минуту они не подумали об одном и том же, о Васе Шереметеве.

– Не стану тебя допрашивать… если тебе неприятно…

– Мне неприятно. Хотя, впрочем, уже всё равно.

Отхлебнули виски. Помолчали.

– А Сашка Завадовский и впрямь дурного из Шотландии не повезёт… – Пушкин смущённо поднес стакан к губам и понюхал.

Вовремя подоспевший метрдотель, заломил поясной поклон, выложил на их столик цветную картонку и сообщил, что в заведении они теперь почетные гости и у них здесь имеется скидка. Из-за цветов на столике уже не видно было владетельной барыни, но видна была бутылка коньяка. Ей и поклонились.

– А та барышня… ну, в том ресторанте… – Пушкин вдруг припомнил, что девушка в ресторации на бульваре и впрямь была сашкиного типажа. – Как ты ей вдохновенно ручки лобызал…

– Дурак! Я всего угадал арфу…

– В этом-то и весь прикол! Вижу… вижу, сделала тебе впечатление.

– А ты свинью мне сделал…

– Свинья грязь всегда найдет, – и Пушкин как ни в чём не бывало продолжил. – Говорят, Кипренский (15) Катькин портрет сделал.

– Я не видел. Не сомневаюсь, отменная работа. А тебе, Сашка… Сикстинская мадонна, верно, больше нравится?

Пушкин сидел на стуле, подогнув под себя ногу и сей час, подпрыгнув, поменял правую на левую.

– Пожалуй, что… в общем, Рафаэль (16)… И знаешь, почему? Ведь, если правду говорить, к женщинам я частенько показываю излишнюю нервозность. А в этой… таких внешних признаков ни в какой живой женщине не сыщешь. Поэтому я покоен за недосягаемый идеал.

Грибоедов только тихо посмеялся. Рафаэлевский идеал он находил для себя весьма сомнительным. Может быть, потому что это было слишком для него самого возвышенно. Он не видел в нём жизни. Пушкин тут верно приметил про – живую женщину. Хотя всё это могли быть действительно только внешние признаки.

– Впрочем… как можно судить без оригинала? – Заметил Грибоедов самому себе. – А в России мы покудова не имеем Рафаэля в подлиннике. Что ж, станем любоваться копиями…

– Ну, уж уволь меня от копий… А у тебя-то, Сашка, в Эрмитаже хотя б и Мурильо всё ж подлинник имеется.

– Положим, с Мурильо в Эрмитаже я хорошо знаком… Так что ж теперь?.. – Грибоедов развел руками, – Но ведь… подумать… если б те Мадонны вдруг явились въявь, в оригинале… каков же должно сделать вклад, чтоб такое чудо обеспечить?..

Они брели по бульвару. И вчерашняя грибоедовская девушка не давала покоя уже и Пушкину. Он, вдруг обнаружив в ней Мурильо, всё виновато посматривал на Сашку. На Пушкина накинулась неисправимая тоска. Вот пройдут липы, уронив по случаю – для красоты ли, для другого развлечения свои цветочки-вертолётики. Отлетит тополиный пух. Отпахнут каштановые свечки, зарыжеет рябина. Распустятся астры, и выдохнет всеми красками осень. Морозец инеем прозрачно ляжет на ресницы и наконец… наконец, освежив голову, приведёт его, Александра, к его Александру. Они присядут в гамбсовы кресла у камина, где берёзовые поленца испускают дух. Скомандуют себе два стакана пунша и станут беседовать свои небылицы, и у Сашкиных ног совьётся калачиком красавица, вот та самая Мурилья. А может, ещё, но об этом вообще помечтать неможно, станет также у ног его по персидскому трофейному ковру ползать малыш. Или даже два. И тыкаться слепыми лобиками в Сашкины домашние туфли. И зазывать – уа, уа! Ау, ау! Да только они сами всё ничего не слышат, да не слышат, да всё никуда не идут. Может, потому, что не полетели ещё вертолётики с неба… Пушкин прям задохнулся от своей беспомощности.

А пока тёплая московская весна светила заходящим солнцем через прозрачную зелень тополей. И Пушкин, растирая пальцами пахучие клейкие почки, тяжело вдохнул клейкую их терпкость, огляделся, оттопырив нижнюю губу. Девчонки щебетали у скамеечек, как синички у кормушки.

– Александр. Что это ты? – Грибоедов озадачился.

Пушкин смежил глаза.

– А заниматься за компьютером?

Пушкин отрицательно затряс головой.

– Тебе разве не любопытно?

– Не понимаю, Сашка, а вот в тебе вдруг, откуда такое прилежание? – Пушкин уже нетерпеливо отстукивал ножкой.

Грибоедов был вообще весьма прилежен в делах, которые удовлетворяли его собственные капризы. Был настойчив он и в тех случаях, когда надо было сделать что-нибудь на зло. И не всегда даже кому-то. К примеру, и себе самому. Пряный тополь тоже щекотал ему нос. Поэтому он от него решительно отказался.

– А вот я удивляюсь, Пушкин, как ты легко можешь переменить дело на вздор, – это заявление было, конечно, сильным преувеличением собственных полномочий, потому как Грибоедов и сам был мастер в таком деле, но для Пушкина иной раз представлял, что остепенился: – Ну, да ладно. Гуляй, – он вздохнул, – Я и сам слишком привязан к свободе, чтоб осмелиться стеснять её в ком другом.

А Пушкина уже и не было близко. Он рассеялся в теплых московских сумерках. Подняв глаза к небу и заслышав щекотливое шуршание листвы, Грибоедов отчаянно побрёл по бульвару, не оглядываясь. Дома его ждал компьютер. Сам он никогда не полагал за собой любви к технике, кроме той, что обеспечивала бытовые удобства собственного сибаритства. Но те, что имелись в прежнем опыте, оказались весьма небогаты. Человек к хорошему быстро привыкает. Машинка эта, компьютер, давала необозримые возможности и для его шпионской деятельности под названием дипломатия, и для развлечения на досуге. И потом он вдруг выявил, что железка – самая настоящая, живая. И страшно захотелось это ещё раз проверить. Казалось, она стала даже узнавать его руку и отвечала сама ему уже, предваряя вопрос. А может, её можно даже выучить писать? По крайней мере, тебя чувствовать – так уж точно. Компьютер, как весенний трепет – Пушкина, ввёл и его в возбуждённое состояние. Он незаметно углубился в эти дебри.

Звонок разбудил его задумчивость. Грибоедов глянул на часы. Было ещё не так уж и поздно. Он отпер дверь и на пороге радостный Пушкин, от того, что был ещё и навеселе, прижимал к груди бутылки шампанского.

– На, поставь-ка там в ле́дник, – распорядился Пушкин.

– Архаист. Это холодильник.

– Всё одно. Ведь морозит. Важней другое! – и лихо скомандовал: – Девчонки, заходи!

Девчонок было три.

– Ну, невозможно… невозможно просто позаниматься за столом… – смущённо радовался Грибоедов прибывшей компании.

Девчонки остались до утра. И на кухне, встав пораньше, за кофе втроём дружно обсуждали пройденное. Но и от них возникла польза. На завтрак были поджарены тосты и даже подан джем. Почему пригодилось и шампанское.

Следом, ко второму завтраку, прибыл Ванька. Ванька и потом частенько забегал к своим постояльцам. Он по-прежнему так и не знал их настоящие имена, ну кроме того, что оба Александры Сергеевичи. Не смог определить род их занятий, как и войти в суть их частных бесед, свидетелем которых вдруг сам являлся. Впрочем, это его мало беспокоило, платили они исправно. Ему нравилась необычная, при экзальтированности и даже некоторой взбалмошности, аристократическая манера поведения новых знакомцев. Даже никогда не виданные им их непрерывные дамы, вещественные следы которых он бесконечно наблюдал, представлялись, если уж не богинями, то их явленным отражением в маленькой его квартирке. Ему по душе пришёлся их любовный либерализм. Их странные беседы о предметах отдаленных и возвышенных. Особо если речь заводилась о вещах им ранее неслыханных, о стихах, к примеру. Он мало что понимал. Но стройность и плавность речи отчего-то завораживала. Ванька кайфовал. Вот он старорусский слог, любовно сохранённый старыми русскими. Какой-то виделся во всём в этих ребятах шик. И рядом с ними ему хотелось так же – хотя б интонировать.

Ванька по-семейному поигрывал с Пушкиным в карты. Грибоедов, правду говоря, строго запрещал тому ставить деньги даже здесь, дома, с ним, безобидным Ванькой. Пушкин покорялся. Поэтому играли в дурачки просто по копеечке. Он был и тому рад. Сам Пушкин с пользой для ума мог сразиться только в шахматы. Ванька в шахматы не играл и всё смеялся и называл их прикольными ребятами. Этимологию этого ключевого слова установить, как и объяснить суть его, ребятам не удавалось. Но слово пришлось.

А однажды Ванька показал им свой гараж в соседнем дворе, где кроме крутой тачки обнаружились ещё и два мопеда. Пушкин просто влюбился в них и ежедневно принялся ездить на одном на другую сторону Тверской за свежим французским хлебом в Филипповскую булочную и за тухлым французским сыром в Елисеевский магазин, бывший Зинкин дом. Из-за сложности московского движения ему приходилось делать небольшой круг, объезжая замысловатые московские разъезды. Он наладился также и лихо разворачиваться через две сплошные и, маякуя гаишникам кипельным шарфом, ловко скрывался от них в переулках.

Поначалу из-под палки, а потом и по собственному интересу Пушкин вдруг принялся заниматься за компьютером. Он приспособился к чтению. Быстрыми глазами проглядывал, правда, только современные тексты, потому как сговорились не осваивать масштаба своего двухсотлетнего неприсутствия. Тексты ему ощутимо не нравились, о чём можно было судить по расстроенному лицу его, когда он поднимался от экрана. Ну, не находил он в читаном своего удовольствия. Ну, что ж с этим поделать, право? Молчанием же тотальным он тщательно скрывал раздражительность.

Писать на машинке он так и не приспособился. Выходило всё коряво. Не из руки будто бы шло. К тому же мешали чересчур длинные ногти, которые он тщательно оберегал. Почему по-старому он чиркал на бумажках обгрызенным карандашом, страшно злясь неудобству. И Грибоедов как-то по случаю купил ему подходящее приспособление для писания – дорогущую ручку с пером из чистого золота. На ней со значением было для чего-то начертано «Маркер». Значения также не стали разбирать, как и не вникали они и в значение многих других явлений их окружавших. Главное, Пушкин гордился пером, что не надо было обмакивать в чернильницу, и очень берёг. Боялся даже и грызть кончик, как грыз обычно перья, забываясь. – Грибоедов остался бы им недоволен. Так, на старенькой тумбочке, от Ванькиной бабушки, что ль, он написал прелестную поэму про весеннюю Москву. Ему и впрямь понравилась эта Москва весной. К тому времени Пушкин уже твёрдо знал новую грамматику, и пиеска вышла совсем свежей.

Ещё Пушкин аккуратно отсматривал в Интернете литературные новости и поверил наивно вдруг, что включился в этот самый литературный процесс. Он разведал всё уже и про гонорары и уверился, что на них сегодня не проживёшь. А вот писателей вдруг обнаружилось, словно собак нерезаных. Кругом были одни писатели. Всякий буквально числил себя писателем. Более того, оказалось, что под спудом этого писательского сообщества кипят и вертятся страсти невероятные. Много завелось разных конкурсов и премий. Этим Пушкин был восхищён. Как-то, с тщанием прячась от Грибоедова, переписал в компьютер и поставил под своей московской поэмой – Апушкин, то есть собственное имя, и отправил стихи на поэтический конкурс, объявление о котором также нашёл в мировой паутине.

Но пока брожение по сайтам всё ещё занимало его. Болтаясь там часами, он так и не смог объяснить себе условий самого действия Интернета, полагая это всё, однако, глобальной дурилкой. А так как условия были ему неясны и вообще туманны, то и результаты всех этих положительных движений оценить было также невозможно. В цельное в душе его это всё не взрастало, и совокупить не удавалось все эти уникальные и удивительные возможности без общей потери смысла. Всё одно получалась – жизни мышья беготня. В прямом смысле.

Ещё Пушкина развлекали выдумки, как он, именно он, поведает всё это князю Владимиру. Да и все другие тоже немало подивятся. Однако вероятие общего собеседования о новых машинах становилось всё отдаленнее.

Наивный Пушкин тешился ещё и тем, как мигом победит всех на литературном конкурсе и, наконец, сам заработает хоть каких денег. Ну, не даром же ему уж и памятник поставили, право слово. Впрочем, всё это былые заслуги. К тому же Пушкин завёл переписку с толстыми журналами. Получалось пока, по правде сказать, что писал он всё в одну сторону и ничего не получал в ответ, объясняя для себя задержку занятостью редакторов, а вовсе не невниманием, тем более не их дурновкусием.

Грибоедов же, освоив компьютер, как-то к нему живо охладел. Как охладевал мигом ко всему изведанному, потому как, в чём бы ни было, любил и ценил только новость. К тому же про Москву он всё уже сочинил. Расхотелось узнавать дипломатические секреты и получать всякие другие лишние сведения. Он положил, что пока ему хватит и собственных знаний. И охладел он даже не к компьютеру, а к его именно возможностям, которые оказались совершенно бесполезными и мешали, отнимая собственно развитие, лишая собственно усилий. Он даже согласен был утверждать, что компьютер, в широком смысле, – само культурное сообщество и есть. И компьютер, как образ жизни, его совершенно не устраивал. И если раньше он полагал за ним разумное, то теперь уверился, что разум этот синтетический, который, конечно, никогда не родит даже компьютерную мышь.

Быстро разгадав Сашкины шашни с литературным процессом, Грибоедов отлично понимал, что тот не получит никаких надёжных сообщений, которых так жадно ждёт. Был у них тут какой-то сбой в общей литературной программе. Как в компьютере. Где было всё и ничего не бывало. Всё будто бы в нём было общее и никаких личностей. Вот. В компьютере не было личностей. Ну, кроме того, что личностью могла вдруг стать сама машина, твоя собственная, умная, одинокая и чудесная, как ты сам. Да, пожалуй, что машина только и была живой. И отдельные компьютеры уже жили сами вместо людей и дружили против них, разрушая привычные связи.

Раскрыв виртуальный обман Интернета, Грибоедов понимал: Пушкин не возьмёт эту партию. И не потому, что был тот невезуч, неумён и невдохновен, но потому только, что был честен и не передёргивал.

Словом, охладел Грибоедов не к компьютеру, а к виртуальной его форме жизни, к виртуальной игре в трепет культурного сообщества.

К счастью, у него навсегда уже была своя вечно живая машинка – фортепьяно. К ней он и обращался с особым энтузиазмом. К тому же он повадился посещать консерваторию и вывел, что музыка сильно продвинулась вперёд. Его потрясали невероятные сочетания звуков. Целая какофоническая философия за годы поднялась и вызрела, что весьма достоверно отражало дисгармоничность всеобщего развития.

Особенно же понравился Грибоедову джаз. Он же и сам всегда импровизировал у инструмента, это было и его любимым манером. Просто в его музыкальном кругу не было принято это музыкальное понятие. Джаз полюбился и Пушкину. Он и объяснил Сашке, что тот только джазом всю жизнь и занимался и пророчил ему блестящую музыкальную карьеру. Впрочем, как раз про музыкальную карьеру Грибоедов уже слышал. Они принялись посещать джазовые вечеринки и частенько, валяясь в газоне, слушали его в саду Эрмитаж или, как бывалочи, у князя Юсупова в Архангельском, куда на музыку и поныне собирается весь свет. Новые слушатели, как и прежние, полеживали на траве, попивая красное винцо. Казалось, ничего не поменялось. Ну, кроме длины юбок и панталон. Да что это, право, за изменения?

Так же заметно шагнула вперёд и живопись. Явилось много интересных оригиналов. В музеях воображение занималось формою и цветом. Но происходило странное впечатление. Будто, шагнув во времени, живопись со временем и сама постарела. Стала сухой и выхолощенной, схожей с молодящейся опытом старушкой. Краски были либо пергаментно-прозрачными, будто выцветшими, желтовато-полинялыми, либо ярко-отрумяненными. Но эти наблюдения подходили, конечно, пожившим в обществе хотя б с полсотни лет творениям, что можно было приблизительно считать уже искусством. Но вовсе не относилось, конечно, к искусству всё, выдающее себя за актуальное. Картинки, писанные мужскими достоинствами, верно, непригодными к использованию по прямому назначению. Или кисточкой, затаившейся в женском естестве за отсутствием там иных надёжных гостей. Тут пришлось признать себя полными ретроградами, вернее архаистами, что оказывалось весьма актуальным.

Театр топтался на том же месте. Впрочем, чего ж было от него ожидать? Его пространство по-прежнему ограничивалось сценой. И ты встань, хотя б на голову, положение рядов и кресел всё одно не переменится. А больше всего забавляло в театре, что эти люди действительно ходили туда глядеть внимательно на сцену. От начала и до конца всякого представления. Не примечая по-прежнему с самими собой никакого сходства. И даже, бог с ним, – с собой, с соседями по креслам.

Балет сделал прогресс, но потерял частию своё очарование. В былые годы ломились глядеть на ножки балеринок, что было очень занимательно. Однако теперь дамские ножки наблюдать стало возможно всюду. К тому же и стали они, эти ножки, совершенно доступны. Хотя и ране, впрочем… Однако ж тогда надо было сделать усилие.

Пушкину более всех культурных излишеств понравился кинематограф. Он просто влюбился в него беззаветно. Впервые попав в кинозал, он был так потрясён, что выскочил к экрану и скрёб белое полотно экрана длинным своим ногтем. Ему нравилось в кино всё – и триллеры, и бастеры, и попкорн. Сначала он смотрел, что ни попадя, потом же принялся ходить в «Иллюзион» и глядел старое кино. Очень завораживали его чёрно-белые страсти, светившие ниоткуда, из белой простыни, невероятными картинками.

Время шло с усердием. И они сделались прилежными его учениками.

Наконец, чтоб вознаградить общее терпение, Пушкину в компьютере пришли ответы. И из конкурсной комиссии, которая называлась жюри, и из редакции толстого журнала одновременно. Пушкин боялся раскрывать послания. Прочтя же, поначалу впал в растерянность – виртуальная патока закончилась. Ему писали, что автор, то есть он, мог придумать пьеску поновей и поинтересней. К тому же его слог изжил своё, стилистика уже давно признана древностью, не совсем, конечно, архаикой, но без перспектив развития, потому что так язык не развивают. А развивают иначе. Что всё это уже читали. Что можно написать и ещё пять и десять таких стилизаций. Да, и его авторский псевдоним Апушкин – совсем уж пошлость, которая и вскрывает весь его эпигонский творческий метод, а если шире сказать, то и авторский формат. Пушкина уличали в том, в чём никогда прежде не пытались, потому как ровно в этом никогда он не был состоятелен. Всё это поколебало его авторскую уверенность.

Пушкин был в ярости. Во-первых, по сей день он всегда ставил своё имя под сочинениями. Что бы ни писал. Во-вторых, и в третьих… вытекало из первого. Его потрясло и то, что ответы – и из редакции, и из жюри были одинаковы, совпадали дословно. Получалось, что их сочинял один человек, единый какой-то мозг. Поначалу он даже заподозрил судей в недобросовестности: выходило, будто ответ тиражируется один на всех просителей и сочинившие его вовсе не затруднили себя чтением. На это Грибоедов заметил резонно, что в пасквиле упомянуты авторские цитаты, так же и замечание про псевдоним давало повод положить, что неизвестный рецензент заглядывал-таки в сочинение. В негодовании своём Пушкин был бессилен.

Приговор ему был будто анонимен, и он не мог не только лично ответить, но даже адресно выбраниться, чем иной раз пользовался блестяще. Пушкин был задет и оскорблён ещё и оттого, что ему самому очень нравилось его новое московское сочинение, писанное новым слогом и новым пером. Он отчаянно и безответно посылал уже весь свет скопом ко всем мамам и папам размашисто и откровенно. Однако вполне элегантно. А также только в бессилии топал ногами и сучил ручками. Вообще-то Пушкин был славный, и всегда его бешенство, как прилетало к нему, будто ниоткуда, так и улетало, – в никуда. Именно в эту секунду он и обратился к Грибоедову:

– Ну, что ты скажешь?

На самом деле Пушкин грибоедовских обобщений побаивался. Тот всегда говорил, будто имел право.

– Скажу вот: что ты, Саша, так мельчишь? Отправь-ка им всё своё академическое собрание. И дело с концом. Всё решится одним разом. Я готов ссудить денег на покупку. Пусть со вкусом почитают, коль подзабыли. Вдруг что нового объяснят?

– Ага. На каждую мою букву уж писано по две тысячи диссертаций и вовсе не открыто их истинного значения. Только и знают эти буквы пережонглировать. На свой замыленный глазок.

– Ну, да, ну, да. Прежде оригиналов надобно бы прочесть все их томы, чтоб найти две-три здравых мысли, да точных наблюдения, – вполне благостно продолжал Грибоедов, – Саш, ну, что ты бушуешь? Признайся, тебе просто вживую не с кем перебраниться.

Самому Грибоедову попросту не о ком было перебраниваться, – не о Пушкине же, право слово. Но про Пушкина он угадал. Вся до того читанная здесь Пушкиным критика Пушкину не нравилась, иначе он бегал бы по комнате радостно и восхищённо, хлопал бы в ладоши и подпрыгивал. Поначалу сдержанное чувство любопытства сообщало приличия, потом же стало ясно, что и выступить, и выругаться здесь просто негде. Он не находил журнальной полемики, виртуозной критики, антикритики, умерла традиция лёгкого жанра эпиграмм. Разборы, конечно, встречались в печати, но здешний критический тон ему также не пришёлся, не находилось в нём двусмысленной тонкости – а лишь прямая лесть или прямое ругательство. Критики не было, как и ни бывало. Чего же от неё ещё требовать?

– Ну, признайся, что не с кем? Ну?

– Да с кем же? – Пушкин огляделся.

Кроме своего Ваньки они не нажили приятелей в Москве. По правде сказать, одна попытка была всё ж таки предпринята. Ванька как-то принёс им билеты на литературное собрание, которых в нынешней столице было множество. Пушкин с Грибоедовым отправились туда весьма вдохновенно. И сразу, казалось, попали в толпу сомышленников. Но вскоре поняли, что с сомыслием именно и проблема. Не в том как раз смысле, что мысли их разнились с соображениями окружающих, а в том, что свои представить оказалось просто некому. Все по обыкновению слушали только себя и откровения только свои собственные помещали в центр собеседований. Почему собеседований не выходило вовсе. Каждый читал свою лекцию.

Кругом болтали о методе и направлениях, форме и всякой всячине, изощренно облекавших смыслы в бессмыслицу. Было не то, что ничего не понятно, было очевидно, что разговоры затеяны лишь для того, чтобы поупражняться в сложении иноземных слов в русские склонения и спряжения. Но насильно спряжённые и склонённые, слова не имели никакого значения, кроме пустопорожней красоты. Однако если не скользить виртуозно по поверхности этого красивого звука, а копнуть вглубь, то было не намерить и вершка. 

Для собственно понимания Пушкин попытался применить свой метод. Он пошёл путём прямого перевода услышанных заимствованных слов и сложения их значений последовательно. Сути всё одно не выходило. Здравой мысли не получалось. Он припомнил, что ещё в Лицее ему объяснили, что если все достоинства слога соблюдены, но нет внутренней связи, а только наружная – это называется пустословием, галиматьею. Верно и то, что собравшиеся далеко ушли от лицейского возраста. Правда, сами они выглядели розовыми и глянцевыми, как пупсы из продвинутой детской, в которой витала парадигма дискурса.

Ещё одно вскоре стало примечательно – решением общего понимания было употребление одних и тех же имён и фамилий. Верно, это сделано специально для того, чтоб непосвящённый не морочился долго, а сразу же вытвердил наизусть имена местных кумиров. Слава богу, Пушкин за ненадобностью не запоминал имен литераторов, которых прочитывал в Интернете. Иначе, обнаружив оных классиками, он обязан был удавиться.

Понятно, Пушкина в таком почтенном обществе знал каждый школьник, что на время доставило ему приятное смирение. Радостный Пушкин проговорился было и сообщил вдруг случайным собеседникам совершеннейшие про себя новости, никем не писанные и не говоренные никогда. Но приметил, что и на его откровения люди только знающе кивают. Всему виною, верно, стало всеобщее образование. Раз вы это знаете, значит, и мы знаем. Судите сами: не можем же мы этого не знать, в самом деле? То есть получалось, что им эти подлинные открытия неведомого пушкинского бытия были вовсе не в новинку. Напротив, удивительные откровения эти мигом превращались в досужую пошлость. Пушкин попытался дознаться, отчего бы? Но вскоре сообразил, что любое новейшее слово в минуту впадало в общее знание всего культурного сообщества и становилось автоматически общим, общественным, общеизвестным, даже если никто этого сроду не знал и знать не желал и забыл, лишь услышав, – за неактуальностью тот же миг. Удивительно, любая новая мысль, коснувшись общественного уха, становилась уже общественной собственностью. Значит, выходило, что если некто нечто произнёс, то он это нечто уже откуда-то взял, из общего употребления, из общего знания, а не из своей собственной головы – все всё уже знали, помнили и слышали. Творилось лишь общее мненье, и ни единого частного лица. Как в компьютере. И когда затеялся разговор про традицию с упоминанием всуе и его имени, разгорячённый Пушкин, ужаснувшись себе самому и своей традиции, в запале чуть было благонамеренно не предъявил всем свою естественную, традиционную функцию, что страшно насмешило Грибоедова.

Наконец, открылось, для чего, собственно, все вместе так почтенно собрались. Подали выпивать – и люди из напыщенных пупсов, мигом превратились в пупсиков, вполне милых и симпатичных, а потом даже в очаровательных пупсёнышей.

Все напились и разошлись, весьма довольные друг другом. Кто с твёрдым дискурсом, кто с лингвистическим неологизмом, кто с удобной парадигмой, кто с именем новоявленного кумира на восторженных устах.

Таким образом, пригубив со всеми и поболтав с полусотней, ни с кем они близко не сошлись. Не считая, конечно, простой близости тем, которые наперебой предлагали им поднять стакан и вряд ли бы узнали поутру. Была халява.

И сейчас, мечась меж стенами комнатки, как загнанный зверь, бросив, наконец, иллюзорное плавание в литературном процессе, Пушкин признал свою творческую манеру не возражать критике вредной для литературы. И решил, что если когда вернётся в свою жизнь, сразу радостно раздаст тумаков всем своим критикам лично. Нынче руки чесались.

– Вот теперь и я вам вдруг всем на всё отвечу… – шипел он.

– Пушкин! Пушкин! Побереги свою славу! В конце концов. Не возьму только в толк – и для чего ты был так настойчив? – Грибоедов, конечно, сильно сочувствовал Пушкину, но недоумевал, чего ещё ожидал от людей этот чистый гений, в бешенстве подпрыгивающий сейчас в центре комнаты и пытавшийся ухватиться за люстру. Люстра оказалась неудобна для гимнастики. К счастью, дом был стар и потолки высоки, а Пушкин невелик ростом. Почему он только отчаянно кричал:

– Вернуть цензуру! Вернуть грамматику!

– Откуда такая предприимчивость? Лучше ли – хуже, всё имеет своё развитие. И я рад, вздор, наконец, закончился, – Грибоедов налил Пушкину виски в стакан. Пушкин чуть не захлебнулся. Грибоедов постучал ему дружески по спине и по-отечески погладил по голове. Это произвело временное действие.

– Ну, вот скажи, только вот, кажется, распространилось просвещение…

– Завиральная идея…

– …проникло все слои общества, до самых низших степеней. И что мы опять имеем? Ради такой свободы просвещение? И вот, гляди, опять везде способные быть только ремесленниками претендуют уже на учёность и литераторство…

– Ну, что ж… журналистика сделалась литературою… это ж давным-давно Горчаков (17) ещё приметил… смышлёный был…

Пушкин не слушал.

– …одно только – не подражательство даже… но невежественное передразнивание. Какая демократическая ненависть к достойному! Нет уж и литературы. Всё – что-то похожее. Это уже род иного промысла. Один лепит нелепости. Другой хвалит. Третий продаёт. Кто больше продаст, тот и великий человек. И одни только сборы, сговоры и ссоры вместо правил души. Всё на продажу!

– Да, ты и сам бьёшься с издателями за каждый цент, – заметил ему невозмутимо Грибоедов.

– Э, нет. Я продаю только рукописи. А не право нравиться.

– Ещё про свободу мысли что вспомни.

– Да-да. Все вдруг расчислили себя людьми мысли. Почему и массово пишут… без всяких основательных правил и сведений… Ты посмотри только, что они творят и как. Ну, ты же сам видел…

– Не все видят одинаково.

– И эти рауты… И эти тексты… ты же читал…

– Я глупостей не чтец.

Пушкин отмахнулся.

– Они, что, думают, что всё это на самом деле? И все они писатели? Или сделались вдруг ими некими сторонними обстоятельствами?

– Да-да. Обстоятельствами.

Пушкин не унимался.

– Нет! Весь этот метод мутного среднестатистического бульона... Где жирует только поднявшаяся в нём пена… Вот в наше время…

– Ха-ха… Припомни-ка мне наше время? Дивлюсь тебе, как ты разом всё забыл… Так есть сегодня, было двести лет назад и будет ещё через двести. Кстати… Или не кстати! Саша, человек всегда слаб, будь и ты снисходителен.

– Это говоришь мне ты?!

– Я стал добр.

Пушкин схватил с тумбочки вдохновенно исчирканные им бумаги и принялся рвать их и разбрасывать по комнате, излагая жаркие ругательства на всех даже неизвестных ему языках. Грибоедов с любовью наблюдал бушующего Пушкина и думал, как всё повторяется. И как всё беззаветно забывается. Он подобрал с пола несколько листков и тоже умело искромсал их в мелкие кусочки и подбросил к потолку.

И он сам так же рвал и метал своё «Горе», когда цензура запретила пьесу к печати и постановке (18). И Одоевский, его любимый Сашка-князь, тогда расшвыривал клочки и обрывки каблуками блестящих офицерских сапог по паркету своего кабинета ещё в Торговой улице, что через несколько дней убило наводнение. Кажется, как давно это было. Будто несколько жизней миновало, а бумагу всё так же рвут они в отчаянии. Бумага-то всё стерпит. И где ж теперь наш милый князь?

Пушкин тем временем уже сидел за компьютером и с остервенением долбасил по клавишам, уничтожая всё нажитое в нём. Наконец, он выдохнул, взвёл кровавые глаза на Грибоедова и, не сказав ни слова, достал деньги из тумбочки и убежал, хлопнув дверью. 

Грибоедов, вздохнув, прикрыл веки. Он понимал, куда кинулся Пушкин. Но не бросился следом, чтоб тот сам вышел из обстоятельств без повреждения ума.

Через время Грибоедов отправился-таки в ближайшее казино – надо было всё же приглядеть. Он застал Пушкина у блек Джека с горой выигранных фишек и в радостном расположении духа. Тот имел неожиданный успех в предприятии, чем ввёл в небольшое смущение даже Грибоедова. Лёгкая шутка победы заткнула клапаны его отчаяния. Карта шла. Завидев Грибоедова, Пушкин мигом завершил игру и предстал смиренно.

– Ну, ты только не ругайся… – заканючил он.

– Да, ладно… Иной раз, может, и надо допытаться до судьбы, – Грибоедов был готов защищать Пушкина до последней крайности.

Пушкин гордо сгреб кучу фишек и отправился к кассе.

– Видишь, и я стал послушен, покладист и не проигрываюсь теперь до ручки…

У кассы, однако, беспечного Пушкина ждала совершеннейшая неожиданность. Девушка из-за бронированного стекла отказалась выдавать полностью всю сумму, которая выходила весьма внушительной. Она, сославшись на указания хозяев, объяснила свои действия отсутствием наличных и предложила взять расписку от заведения с гарантией уплаты в ближайшие дни. Пушкина, в другое время, может, и отмахнувшегося от неблагородной истории, теперь вовсе не удовлетворял такой исход. Он должен был взять сей час всё и непременно и потребовал встречи с хозяином, раз тот отвечает за долги. Никакие грибоедовские доводы к его разуму на этот разум не воздействовали.

Хозяин ласково принял их в роскошном кабинете и предложил коньяку. Пушкин заметил ему, что только ещё карточный долг остаётся долгом чести, и он с удовольствием выпьет мировую после получения выигрыша. Хозяин шутил про дуэли, о которых что-то слышал… дай бог памяти… Так он попал в самую больную поэтическую лузу. Страсти принялись действовать. Пушкин потребовал удовлетворения. Из всего, существующего для опеки, Пушкин знал только честь, чем бы она ни была задета. И карты – честь самая очевидная. Хозяин о чести не имел понятия. Тем более он не желал отдавать денег и слушать далее архаическую чертовщину. Закономерно, хозяйское терпение лопнуло, и он дал знак двум громилам, что до того таились в углах. Те двинулись к нарушителю их собственного спокойствия. Один замахнулся на Пушкина, но тот увернулся от удара. И в эту минуту Грибоедов, тихо стоявший за спиной друга во время всей производимой Пушкиным сцены, как-то странно взлетел в воздух и изуверским вывертом ноги уложил на пол обоих. Ловкий Пушкин, завидев такую победу, кинулся к беззащитному хозяину и дал ему кулаком прямо в нос.

– Быстро уходим! – скомандовал Грибоедов, – Быстро, но не бегом.

Пушкин мгновенно подчинился, как старшему по званию, за которым стоял ещё и опыт военной службы. Он семенил возле с восторгом новичка на поле брани.

– И я так хочу драться… Где это ты так выучился?..

– У евнухов в гареме, – с тоской глянул на него Грибоедов.

Они шли быстро и слаженно. И когда оказались почти уже у дверей, появилось какое-то невнятное движение в рядах охраны, которой, верно, передали тревожное сообщение. Друзья, лихо перепрыгнув через турникет, скрылись в улице. Однако преследование уже началось. Проулками они выбежали к своему дому, чувствуя на пятках погоню. Поднялись в квартиру. Во двор стягивались силы неприятеля. Казалось, все казиношные жлобы собрались тут, готовя штурм. Жаль, что в это время нельзя было взять брошенную ими без опеки кассу казино. Преследователи, которых наблюдался уже целый полк, тем временем разбились на группки и, указывая на подъезд, осматривали снаружи окна дома и что-то обсуждали. Подкатили тут и люди в масках с трогательной надписью ОМОН на куртках.

Вдруг затрубил мобильник и Грибоедов радостно узнал в нём голос Ваньки.

– Вы где? Дома? Слушай, что тут у вас происходит? Подъехал щас, всё оцеплено. Машину заблокировали. Выехать невозможно. Козлы!

– Понимаешь, Вань… – Грибоедову не ясно было, с чего начать, чтоб открыть всю диспозицию.

– Я почему-то сразу понял, что по вашу душу… – живо откликнулся Ванька, – Вот, что мы сейчас сделаем… – он, бросив машину, уже выходил из двора в переулок, – Щас мы их всех надуем… Козлы… Ха-ха… – он ненавидел всю эту сволочь, тем более ту, что косила ещё и своей крутизной, – Саш, там в буфете на кухне… иди туда… наверху справа, такой потайной ящичек… маленький… нашёл? Молодец… Там в ящичке ключик… взял? Он от чёрного хода. На лестницу быстро выходите… квартиру не забудь закрыть… по лестнице наверх и справа дверка… открывай… отлично… это чёрный ход… Наши предки, дай им бог здоровья, постарались, молодцы, соорудили вовремя… А то бы туго дело вышло… Ну, а теперь по лестничке вниз… и бегом-бегом… – он выглянул из-за угла, – У-у-у… Тут уж и целый штурм наметился… Накололи, видно, дров, ребята. Ща расскажете… спускаетесь? Аккуратно… выйдете с другой стороны дома… Ха-ха… они ж про чёрный ход не знают… Гараж мой найдёте? Я уже бегу туда… давайте быстро… я уже почти там…

Обнялись.

– С вами всё в порядке? – Ванька оглядел их чистые физиономии, – Ну, вы наваляли… Как вам это удалось? Ну, вы затеяли заваруху… Там и ОМОН уже подогнали… Ну, прикололи… Щас к деду поедем. Потом всё расскажете… Затаитесь там на время. А чё? Воздух. Лес. Красота.

Ванька открыл гараж, они выкатили мопеды. И уже гнали в сторону, от дома подальше. Пушкин жал на газ и смеялся встречному ветру. Рядом мчался Ванька и всё обыгрывал Пушкина, шёл на корпус впереди, а тот урывками выскакивал, подрезая Ваньку передним колесом, и снова отступал. Соревнование это шуточное остановил вдруг красный сигнал светофора. Урча и подрыгиваясь, разгорячённые машины нетерпеливо ждали нового рывка, упёршись колесами в бравые полоски пешеходного перехода. Грибоедов, участвовавший в гонке пассажиром, огляделся. И вдруг на бульваре в той самой ресторации, где когда-то, давным-давно, уже в очередной иной жизни, выпивали за свои монументальные изображения, а потом ещё за Лермонтова, за тем же самым столиком, где тогда, сидела его девушка… Она тоже увидела его и, будто ждала, отложив книгу, привстала. Он твёрдо поставил ногу на асфальт.

– Вперёд! – весело крикнул Пушкин, машина рванула и Грибоедов, вцепившись в сидение, чудом удержался в нём. Девушка растеряно помахала рукой. Он прижался отчаянной щекой к восторженной пушкинской спине.

Подкатили к дедову дому, и Ванька уже разорялся в комплиментах. Он не ожидал, что Сашка так ловко выучился ездить на мопеде.

– Классно! Классно! – хлопал он того по плечу, – И как ты так насобачился?

– Да, насобачился, вот. Берёшь мопед за рожки… и собачишь! Какой комфорт!.. Для него чего не сделаешь. Потрясись с наше вот в тарантасе… всё с разу и сообразишь…

Ванька со смехом отмахнулся.

– Тарантас… тоже… сказал… я уж лучше на мопеде… Подвигов, вишь, лишних не люблю…  

– Это, Вань, только отсюда кажется, что в каретах решались ездить только герои.

– Просто мы трусливее стали, – примирительно резюмировал Ванька, – Старомодные вы всё ж какие-то, хоть и прикинулись по последней моде. Ну, ладно, мужики, помчал обратно… Я ведь совсем в другое место ехал… Опоздал, блин… Зато повеселился… Будет что и порассказать… Поеду теперь, посмотрю, что там у нас в домике? Весь разгромили или квартирка моя целая стоит. А-а-а, не докопаются всё одно… – он был доволен хитроумной шалостью. А то жить стало как-то скучно: – Но вы тут, как мышки сидите, нос не суйте… в лишние места…

– Вань, на, возьми… вдруг что?.. – Грибоедов передал ему ключик от чёрной лестницы, которая спасла их от исторической переделки, – Он всегда должен быть на своём месте. Для верной выгоды. Вот. Всё. Тебе сдаю под отчёт… 

Ванька обнял обоих поочередно.

– А вы, ребята… и прикольные… и отвязные…

Ребята переглянулись. Верно, это был наивысший здешний комплимент.

Ванька уехал. И, чтоб снять некоторый стресс, друзья решились прокатиться в лес, что заманчиво шумел яркой листвой. Дед мигом снарядил лошадей и глядел на удаляющихся всадников, приложив руку козырьком ко лбу, чтоб не било в глаза ожигающее солнце:

– Да. Все мы отвязные и прикольные… а проку, что?..

Лошади спустились по ручью, но, не войдя в болотце на дне овражка, встали, раздувая нервно ноздри. Одна закивала другой, и одновременно, захрапев, они вдруг взлетели над ложбинкой и оказались вмиг с другой стороны оврага. И уже выбирались, карабкаясь по ручью наверх. Стройный щебет спевшихся птиц вернул равновесие прогулке, и они выехали из леса.

Оленин по-прежнему дремал под сенью прозрачных, чуть тронутых зеленоватым флёром ветвей. Обратясь к небу, князь Владимир устремился в чистый воздух. Полированным до блеска ногтем он пытался зацепить серединку маленького круглого облачка и, подкрутив его, сделать кумбинацию, получить-таки для себя тот самый метафизический ключ таким естественным и верным путём. Князь Пётр только выходил из воды, демонстрируя все свои достоинства. Мицкевич скептически наблюдал этих русских. Бросив поводья, Пушкин и Грибоедов двинулись к лужайке.

Явились они весьма эффектно. Пушкин был одет совсем уж по-пушкински – в красную-таки длинную канаусовую рубашку навыпуск, а широкие льняные штаны волочились по земле клоками и нитками. Так он примерно одевался в Михайловском, когда жил там по высокому соизволению императора. Но было и новенькое. На запястьях Пушкина красовались широкие кожаные и плетеные из цветного бисера браслеты и медные – с камнями. На шее на кожаных же верёвочках висели во множестве яркие медальоны и бусы цветной керамики. Волосы по старинному обычаю собраны были в хвост. Грибоедов же выглядел скромнее, но удивительнее. Рубашка на нём была простая, но будто детская, в обтяжку, и казалась какой-то уж очень короткой, потому что штаны, хоть и туго прихваченные широким кожаным ремнём, были спущены так низко, что торчал даже голый пупок. Штаны эти чуть прикрывали колено и отдаленно напоминали панталоны, которыми не так ещё давно модники украшали себя для бальных упражнений. Однако были они сшиты из какого-то странно тёмного грубого холста, – все повытертые и подранные, и сверкали дырами на заднице, что было уже совершенно излишним. Поразительно, но два хлыща во всем этом дивном обличии чувствовали себя завидно комфортно. Будто гуляли так всякий день. Все, собравшиеся на полянке, недоуменно и даже подозрительно переглядывались. 

– Что-то у меня, верно, со зрением, – князь Пётр начал издалека, – всё круги и круги перед глазами. А то вдруг – рябь какая-то… Не вредят ли, думаю, глазам мои неурочные купанья?..

Друзья обозрели себя внимательнейшим образом. И хотя одежда их сильно разнилась с обличьем всей честной компании, ничего совсем уж изумительного для себя в своей внешности они не обнаружили. Да, впрочем, штаны и рубахи были всё ж на месте.

– Ханжи… ханжи и лицемеры… – буркнул Пушкин.

– Несвободные люди, – пояснил Грибоедов.

Пушкин мигом придумал, что своим странным платьем они хотели лишь удивить и развлечь приятелей, – предлагал же он маскерад с переодеваниями… Хотя сам совершенно не помнил, откуда взялось это удивительное одеяние, в котором он будто и родился. Грибоедов также ничего не объяснял. Но по его неуверенному лицу выходило, однако ж, что и он тоже не совсем попадает в тему, хотя в вечной лукавости грибоедовских глаз выражалось – будто что-то он догадывался, что-то постиг или почувствовал. Чувствовал что-то и Пушкин, и несомненное ощущение, когда он озирался, настигло его – дежавю. Уже было. Он всё как будто это знал. Но и здесь совсем уж замечательного ничего не обнаруживал. Всё это он знал и вправду – знал эту лужайку, Оленина, князя Вяземского, князя Одоевского и Мицкевича. Знал он и много кого ещё из тех, кого здесь не наблюдалось. Но был рядом хитрый Грибоедов, который, не муча долго Пушкина, бросавшего на него ревниво-заинтересованные взгляды, легко признался, что он тоже – дежавю. Вот только и Грибоедов опять не помнил – откуда он что видел. Или где? Так они и глядели друг на дружку, в надежде просветления. Глядели, будто владели каким-то верным знанием, но не соображали, как его раскрыть или хотя не чаяно использовать для чего.

Всё не поспевало мясо. И Пушкин, в конце концов, плюхнулся под дерево и предложил перекинуться в картишки. Оленин по-прежнему дремал (19). И с общего согласия принялись делать ставки. Пушкин порылся в кармане, достал зелёную бумажку и плюхнул её по центру.

– Сто баксов.

Князь Вяземский осторожно взял купюру.

– Что это?

– Доллары. Американские рубли, – подал голос Грибоедов, – Рекомендую выигравшему сделать в банке вклад под хороший процент. Доллары вскоре станут очень ценными бумагами. Так что даже за эти копейки ваши праправнуки озолотятся.

– Американские рубли? Нас озолотят? Американцы?

Все вошли в немалое удивление.

– Американцы. Да-да, – подтвердил Грибоедов, сам изумляясь тому, что говорит: – Идеологи демократии, прогресса и фетиша. Только мы одни в целом мире и способны держать против них войско. А то сами бы без шуток сделались бы похожими на них, одичавших, которые всем продали всё и маму ро́дную, а остальное разграбили. За отсутствием других спекуляций.

– Да-да. Саша прав, – поддержал Пушкин, – Вы не понимаете…  И мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом.

– Но, слава богу, мы всё ж поэтическая нация, – резюмировал Грибоедов.

– Оригинальное суждение, – заключил князь Вяземский, – Право, кто такие американцы? Один Толстой из них, может, чего-то и стоит.

– А доллары-то эти меж делом в банк всё ж снесите. Если кто у Пушкина выиграет… что произвести несложно, – напомнил с улыбкой Грибоедов, – Всё одно никакой от них пользы сейчас нету. Никто же из нас нынче не следует в Америку?

– Паэ-тичэская нация… вы… Ха-ха… – Мицкевич свысока взирал на жизнь. Он был ужас до чего поляк. И его европейский либерализм был сильно разбавлен польской кровью. – Рассея…

– Только в России и можно разжиться, она богата, – завёлся Пушкин. Мицкевич поморщился. Он, в силу своего происхождения, не почитал настроений а-ля рюс: – Оглянитесь, уже и сегодня у нас две партии – промышленники и аристократы – и сие слово разумею я всё ж в смысле, единиц, духа, в смысле естественной аристократии. И в литературе то ж. Всюду драка за монополию. И это странности не только нашего века... – он вдруг запнулся и виновато повернулся к Грибоедову. Тому нечего было добавить, поэтому добавил он сам: – Впрочем, где-то это я уже слышал…

Пушкин вдруг сделался весьма говорлив. Но разговор его был лихорадочного свойства.

Князь Владимир поспевал аккуратно записывать в памятную книжку: «Изобретение книги, в которой посредством машины изменяются буквы в несколько книг. Машины для романов и отечественной драмы. Переписка заменится электрическим разговором. Будет приискана математическая формула для того, чтобы в огромной книге нападать именно на ту страницу, которая нужна, и быстро расчислить, сколько затем страниц можно пропустить без изъяна.          Между знакомыми домами устроены магнетические телеграфы, посредством которых живущие на далёком расстоянии общаются друг с другом» (20).

Как это всё сообразить? Хорошо, как карты, кости и танцы хотя по-прежнему оставались бы в числе понятных развлечений.

– У тебя, Пушкин, ум эластического свойства. Ты им всё умеешь объять в верную фигуру! – Снова восхитился князь Владимир. – Ты чудо.

– А по мне, так и им там – Пушкин махнул куда-то в лес – многое у нас покажется чудом. Например, наши горшки.

Грибоедов саркастически засмеялся. Ядовитые глаза его спрятались ловко за стеклами очков.

Любезный Оленин, от гомона пробудившись, сощуренным глазом равнодушно наблюдал молодежь. «Странный всё ж малый этот наш Пушкин. Странный. Ей-ей. Хотя и талант. Бесспорный. Что говорит? А что думает?.. – Оленин с испугом огляделся. – И помыслить страшно… Надо бы на случай учинить за ним надзор. Посоветуюсь-ка я с товарищами. На случай. Только на случай. Так – приглядим. Беды не станет» (21).

– Друзья, – хрипло кашлянул князь Вяземский, – всё ж, по-моему, вы как-то слишком экзальтированны, – свои очки он опустил на кончик носа и слепо теперь оглядел их с ног до головы.

И им самим вдруг стало непривычно неловко.

Послали с запиской в город. И вскоре грибоедовский Алексашка привёз им обыкновенный костюм. Бусы, браслеты и странное платье были отданы в театр. Больше их никто никогда не употреблял.

 

Через три месяца в Тифлисе Грибоедов женился на Мадонне Мурильо (княжна Нина Александровна Чавчавадзе). А в начале следующего года погиб в Тегеране. Внук персидского шаха Хосров-Мирза привез в Санкт-Петербург персидское извинение – алмаз Шах. Российский император алмаз принял и отдал его в Оружейную Палату. Николай I простил шаху Грибоедова и обеспечил Нину Александровну.

 

Осенью Пушкин, взяв уроки, выучил английский и прочёл в подлиннике Шекспира и Байрона. Он написал «Пиковую даму» и цикл повестей, благосклонно отдав авторство Ивану Петровичу Белкину.

Сам Пушкин женился на Мадонне Рафаэля (Наталья Николаевна Гончарова). Он погиб на дуэли. Дрался за честь на Чёрной Речке. Николай I простил Пушкину его долги и обеспечил Наталью Николаевну.

 

В Москве на бульварах действительно есть памятники А.С. Пушкину и А.С. Грибоедову. У Красных ворот стоит и памятник поручику Лермонтову, который написал «Маскарад».

 

Стихи поэта Апушкина толстые журналы не напечатали. И литературной премии этот автор не получил. Потому как Апушкин – это вам совсем не Слепушкин (22). И в конце года усердный сотрудник добросовестно стёр файл «Апушкин» из памяти редакционного компьютера.

 

Уборщица, которая регулярно навещала Ванину квартиру, ворча на небрежность жильцов, аккуратно смела все разодранные и разбросанные листочки и снесла их на помойку вместе с пустыми бутылками. Почтовый ящик в Ванином компьютере тоже оказался уничтоженным, чему тот не придал никакого значения. Он завёл себе новый. И по-прежнему сдавал квартиру состоятельным иностранцам, а также подторговывал антиквариатом. После необычного исчезновения своих прикольных постояльцев он обнаружил вполне приличную сумму денег в разных валютах и старые ассигнации, которые быстро обменял на новые рубли. Он предложил коллекционерам и старое платье, но хороших денег не получил. Ему объяснили, что и фасон, и ткань, и нитки, и технология их выработки и шитья полностью соответствует концу 20-х годов XIX века, но сшиты вещи совсем недавно. То же произошло и с сапогами. Кожа выработана по старинке. И гвоздики, и подковки кузнецом кованные, да вот сапоги-то только стачаны. Хорошую подделку брать никто не хотел. Он вовсе не расстроился, что здесь денег выручить не удалось. Интеллигентный Ваня за бесценок отдал вещи в музей, где их показывают в витрине как типичное платье пушкинского времени. Там рады хорошему состоянию меморий.

Ваня с благодарностью вспоминает своих отвязных знакомцев. Потому как к деду в деревню ездит с тех пор только на мопеде и больше никогда не парится в пробках.

 

А девушка почему-то вдруг заинтересовалась судьбами министра Грибоедова и поэта Пушкина. Прочитала историко-литературные документы и серьезные научные труды по этой части. Затем долго хохотала.

Теперь она пьет водку, курит «Мальборо». По-прежнему играет на арфе и не занимается выездкой.

Прогуливаясь по Москве, она иной раз навещает двух бронзовых истуканов и в воображении своём сравнивает их с оригиналами.

 

P.S. Вот только французского она не выучила – не с кем ведь, право, и поговорить.

 

 

Сноски:

1. С декабря 1825 года княгиня Зинаида Волконская находилась в интеллектуальной оппозиции власти. В 1826 году она устроила многолюдные проводы следующих за мужьями в Сибирь жён декабристов – княгини Екатерины Ивановны Трубецкой и княгини Марии Николаевны Волконской. Последняя была женой князя Сергея Григорьевича – родного брата её мужа князя Никиты Волконского. Открыто сострадала декабристам. За ней был установлен полицейский надзор. В это же время Москва созерцала её бурный роман с итальянским графом Миниато Риччи, как и сама княгиня, любителем изяществ и пения. Для него перешла в католичество. Император Николай I, несмотря на её известные отношения со своим старшим братом Александром, всего этого не стерпел. И рекомендовал, выдав строгое разрешение, отправиться за границу, что княгиня и исполнила в 1829 году. Её великолепную виллу в Риме посещали все русские писатели, музыканты, художники, путешествовавшие по Европе, а также европейские знаменитости.

Рядом с виллой княгиня разбила романтический сад, который населила памятными знаками, напоминавшими ей близких людей и Россию. Среди них помещался и небольшой бюст Александра I. В этом саду она, первая из россиян, поставила памятник погибшему Пушкину.

 

2. Перстень с сердоликом, по легенде, подарила Пушкину в Одессе графиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова, по слухам же, возлюбленная юного Александра. Поговаривали, что у Воронцовой от Пушкина даже была дочь Софья. Наблюдатели выводили сходство с Пушкиным из затейливого росчерка её лица. Именно за такое несказанное превышение доверия он якобы и был выслан, с помощью высочайшего решения, генерал-губернатором графом Михаилом Семёновичем Воронцовым, законным супругом Елизаветы, из Одессы в фамильную усадьбу Михайловское, а вовсе не за злую эпиграмму, их Пушкин сочинял во множестве. Перстень Воронцовой сохранил для потомков Василий Андреевич Жуковский, однако, он исчез из музея Александровского Лицея в конце ХIХ века. Пушкин считал это кольцо так же, как и перстень с изумрудом, своим талисманом и посвятил ему стихотворные строки. Современники узнавали на руке Пушкина именно эти два перстня на его портрете, выполненном Василием Андреевичем Тропининым, который можно увидеть сегодня во Всероссийском музее А.С. Пушкина в Санкт-Петербурге.

 

3. Александр Петрович Завадовский, граф – сын фаворита Екатерины II Петра Васильевича Завадовского. Камер-юнкер. Богач. Англоман. Гуляка. Завзятый почитатель женской красоты. Все перечисленные достоинства, по воспоминаниям современников, изрядно отразились на его статной фигуре и изначально красивом лице. Старожилы твёрдо помнили, что первым именно Завадовский привёз в Россию, в Санкт-Петербург шотландский скотч для усердного употребления всей продвинутой молодежью.

 

4. В Санкт-Петербурге, в квартире графа Завадовского на Невском проспекте в доме под номером 13 (угол Большой Морской улицы) осенью 1817 года жил Грибоедов – за отсутствием денег на собственное отдельное жильё. Здесь именно и произошла ссора из-за балерины Авдотьи Ильиничны Истоминой, которая закончилась знаменитой «четверной» дуэлью между графом Завадовским и штабс-ротмистром Василием Васильевичем Шереметевым, который был официальным любовником Истоминой. Также должны были стреляться и секунданты – Грибоедов и известный скандалист и бретёр гвардейский юнкер (армейский подпоручик) Александр Иванович Якубович. Последнее состязание было отложено из-за смерти Шереметева. Грибоедов и Якубович стрелялись через год, осенью 1818 года, на Кавказе, куда был за участие в дуэли выслан Якубович и отправлен Грибоедов – служить в Российской миссии при Персидском дворе. Якубович прострелил Грибоедову палец на левой руке, что мешало последнему при музицировании. По этому изувеченному пальцу и опознали тело Грибоедова, когда в 1829 году он погиб вместе со всем Российским посольством в Тегеране от рук исламских фанатиков.

 

5. Ерофеич – старинная русская водка с добавлением ароматических трав, известная с конца ХVIII века и очень популярная во всех слоях общества. Изобретение его приписывают лекарю-самоучке Ерофеичу, будто бы вылечившему своим настоем графа Алексея Григорьевича Орлова.

 

6. Александр Дмитриевич Грибов – камердинер Грибоедова и его молочный брат. Из крепостных. Был хорошо образован. Вёл, по стилю, барский образ жизни. Между Грибоедовым и Грибовым существовали очень доверительные отношения. Первый прощал последнему все проделки, которые не спустил бы и дворянской публике. Из чего, в том числе, некоторые наблюдатели выводят, что, возможно, Грибов приводился Грибоедову сводным братом. Отец Грибоедова, Сергей Иванович, был человеком весьма ветреным. За эту версию может говорить и тот факт, что родители Грибоедова с какого-то времени жили в разъезде.

 

7. Церковь Святой Татианы, домовой храм Московского университета, появилась на Большой Никитской улице в 1-м доме в 1836 году.

 

8. Новинский бульвар, 17. Дом матери Грибоедова Настасьи Фёдоровны. Из-за неоднозначных отношений с матушкой Грибоедов в зрелые годы бывал там только в гостях.

 

9. Улица Арбат, 53. В феврале 1831 года сюда после венчания в Храме Большого Вознесения у Никитских ворот Пушкин привёз свою молодую жену Наталью. Уже в мае чета Пушкиных уехала в Царское Село. Ныне – мемориальная квартира А.С. Пушкина.

 

10. Улица Пречистенка, 12. По этому адресу расположен Московский Государственный музей А.С. Пушкина. Городская дворянская усадьба Хрущовых-Селезнёвых – архитектурный памятник начала XIX века. В точности не установлено, посещал ли когда Пушкин этот особняк.

 

11. Настасья Дмитриевна Офросимова (в девичестве Лобкова) – легендарная московская барыня, которую называли воеводою на Москве, но «без малейших оттенков республиканизма». Прототип многих героинь русской классики. Рассказывали, что мужа своего, впоследствии боевого генерала, она похитила из отцовского дома и отвезла к венцу. Сыновей, русских офицеров, бивала по щекам, приговаривая, что для того и были щёки. Покровительствовала молодой московской публике.

 

12. Екатерина Александровна Телешова – русская балерина первой половины ХIХ века. Признанная красавица. Осенью 1824 года Грибоедов увлек Телешову, отбив у генерал-губернатора Санкт-Петербурга графа Михаила Андреевича Милорадовича. Граф любил Телешову, судя по всему, искренне. После возвращения Грибоедова на Кавказ его союз с балериной восстановился. Из её квартиры в Офицерской, 210 (современный адрес: набережная канала Грибоедова, 97, Львиный переулок, 2, улица Декабристов, 26) он поехал на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года, узнав о выступлении дворян против нового императора – Николая Павловича Романова. Граф был смертельно ранен одним из мятежников – Петром Григорьевичем Каховским, казнённым за участие в восстании. Завещанием, составленным после смертельного ранения, освободил своих крепостных, сопроводив эту бумагу к императору Николаю своей наградной саблей.

 

13. Елена Ивановна Булгарина (в девичестве Иде) – жена журналиста и издателя Фаддея Венедиктовича Булгарина. Об этой семье по Петербургу ходили всякие слухи. Некоторые наблюдатели приписывают Грибоедову романтическую связь с ней. Другие числили её амурным другом Александра Бестужева. Поминались в этом славном ряду и другие товарищи.

 

14. Авдотья Ильинична Истомина – русская балерина первой половины ХIХ века. Признанная красавица. Имела множество поклонников, почему вокруг неё кипели страсти и разгорались скандалы. Поразмыслив над известными фактами, приведшими к известной «четверной» дуэли, можно предположить, что между ней и Грибоедовым существовали романтические отношения.

 

15. Орест Адамович Кипренский – русский художник первой половины ХIХ века, мастер портрета. В 1828 году Кипренский запечатлел балерину Екатерину Телешову в образе героини балета «Приключение на охоте». Телешова также позировала для картины «Итальянка у фонтана» Карлу Павловичу Брюллову, который передал право запечатлеть Наталью Пушкину своему брату Александру на знаменитой акварели.

 

16. Рафаэль Санти – итальянский живописец ХVI века, представитель умбрийской школы. «Сикстинская мадонна» признана самым совершенным творением мастера. О ней с восторгом отзывались все русские путешественники, наблюдавшие лично оригинал. Пушкин видел копии, которые выставлялись в книжных лавочках Санкт-Петербурга. Он считал эту мадонну образчиком женственности и сравнивал с мадонной свою невесту Наталью Гончарову в своём знаменитом стихотворении.

 

17. Дмитрий Петрович Горчаков, князь – русский поэт-сатирик конца XVIII начала ХIХ века. Крылатая фраза Горчакова: И наконец я зрю в стране моей родной / Журналов тысячу, а книги ни одной.

 

18. В письме издателю и журналисту Николаю Ивановичу Гречу в октябре 1824 года Грибоедов жаловался, что в очередной раз не получил цензурного разрешения на публикацию и постановку пьесы «Горе от ума» и сообщал, как в ярости растерзал беззащитные листки на квартире князя Александра Ивановича Одоевского при активном участии последнего. Скорее всего, это и был авторский, собственный, экземпляр Грибоедова, который исследователи склонны считать утраченным во время тегеранской бойни.

 

19. Оленин был ярым противником карточных игр. В его салонах в Петербурге и Приютине игра никогда не велась.

 

20. Князь Владимир Одоевский, неоконченный роман «4338 год. Петербургские письма». Считается, что в этом произведении он первым предсказал нашу эпоху – компьютера и Интернета.

 

21. Подпись Алексея Николаевича Оленина, члена Государственного совета, стоит в интересном протоколе от 28 июня 1828 года. В нём означено, что по результатам следственной комиссии над Пушкиным учреждался секретный надзор. Дело шло об его неприличной поэме «Гаврилиада» и доставило Пушкину многие хлопоты. Напомним, что Пушкин тогда негласно числился женихом дочери Оленина – Анны. Интересно, что выпустили Пушкина из-под надзора одновременно с Фёдором Михайловичем Достоевским только в 1875 году. А до этого славного момента бюрократическая машина зорко за ним приглядывала.

 

22. Фёдор Никофорович Слепушкин – русский поэт-самоучка. Родился крепостным. За книгу стихов «Досуги сельского жителя» Академия наук вдохновенно присудила ему золотую медаль в 50 червонцев с надписью: «приносящему пользу русскому слову». Растроганный император Николай Павлович подарил Слепушкину почётный кафтан, шитый золотом, императрица Мария Фёдоровна – золотые часы. А вдохновленное столь державным сантиментом дворянство (в рядах которого наблюдался и Пушкин) выкупило Фёдора Никофоровича и его семью из рабства за 3000 рублей.


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


different-people.jpg
По поручению Главы Республики Башкортостан Р.З. Хамитова в целях реализации указов Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года подготовлен ряд решений Правительства Республики Башкортостан о дополнительном выделении из бюджета Республики Башкортостанболее 3,9 млрд. рублей на обеспечение оплаты труда свыше 142 тысяч работниковобразования, культуры, здравоохранения, науки и социального обслуживания населения, из них 2,3 млрд. рублей будет направлено муниципальным районам и городским округам для обеспечения обязательств по оплате труда работников муниципальных учреждений;

Принимаемые меры позволят в 2017 году обеспечить выполнение установленных на текущий год показателей повышения заработной платы для педагогических и медицинских работников, а также работников учреждений культуры и науки и довести уровень их заработной платы до установленных значений установленных постановлением.



заставка.jpg
11 мая на большой сцене опорного гуманитарного вуза – БГПУ им. М. Акмуллы состоялось открытие III Всероссийского Молодёжного литературного фестиваля «Корифеи».
к1.jpg
к2.jpg 


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.