Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

рами гарипов.jpg Рами Гарипов
123. Ким Федоров.jpg Ким Фёдоров
Крюкова1.jpg Елена Крюкова
фото Татьяна Шишкина.jpgТатьяна Шишкина
Артём Колодин.jpg Артём Колодин
лязин.jpgВиктор Лязин
Ямалетдинов.jpg Маулит Ямалетдин
Хрулев.jpg Виктор Хрулёв



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи

Публикации
Виктор Вячеславович Боченков родился в Калуге; окончил факультет иностранных языков КГПИ, Литературный институт им. Горького и аспирантуру в нём. Кандидат филологических наук. Один из ведущих специалистов истории русского старообрядчества XIX–XX веков. Автор монографий «П.И. Мельников (Андрей Печерский): мировоззрение, творчество, старообрядчество», «Старообрядчество Калужского края», нескольких десятков научных публикаций. Печатался в журналах «Москва», «Север», «Огни Кузбасса». Один из основателей книжной серии «Наследие старообрядческих полемистов, начетчиков, писателей».

Чешский диптих. Окончание. Начало в № 1.2017

№ 2 (219), Февраль, 2017

2

«Собирала сказки, как цветочки»

Мы договорились встретиться в холле маленькой гостиницы «Мега» на улице Ясеневой, где вдоль асфальтовой ленты тротуара парковались одинокие машины, на первом этаже размещался всегда пустующий ресторанчик с несколькими столиками – по пальцам пересчитать, только по утрам встречавший постояльцев завтраками: тёплые сардельки в блестящих кастрюлях, сыр, яйца, сваренные всегда вкрутую, джем, сахар, кипяток в электрическом чайнике, тарелочка с пакетиками кофе, нарезанный и покрытый салфеткой хлеб. Здесь мне досталась комната с широкой постелью и телевизором (конечно же! – только я его не смотрю уже двадцать лет), а в доме напротив, на том же третьем этаже, что и у меня, у подоконника колыхался на ветру жёлто-синий украинский флаг, дающий право заключить, что хозяева квартиры – украинцы.

Я сидел на небольшом диване в тесном коридоре у стойки администратора, обшитой лакированными деревянными планками с родинками сучков. «Придет, не придёт?» Мы договорились встретиться в семь. Ещё пять минут было в запасе. И я думал, что точно также, наверно, гадает сейчас она: жду я её или не жду. Её звали Надежда. Я нашёл её через Интернет. Она работала гидом по всей Чехии, и я решил ей написать не только потому, что мы примерно одного возраста, но потому, скорей, что она расхожих достопримечательностей или экскурсий типа «Целебные Карловы Вары», «пивная столица Пльзень» или «Ночная Прага» не предлагала, а приглашала погулять по разным местам, связанным с Мариной Цветаевой. Понятно, что сюда входит и Карлов мост, и весь старинный центр города, но всё-таки подать это под именем русской поэтессы требует мировоззрения, а без него люди скучны. Мне так кажется. Значит, и музей Божены Немцовой покажет, решил я. Написал. Она согласилась. Мне оставалось дождаться визы, приехать и сообщить день.

Я думал: у неё собачья работа, потому что она всегда имеет дело с неизвестными людьми. Что ей остаётся, если турист, ну хотя бы я, раздумает и, не потрудившись предупредить, отменит поездку? Отключит телефон. Пропадёт. Это будет потерянный день, который совершенно выбивает из колеи. Чем дальше, тем больше неизбежных разочарований в людях, через которые нужно переступать и переступать, пока совсем не устанешь.

Над гостиничной дверью зазвенел с переливами буддийский колокольчик – позолоченные металлические трубочки. Вошла женщина. Я встал и спросил:

– Вы Надежда?

Она кивнула, чуть наклоняя голову вбок, к плечу, улыбаясь сжатыми губами, и затем назвала моё имя. Мы пошли к трамвайной остановке. Колокольчик сказал что-то вслед на тонком языке бьющегося хрусталя. Мы так и обращались друг к другу весь день, называя полные имена: она ко мне – Виктор, а я к ней – Надежда.

В десятых числах мая в Чехии было холодно, и я не пожалел, что взял свитер. Поверх пришлось накинуть плащ. К бутербродам, которые я сделал себе из гостиничного хлеба с маслом и нарезанного сыра, в пакет добавился зонтик, так как дождь стал сильнее. У Надежды было тонкое пальто с узкой меховой оторочкой понизу, и если на плечах, на груди оно прилегало к телу довольно плотно, то книзу широко расширялось, делаясь похожим на колокол. Полусапожки с невысокими каблучками, джинсы. Она пришла только с сумочкой на тонком ремешке, ничего в руках.

*  *  *

Давно в школе, ожидая перед каким-то уроком, когда придёт учительница, я случайно обернулся к однокласснику, сидевшему позади, и увидел у него книгу с яркой обложкой. Верней, тогда она показалась мне очень яркой, пёстрой, а отыскав её теперь, когда мне под пятьдесят, я вижу только три основных цвета: чёрный, белый, красный с разными их оттенками, от тёмно-зелёного до грязно-синего и серого. Впрочем, то первое ощущение чего-то радостного и доброго этот талантливый рисунок сохранил. По крайней мере, для меня…

На обложке изображён был дракон, похожий на мохнатую собаку, присевшую на задние лапы, у которой густая чёрная шерсть выгорела, стала местами, как не до конца созревшая, уже не зелёная, но пока не синяя слива. Морда у него была, как у коровы, уши торчали вверх, глаза смотрели жирными чёрными точками один влево, другой вправо, вместо ноздрей художник провел жирные запятые, обращённые друг к другу, будто они глядятся в зеркало. И, казалось, не только когтистой лапой, но и подбородком с красной губой этот добрый, хотя и страшный, зверь поддерживал огромную книгу, развернутую посередине. Другую часть книги взял в руки великан. У него была узкая, но длинная борода, в разные стороны торчали чёрные усы, красный нос напоминал морковку, глаза – две точки под сросшимися бровями, изогнутыми лодочкой, а пальцы, которыми он прижимал к себе страницу, растопырены так, будто он играл на гармошке и нажимал кнопочки, вытягивая аккорд. Снизу книгу поднимали вверх парень в белых штанах, красной кацавейке и сапогах с подвернутыми голенищами и девушка. Белый её передник расшит был красным узором, будто это большое растение. Они задрали руки вверх и напоминали атлантов из школьного учебника по истории, которые не дают упасть тяжёлому балкону. Но если мраморные статуи под каменной тяжестью потупили глаза в землю, то люди смотрели прямо и, казалось, книгу им держать едва ли не на вытянутых руках куда легче. Возле парня склонилась старуха, вся чёрная, должно быть ведьма. Кончик носа у неё был совсем красный, точно она его куда-то обмакнула. Её опоясывал голый драконий хвост. Возле девушки присел карлик в красном колпаке с шариком на конце и в плаще, подметая землю чёрной бородой. На развёрнутых страницах было написано такими же брусничными буквами: «Золотая книга сказок». На обложке сочетался реальный и сказочный мир. Перейти из одного в другой совершенно не составляло труда. Такая же колдунья или карлик в остроносых туфельках может поджидать тебя, едва ты выйдешь из класса в коридор…

Имя автора, размещённое двумя строчками между головой дракона и великана, мне с тех пор запомнилось навсегда. Мы с детства слышали и знали, что Бога нет, а оно, это имя, как будто утверждало и свидетельствовало об обратном – Божена. Я завидовал. Мне тоже хотелось такую книгу. Мы были, я повторюсь, читающим поколением, по крайней мере, до какого-то возраста, может, лет до тринадцати или четырнадцати, когда мир сказки и сказочной красоты, мир непобедимого добра терял свою власть над нашими душами.

Я отыскал эту книгу сказок и перечитал одним махом от начала и до конца.

Потом, когда школа была уже давно позади, я узнал, что именно ей, Божене Немцовой, принадлежит сказка про двенадцать месяцев. Про то, как капризной королеве захотелось в январе подснежников, как бедная падчерица набрела в лесу на огонёк, на костёр, и Январь ненадолго уступил своё время Апрелю, позволив бедной девочке собрать цветы, как потом мачеха с дочкой пошли в лес, чтобы тоже наполнить ими корзины. Им было обещано: сколько подснежников туда вместится, столько же потом насыпят им золота. Пошли и от собственной жадности превращены были в собак. Сказка о жестоком торжестве справедливости и добра, одна из самых любимых сказок нашего поколения… И здесь ничего не меняло то, что писательница её не сочинила сама, а записала, обработала словацкое народное предание. Важно, что она его сохранила.

Сказка стала жить своей жизнью. Её перевёл на русский Николай Лесков. Немцова умерла 21 января 1862 года в Праге. А Лесков останавливался здесь осенью проездом в Париж. Во французской столице он познакомился с чешским публицистом Йосефом Вацлавом Фричем, активным сторонником создания независимого от тогдашней Австрии чешского государства. Тот подарил ему альманах «Лада Ниола» за 1856 год со сказкой Божены Немцовой. 8 апреля 1863 года лесковский перевод появился в «Северной пчеле». Так она пришла в Россию.

Я посмотрел этот номер. «Славянское предание из окрестностей тренчинских» «О двенадцати месяцах» занимало весь «подвал» газеты. Под последним столбцом псевдоним Лескова – М. Стебницкий и дата: 25 декабря 1862 г. Остальное – историческая «пыль»: заметки о войне в Северной Америке, из Германии, Бельгии, Пруссии, Греции, о волнениях в Тибете, где арестовали какого-то важного «факира», и многое другое, что теперь не представляет особенного интереса.

*  *  *

На вокзале я взял билеты до Ческа Скалице, туда прямой, обратно – с короткой пересадкой в Градец Кралове, 352 кроны на двоих в один конец. Было шумно. Люди, люди, люди… Плащи, куртки, свитера, сумочки на плечах, зонтики в руках, электрический свет лежал глянцем на плитках пола, начищенных до блеска.

Мы подошли к широкому табло, где красными точками горели номера поездов, названия станций, часы и минуты отправления. Надежда отыскала Ческа Скалице. На платформе я спросил, чтобы не молчать, давно ли она в Чехии. Оказалось, четыре года. Когда мы заняли места в вагоне, Надежда улыбнулась какому-то своему воспоминанию.

– Первое, что купила на кроны, газету «Пражский экспресс» в киоске. На русском языке. Там есть объявления о съёме жилья, о работе. Села на лавочку в сквере, стала изучать. Выбрала один вариант – квартира на Виноградах. Исторический центр Праги. Один из. Позвонила. Ответил женский голос, русский с украинским акцентом. Договорилась, что вечером уже приеду заселяться.

– Как вам повезло. – Я не нашёл других слов, чтобы поддержать разговор.

– Повезло, – усмехнулась Надежда. – На российские деньги это выходило тысяч десять в месяц.

– Это несопоставимо с Москвой. Тут сдерут в два, а то и в три раза дороже.

– Я не объясню, я не знаю, почему уехала сюда из России… Да я, собственно, и не уехала, просто временно здесь живу. Работаю, – уточнила она после паузы. – То ли находит что-то порой на русского человека, что он срывается с места, то ли ещё что. Но сейчас переменой мест вряд ли кого удивишь. Получила рабочую визу на год, и вперёд. Поездом. Всё. Европу я почти всю объездила, но галопом, а тут – длительная виза. Я осталась. Зацепилась, что называется. Сын там, в Липецке.

– А муж?

– Разведена.

Электричка медленно тронулась и поехала. Надежда вернулась к разговору первой:

– Когда только-только приехала, удивило, что транспорт в Праге работает круглосуточно. Расписание указано на остановках. Вот ждете вы трамвай. Указано, что он приедет в три часа сорок четыре минуты ночи, значит именно в это время он и придёт. Опоздал, жди следующего. И он тоже приедет, как написано. Друзья указали мне один пансион…

– Что такое пансион?

– Что-то вроде маленькой частной гостиницы. Притащилась я туда в половине шестого утра. Всё открыто, заходи, всё работает. Разместилась. Двуспальная кровать, телевизор, балкон такой, что гулять можно. Церковь святого Николая, которая на Староместской площади, в окно её видно, две колокольни, весь центр Праги. Дом двухэтажный. Семь комнат всего. На первом этаже кухня и столовая. Хорошо, но дорого. Тысячи полторы только за сутки. Завтрак входит в стоимость. И я чемодан бросила, отлежалась, пошла газету искать. Тот самый «Экспресс». Спать не хотелось. Спускаюсь с лестницы. Хозяйка кофе варит. «Завтракать будете?» И тут я только поняла, что она русская!

– И пансион ей принадлежит?

– Нет, хозяин – чех. Она же уехала в начале девяностых, когда стал разваливаться Союз. Купила обычную туристическую путевку… И осталась.

Мне вспомнились объявления на последних страницах областной газеты о продаже путевок в страны соцлагеря, было тогда такое слово. Маленькие, набранные мелким шрифтом, как некрологи, только рамочка не жирная и чёрная, а сплетенная из кружевных виньеток. И я поторопился подтвердить кивком, мол, было когда-то такое.

– Мы с ней разговорились. Она работала посудомойкой, вахтером в гостиницах, бралась за всё, что попадётся. И так года два. Сама инженер, но технический диплом так и не потребовался ни разу… А потом вот подвернулся этот чех, теперешний работодатель. Она сумела купить в Праге квартиру, но сдаёт её, а сама живёт в пансионе в одной из комнат.

– Это не ваш вариант, такой пансион.

– Вот я и попробовала найти что-то другое. А то, думаю, весь бюджет останется в этом пансионе.

Надежда, засмеявшись, тряхнула головой. В окне мелькнул ровный квадрат распаханного поля, в центре которого полз маленьким жуком трактор. Мы молчали. Я не задавал вопросов, ожидая, когда спутница заговорит сама.

– Приезжаю вечером в этот дом. Ну, где квартиру предлагают. Старинный такой особнячок: четыре этажа, черепичная крыша, три яруса балконов, как театральные ложи, все в завитушках и лепнине, арочный портик... Выясняется, что жить я буду не одна. Квартира – трёшка. В каждой комнате – две или три женщины. Все украинки, только одна русская. Плюс я вторая.

– Напротив моей гостиницы в чьём-то окне трепыхается украинский флаг.

– Украинцев в Чехии очень много. И хозяйка квартиры – украинка. А хозяин – чех. Они работают на пару: она ищет жильцов, селит, разруливает все вопросы – и получает свой процент.

– А чех не делает ничего.

– А что ему делать? У него ещё две квартиры таких же. Ему работать не надо. В одной мужчины, в другой, нашей, например, девушки... Некоторые там уже года по три прожили. Три кровати, три шкафа, три тумбочки – для каждой. Вся обстановка. В коридоре ещё шкаф. Точнее, две двери с круглыми ручками, а за ними ниша в стене. Там матрасы, рулонами. На тот случай, если кто приедет на освободившееся место. В туалет очередь. В душевую очередь. Но жить можно… Я повидала многих бывших наших людей, русских, – и Надежда поправилась: – из России. В девяностые годы сюда уезжали люди с кошельком. Открывали свое дело. Свой бизнес. Перевозили семьи или сразу уезжали семьями. Покупали дома, недвижимость. Бизнес какой? Рестораны, магазины. Они и теперь здесь, как дома. Спросишь, что тебе, хорошо тут? Нет же, начнет жаловаться и чехов ругать, что налоги дерут, что их, иностранцев, притесняют или ещё что. Но в Россию не вернутся. Нет. Следом поехали те, кто просто хотел наладить другую жизнь. Кто не был готов покупать квартиру или особняк, потому что в России не заработал, не нахапал таких денег, а согласен был снимать угол с кроватью. И пахать. Но, мне кажется, россияне ещё разборчивы с работой и не пойдут на что попало, украинцы согласны за одну крону вкалывать день и ночь. Но, может быть, мне кажется так… Я отношусь вот к этой второй волне. Общие черты – средний возраст, высшее образование. Найдёшь работу, можешь жить спокойно. Сочувствовать тебе и вытирать слёзки никто не станет, но будет хоть какая-то ясность впереди.

– А украинцам что же, проще уехать? Или сложнее?

– Они работают за такие деньги, за какие их брат-славянин не станет утруждаться и с койки не встанет. Стройка, уборка улиц, уборка в гостиницах и ресторанах. Есть магазины, где продавец украинец. Товары украинские. Вы там можете по-русски говорить. Они приезжают семьями, работают, кто три месяца, кто полгода, потом меняют кроны на евро или доллары, и назад. Месяц другой отдохнут дома, и снова в Чехию, снова получение краткосрочной визы, снова за ту же работу. Здесь на каждом шагу объявления: автобусы до Киева, Львова, это выгодно чешскому министерству транспорта или здешним частникам. Едут люди самого разного возраста, мужчины и женщины одинаково, уровень образования тоже самый разный.

– С визами кто-то помогает, кто-то здешний?

– Конечно. Это всё отлажено. И визу обеспечивает один человек, и зарплату выдаёт он же. Вот ты приехал. Весна. Много работы на селе, на фермах, в полях, в деревнях. Уборка и стройка – это всегда. Это ежегодно. Тот, кто оформлял тебе визу, его «клиент» зовут, он же устраивает тебя на работу. Понятно, что делает он это не бесплатно. Ты работаешь и на него, и на хозяина фермы, если работа сельская. Какую разницу присваивает себе этот клиент, никогда не узнаешь. И не сбежишь, документы у клиента. Всё это хорошо для первого раза, потом необходимо самостоятельное плавание, чтобы ни от кого не зависеть.

– И что, украинцев и русских охотно на работу берут?

– Да. Если ты себя зарекомендовал хорошо, возьмут и во второй раз и в третий… Словаки тут будут работать на тех же условиях, что и сами чехи. Румын не любят. Говорят, что они ленивы и могут стырить, что плохо лежит. А вот юго-восточная Азия…

– Вьетнамцев с китайцами где только нет.

– Их и тут полно. Говорят о повышении рождаемости, но, кажется, растет она именно за счёт вьетнамской диаспоры. Все регистрируются как чехи.

– Вы сменили пансион на квартиру, а дальше как?

– Обустроилась. Хозяйка нам с соседкой выдала кучу телефонов, где предлагали работу. Понятно, что умственного труда она не требовала. Жильё и работа – это идёт в паре. Мы стали обзванивать всех подряд, остановились на какой-то типографии, где надо было сортировать журналы и рекламные каталоги. Если где-то есть бракованные листы, то в сторонку, обратно в цех, чтобы там переделали. Ну а что не покалечено, упаковывать в бумагу и перевязывать шпагатом, потом складывать в штабеля. Я проработала неделю. Потом думаю: у тебя же осталась квартира в Липецке, остался ребёнок с матерью, зачем-то ты пять лет в университете отучилась, и что – ради этого. Язык осваивать некогда. Работа – тупая, как обух топора. Дом – комната на трёх человек, всего же девять. Общежитие. Они все хорошие девчонки. Все точно также пашут. Кроме Светы, была там у нас такая… У неё одна, но пламенная страсть – выйти за чеха замуж. Кто-то за швабру, а она в солярий или на сайт знакомств в интернет... Все хорошие люди, но совершенно чужие! Если ты хочешь свободно владеть чешским, если ты хочешь увлекательную работу, если ты хочешь жить насыщенной и полной жизнью, здесь этого не будет. Хочешь, не хочешь, но надо уходить.

– И что, вы также резко ушли, как из того пансиона?

– Вот прошла неделя. Дня через два соседка по комнате спрашивает: «Хочешь поработать в деревне?» Я плечами пожала. «Мясная фабрика, пятьдесят километров от Праги. Жилье без подселения». Потом видит, что я думаю, и добавляет: «Там овощи копейки стоят». Ну я и… согласилась. Выяснилось, что работник там нужен только на три месяца, но что-то мне эта типография уже в печёнки въелась. За неделю. Хозяйка намекает: «Дура, все же в Прагу стремятся». Ага, я ведь ей платить-то не буду. «Ты там с тоски завоешь, а тут хоть город». Да, город. Только его не увидишь, после работы ноги протягиваешь, и не до Домского собора с ратушей. «Холод в мясных цехах. И пообщаться не с кем». Вообще-то она была права. У нас две девчонки из квартиры работали в мясном цеху, где клеили этикетки на баночки с паштетами. Холод действительно ощутимый, если по десять часов каждый день стоять. У нас этими баночками, где утка на этикетке, весь холодильник был забит. Впрочем, зарплата у них была больше, чем у всех нас. На следующий день я поехала в эту деревню. Так же, электричкой, с Флоренца. Это вокзал, с которого мы едем, так называется. Оказалось, что там собираются производить сушеное мясо. Продукт для Чехии новый. Это вроде бы как таранка, только не из рыбы. Где-то, мол, в Аргентине что-то похожее делают местные индейцы. Нужен работник. На жаровни мясо раскладывать и следить за печью. Их там, в деревне этой, двое братьев, и я встречалась с одним из них, и вдвоем они уже не управляются.

Я вернулась в Прагу, собрала вещи – и на следующий день в эту деревню. Ну и сразу за дело. Ярослав меня на вокзале встретил. Это хозяин цеха. Правда, опоздал на два часа. Привёз и говорит: «Можете сразу раскладывать мясо на решётки, оно уже замаринованное». А мяса килограмм тридцать, если не больше. В общем, хватит. Поднялась я к себе на второй этаж, сумки бросила, и за работу. Никаких паспортов, никаких договоров, никаких документов. Одно обещание – про зарплату.

– Сдержал?

– Да. Так месяца четыре я там и проработала. С удовольствием вспоминаю это время и людей. Как-то проще на селе…

Надежда улыбнулась и добавила.

– На Рождество мне подарили блокнот и чешско-русский словарь. Язык я начала изучать по-настоящему именно там. У Ярослава была жена, и когда мы общались, она специально подбирала для меня простые слова... То есть, не говорила сложно. Это уже потом… Эх, мотанулась я куда-то… на склоне лет, так хочется сказать: Боже, что ты тут делаешь? Одна абсолютно. Однако, Виктор, что мы всё про меня и про меня. Давайте о Баруньке…

Я удивился:

– Это… кто?

– Барунька, Барунка – то же, что Барбара. А Барбара – то же, что Божена. Это она выбрала себе такой чешский… как это сказать?

– Эквивалент. Вариант…

– Да. Божена. Она просто выбирает себе именно такое, может быть, ей близкое звучание имени, но это не перемена имени. Смотрите, Виктор, я захватила планшет, может, кино посмотреть про Немцову, пока едем. Называется «Сквозь эту ночь я не вижу ни одной звезды». Немецкий фильм, немецкий режиссер… И еще взяла тут в библиотеке книгу о Немцовой. Наверно, самое подробное, что есть. – Надежда достала из сумочки книгу с чёрной обложкой в мягком переплёте, я не успеваю прочесть её чешское название: – По этой книге могу что-то вам рассказать и перевести отсюда.

Мне всё равно.

– Давайте посмотрим фильм на обратной дороге.

– Если всякая биография начинается с рождения, то история её рождения загадочна. – Надежда развернула чёрную книжку, где меж страниц вложена была закладка из тонкой полоски бумаги.

Я знаю уже эту историю. Тайна рождения героя – элемент фабулы авантюрного романа. Предполагают, что матерью Немцовой была чешская дворянка Катерина Заганьская. Будучи замужем, она забеременела неизвестно от кого. Уезжает, рожает на стороне, в Вене. Девочку где-то оставляют на время. Это десятые годы девятнадцатого века, точная дата рождения ребёнка неизвестна. Другая версия заключается в том, что подлинная мать – родная сестра Катерины Доротея, по замужеству Талейран-Перигор. Она живёт в Ческа Скалице. Сюда приезжают два самых простых человека: Антон Панклов и Тереза Навотны. Он конюх, она обычная служанка, ключница в замке Ратиборжец, куда я направляюсь. В 1820-м году, когда они обвенчались, им передали эту девочку, как будто она их дочь, записав, что она тогда же, в 1820-м, и родилась. В метриках значится имя некой дамы, крестной матери, которая в действительности не существует.

– Мнимые родители особой страстью к Баруньке не пылают, и, может быть, поэтому, – Надежда останавливается, заглядывает в книжку и переводит оттуда дословно: – её «поиски людей по жизни были ошеломляющими». Ей было абсолютно всё равно, что скажут вокруг, она теряла голову от мужчины, если влюблялась. А тем временем у мамы с папой появляются другие дети. Указывают на их непохожесть. Барунька отличалась от них. – Надежда перелистывает несколько страниц. – В 1824 году она пошла в школу. Тогда детей записывали. Все идут в школу в шесть лет, она почему-то пришла в четыре… В то же время эта версия, что Божена, – незаконнорожденный ребёнок, оспаривается, считается спекуляцией. Где правда? – и Надежда пожимает плечами.

– Четыре года… Невозможно учиться наравне со всеми.

– Да. При этом она ростом очень высокая. Сохранилась её медицинская справка. – Надежда снова смотрит в чёрную книгу. – Это всё делалось уже в то время. Вот такая деталь. Описывают, что она выше своих сверстников. Может ли девочка четырех лет быть их выше? Непонятно. Она была на три года старше своих четырёх официальных лет. В детском возрасте это сложно скрывать. Потом госпожа Катерина Заганьска – Надежда произносит по-чешски, без русского «я» на конце, – отдала её в замок Волковицу. Она должна туда приехать в 1830 году. В десять лет. А вспоминают, что она приезжает девушкой. Решили её оттуда забрать, потому что романы могли заводиться, а как это при её «официальном» возрасте? Так или иначе, но Божена Немцова выросла с убеждением, что её мама – Тереза Новотна. В то же время Катерина Заганьска проявляет особую симпатию к этой девочке. Она всегда опекала её. У неё хорошие отношения с Борунькой. Её выдали замуж за Йозефа Немца, он был намного старше, вспыльчивый и резкий. Работал финансовым инспектором. То есть, налоги собирал. Катерина Заганьска содействовала её браку, возможно, хотела таким образом обеспечить её будущее. Здесь, в книжке, высказывается такое предположение, но в общем всё это домыслы… В замужестве она счастлива не была, но именно благодаря мужу вошла в кружок чешских патриотов. Их целью было создание независимого чешского государства. Немца преследовали за свободолюбивые взгляды. Переводили из одного места в другое. И она с ним мыкается везде, с детками переезжает туда-сюда...

Из чёрной книжки (разумеется, в пересказе Надежды) я узнаю, что у писательницы был большой «дон-жуанский список» (наверно, автор там так и написал). Надежда перелистывает две или три страницы и называет несколько фамилий. Вацлав Болемир Небеский, поэт и критик. Он побудил Божену обратиться к литературе, хотя и раньше она пыталась писать прозу, роман. «Всё это влюбленность, любовь, увлечение, – тут же оговаривается Надежда. – Может, Прага так на любовь вдохновляет?». Я не знаю Прагу так, как она, и в ответ только пожимаю плечами: кому же это знать? Учёный, физиолог Ян Эвангелиста Пуркине – второй. «Здесь сказано (это Надежда про свою книжку), что он боролся за введение чешского языка в высшей школе, открытие национальной академии наук и сделал множество открытий». Потом доктор, лечивший её… «Их всех объединяла национальная борьба…»

Любовь и борьба. На том и стоит жизнь.

Полных биографий, наверное, не может быть, всегда что-то останется либо неизвестным, неоткрытым, неразгаданным, как вот эта тайна рождения, либо пропущенным сознательно, на полях… Но как писать биографии? Как отбирать факты? Излагать всё подряд, или только то, что раскрывает человека? Так в том и мастерство писателя, чтобы характер его героя показан был многогранно, а это можно и через мелочь, через факт вроде бы самый невзрачный. Главное – определить основной жизненный стержень, общую систему идей. У Немцовой это самостоятельная Чехия, дружный союз свободных славянских государств, труд ради становления национального самосознания и, конечно, дети. Их было у неё четверо... И, однако, биография – это авторское самозакрытие. Смерть пишущего. Есть только биографируемый, а писатель должен отступить на второй план, его собственное «я» в тени, незаметно, а если выходит на первый, если автор вмешивается, судит, интерпретирует и толкует, тогда это не биография, а другой жанр – эссе или документальная повесть (роман). Но зачем же уничтожать своё «я» ради «я» другого? Авторы биографий редко остаются в истории литературы.

Я слушаю ровный перестук колёс. Всё, как у нас, в электричках Калуга – Москва, которыми езжу я на работу из одного города в другой.

Минут через пять в вагон входит женщина в красной куртке с чёрной сумкой. У правого плеча блестит большой значок – щит с эмблемой в виде поезда. «Билеты покажите», – подсказывает Надежда. Краем глаза замечаю мужчину в такой же униформе, стоящего к нам спиной. Всё, как и у нас. И особая одежда, и ремешок сумки с блестящей перетяжкой, будто спрессованная восьмерка, и железные бляхи с синей эмалью, и тот же метод: один идет вдоль правого ряда, другой вдоль левого. Женщина ставит в моём билете галочку и первой удаляется в тамбур.

– Надежда, вы уже достаточно здесь живёте. Чешский национальный характер можете определить? Ну, какие-то на ваш взгляд особенные черты.

Или появление контролёров навело меня на этот вопрос, или я просто не хочу молчать. Но при этом ухожу от темы, от Немцовой.

– Швейки. – Она усмехается, и произносит это слово не задумываясь, – Всю жизнь дурачками живут. – И поясняет, чувствуя моё недоумение, потому что я ждал иных обобщений, положительных что ли. – Совершенно безответственные. Прикинется: ножка болит, ручка болит. Или ещё что. Притворяться. Украсть, пока вагон стоит. Притворяться, – повторяет она снова и после короткого молчания продолжает. – Чехи консервативны в быту. Они едут на море, ну там в Хорватию, везут свою еду. Всё своё. Своё пиво. Вплоть до мяса. Что-то новое попробовать – это делают очень осторожно. Не потому что невкусно, а потому что… страшно. Я предлагала здесь свои блюда, готовила… ну, было вот такое настороженное отношение.

Мне кажется, что тот самый Ярослав, который взялся по аргентинской технологии производить сушёное мясо, сюда не вписывается, но не перебиваю.

– Есть очень набожные чехи, которые всё сделают, чтобы тебя обокрасть. Венгров не любят. Не любят русских, украинцев, американцев. 1968 год – это виноваты русские. Информационное воздействие на человека – страшная вещь. Но мне нравится особый чешский юмор. Славянский юмор. Английский, наверно, отличается своим изяществом и тонкостью, славянский – предполагает особенное отношение к тому, что преподносит жизнь. Тем, кажется, и интересен гашековский «Швейк». Конечно, его любят.

– А пример можете привести?

– Мне нравится, как они с юмором относятся, например, к продлению пенсионного возраста, чехи.

– Это и в России начинается.

– В этой связи такая шутка. Хотели бы вы полететь с пилотом семидесяти лет? Или: хотели бы вы обслужиться у дамочки, которой семьдесят?

– С Гашеком ясно. А Кафка? – Я вспомнил ту свою встречу на Ольшанском кладбище.

– А что Кафка? – пожимает Надежда плечами, поднимая чёрную книжку. – Он не чех. Он писал по-немецки. Скажите чеху «Кафка», он так… носиком поведёт брезгливо…

Мы давно проехали Градец Кралове, и я чувствую, что поезд замедляет ход. За окном тянется сплошной бетонный забор, за ним видны длинные железные ангары, по-видимому, склады. Железнодорожные пути разветвляются, как лабиринт. Мелькнул семафор с колено высотой с козырьком над сигнальными фонарями, потом второй, третий, металлические шкафы с двумя дверцами, похожие на сейфы, стальные опоры прожекторов. Через две минуты, выслушав непонятное мне объявление по вагону, мы выходим на платформу. Края, как и у нас, отмечены белой полосой. Огибаем небольшой, ничем не выделяющийся вокзал, несколько неизменных такси, и попадаем на улицу. Сориентироваться помогает большой железный щит на двух железных трубах-столбах, забетонированных в земле, оклеенный по краям объявлениями. Они пощадили схему города, изображённую на железном листе, и не мешают её рассмотреть. Город разбит на серые кварталы и, как паутиной, пересечен то белыми изгибами улиц – не обязательных для туриста, то коричневыми – центральными, окружён зеленью перелесков или полей, чёрно-белым пунктиром железной дороги, голубой ленточкой речки Упы. Жёлтым кружком обведено местечко Barunčina škola, обозначенное также цифрой 2, и, указывая на красный кружок, в который она заключена, я говорю Надежде:

– Барунькина школа.

– Да. Но почему-то здесь нет самого музея… А к замку нам вон куда идти, – и её ладонь устремляется в самый верх карты.

– За город.

– А пока нам как будто всё время прямо.

Мы проходим вперёд, и минут через пять Надежда указывает мне на невысокий фонарный столб.

– Видите полосу?

Невысоко, примерно на уровне глаз металлическая труба действительно опоясана колечком жёлтой краски.

– Да.

– Это значит, что мы на «туристической тропе». И так идти до следующего фонаря. И дальше. Ориентироваться по этим столбам. Всё просто.

Двухэтажные дома разной высоты – то белый, то салатовый, то коричневый фасад – с черепичными крышами, порою тёмными и старыми, с печными трубами кое-где («так, для красоты, наверно», – приходит мысль), с антеннами в виде тарелок и устремленных в небо стальных прутьев, с другими, уже высокими фонарями, без поясков, но в жёлтых «носочках», с синими, как цветы цикория, лампами, с рекламой и голубыми щитами указателей, белая разметка на асфальтовой дороге – сплошная линия и вдоль неё пунктир, узенький тротуар. Тишина. Зеленая листва сирени в палисадниках и на безлюдной улице. Ческа-Скалице. Наверно, это «скала» – скалице. Но здесь не видать ни гор, ни утёсов. Трёхэтажное здание с зубчатой башенкой наверху и вытянутыми, длинными оконцами, с большими и круглыми, как луна, часами (на циферблате – латинские цифры). Окна обведены светло-песчаной краской. В них тёмные, почти чёрные рамы: одна перекладина вертикальная, и две пересекают её поперек, образуя шесть маленьких стеклянных квадратов. Над главным входом – выпуклая звезда с шестью лучами, тоже жёлтая. Мы останавливаемся перед гранитным камнем в виде куба с надписью. Надежда бегло переводит:

– Это мэрия. В конце шестнадцатого столетия на этом же месте тоже стояла мэрия. Первая появилась в 1338 году… В сегодняшнем своём виде перестроена в 1863-м, в неоготическом стиле. В 1931-м году здесь возникает литературный музей Божены Немцовой. Можно из этих соображений её сфотографировать. Он тут располагался до 1962 года.

День пасмурный, так и не прояснилось. Небо укутано свинцово-тусклыми облаками. Впереди, куда мы идем дальше, видна над черепицей крыш красная луковица и шпиль костёла. Я отмечаю про себя, что моя спутница и гид умеет очень быстро ходить. Барунькина школа резко выделяется среди других домов: здание из потрескавшихся чёрных брёвен, срубленных в лапу, когда их округлые концы выпилены в виде деревянных ладоней, положенных друг на друга. Брёвна напоминают мне просмоленные железнодорожные шпалы. Сейчас таких не выпускают, но я помню их из детства, вокзал был от нашего калужского дома совсем рядом, три остановке на троллейбусе. Меж брёвнами – яркие белые полосы, будто мелом кто провёл. Кажется, это покрашенная глина, которая прикрывает паклю. Крыша – щепа. Школьных строений несколько, но все они примерно одинаковы, и разница только в форме крыш. Где-то она простая, на два ската, а рядом – как у китайской пагоды (как раз на домике с мемориальной доской), когда одну крышу «накрывает» другая. Кое-где простенькие белые занавески на зарешечённых окнах. Двор выстлан шестигранной плиткой. Мемориальная доска с профилем писательницы – женской головкой, стенд с туристической информацией, это уж как водится.

Мы решаем идти дальше, в музей, не осматривая школьные домики изнутри, ведь у нас ещё Ратиборжице.

Речку Упу мы перешли по короткому мосту, откуда было видно плакучую иву, нависшую над глинистой, почти стоячей водой. Они всегда мне напоминают сказочную Алёнушку с картины Васнецова, которая, склонив голову на колени и обняв их руками, сидит у озера, где утонул братец, смотрит на воду, откуда торчит камыш, да плавают ржавые листья, а кругом безмолвной стеной глухой лес и напрасно ждать помощи. Грустно становится. Будто это не дерево, а заколдованный человек,

Музейное здание, солидное, строгое, выкрашенное в цвет горчичника, угадывается сразу, и, может, потому, что я заранее из путеводителя знаю, что некогда здесь стояла крепость, потом на её фундаменте была построена кузница, гостиница, затем – монастырские здания. Монастыри и крепости должны быть прочными. Этот дом прочный. Здесь те же окна, как и в мэрии, но на втором этаже их куда больше, чем на первом, – шесть одинаковых секций. Башня с круглыми люкарнами, к которой сходятся два крыла зданий – в одном музей текстиля, в другом писательницы (это тоже подсказал путеводитель) – и которая только благодаря своему куполу со шпилем-иглой возвышается над их двускатными крышами. По верху башню опоясывает балкон – можно прогуливаться, сидеть и отдыхать, любуясь окрестностями. Руины крепости тут же, рядом, за поворотом, – низкая стена, сложенная из тёмных камней, в окнах кованые решётки. Мы обходим жёлтый фасад здания. Замечаю белую мемориальную доску: три больших цветка с лепестками в несколько рядов, перевязанные бронзовой лентой, и надпись: «Zde, na Jiřinkové slavnosti tančila Božena Němcová. 1837 a 1844». Я остановился, чтобы сфотографировать её, а Надежда перевела:

– Здесь на празднике Георгинов танцевала Божена Немцова. И даты.

Поворачиваем за угол в поисках входа. Глазам открылся ровный зеленый лоскут земли с аккуратно постриженной травой. В центре тоже знакомый по путеводителю памятник: женщина в длинном платье с опущенными вниз руками, правая прижата к животу, в ней, кажется, платок. Талия тонкая, волосы собраны на затылке в большой пучок, похожий на огромный цветочный бутон из железа, голова не покрыта. Она глядит прямо вперёд, но взгляд очень грустный. Почему-то на всех портретах, на мемориальной доске, что висит на здании школы, она именно такая, всегда без улыбки. Музей был закрыт. Мы позвонили. Открыла очень юная девушка в синих джинсах, пропустила нас внутрь. Я расплатился за билеты, которых, впрочем, не получил на руки.

Мы поднялись на второй этаж, повернули в самый первый зал. Вдоль стен с окнами стояли витрины с книгами на самых разных языках мира, а напротив, где окон не было, висели портреты писательницы, гравюры, увеличенные копии фотографий самых разных мест Чехии – горы, дома и домишки, площади, церковки, мощеные немноголюдные улицы – все те места, где жила Божена Немцова, куда переезжала она вслед за мужем. Одну из надписей перевела Надежда, опуская отдельные слова: «В ней была боль, мука и отчаяние, справедливость, сочувствие». Это кто-то сказал о Немцовой, и мне хотелось записать, кто именно, но было неудобно в музейном зале копаться в маленьком рюкзачке, который я всегда беру с собой, да и блокнота или хотя бы листка бумаги я, как выяснилось, не взял. Это всё точно сказано, это всё у неё на лице, на неулыбчивых её портретах. Тогда же, в школьном детстве, я представлял себе эту женщину другой, я представлял её счастливой, я думал, что человек, пишущий сказки, не грустит и ничем не мучается, он переполнен радостью и от избытка делится ею с другими. Только так и рождается сказка.

Но если бы нужно было назвать одну, самую характерную черту писательницы, то я бы назвал щедрость. Её лучшие герои – люди, живущие для других. Вот, к примеру, рассказ «Пан Учитель». До этой поездки я прочёл несколько повестей, в том числе «Бабушку», да заново перелистал сказки. Другие вещи, в том числе этот рассказ, после. Сюжет движется медленно. Родители передают шестилетнюю дочку в сельскую школу, на поруки крестной. Может, такой была и школа в Ческа Скалице, может, и нет...

Выписываю из рассказа несколько строк.

«Посреди класса на белой стене красовалась картина “Христос, благословляющий младенцев”; над столом пана учителя висели портрет императора и различные виды Праги, а на боковой стене – географическая карта Чехии и в рамке под стеклом менявшиеся каждую неделю изречения, обычно нравственного содержания. В понедельник на уроке чистописания учитель вывешивал на стене работу ученика, который на прошлой неделе выполнил задание лучше всех». Здесь множество подробностей: как шли уроки, какой была печь, окна, в которых виделся замок и зеленые холмы, упомянута золотая книга в шкафу, куда записывают имена самых лучших, там же стоят чучела зверюшек – белка, ласка, хорёк. Рассказ об учёбе, ставшей радостью, вязнущий в подробностях, постоянно освещён личностью самого учителя, который не только передаёт знания, но учит любви к родному краю, о чём бы ни рассказывал детям, будь то история, география, пение, закон Божий, искусство прививать деревья. «С детей бедняков учитель не брал никакого вознаграждения, доставал для них книги и тетради у богатых сельчан. Он говорил таким ученикам: “Только ходите в школу и хорошо учитесь, а я о вас позабочусь и достану всё, в чем вы будете нуждаться”. Вместе с нами учились два мальчика, сироты, самые бедные… Об этих двух мальчиках учитель заботился, как родной отец; он их бесплатно одевал, кормил, учил, да ещё помогал их деду… Эти сироты очень хорошо учились, были послушны и исполнительны; учитель любил их и говорил: “Мне еще доведётся за них порадоваться!” И он не ошибся. Один из мальчиков стал хорошим столяром, другой также подавал большие надежды. У него оказались необычайные способности к музыке…»

Это, конечно, идеальная личность, такой учитель. В нём собрано всё лучшее. И недаром нет у него в рассказе имени. По архивной работе я знаю, что о хороших людях вообще порой ничего не остаётся, даже фамилий, это вот если наоборот, скандал, конфликт, тогда горы бумаги… Такова и бабушка в самой знаменитой повести (Магдалена Новотна, но в повести она чаще всего упоминается без имени, просто бабушка, и всё) – ничего для себя. Странно это или нет, но у нас нет книги, нет обобщающих литературоведческих работ о бабушках и нянях. Бабушка Божены Немцовой, «Бабушкины россказни» Павла Мельникова-Печерского, повесть «Бабушка» забытого ныне Александра Афанасьева-Чужбинского, не говоря уж о Толстом, Лескове, Тургеневе с его «Дворянским гнездом», Пушкине, Сергее Тимофеевиче Аксакове…

В зале никого, только мы, в полном одиночестве и тишине. Я прислушиваюсь. Нет, соседний зал тоже пуст. Никто не спешит встретить нас. Та девушка, что нас впустила, наверно, единственный музейный работник, по крайней мере, сегодня. Я рассматриваю увеличенные копии старых фотографий чешских городов, возле каждой текст на чешском, и очень жаль, что я не могу читать, хотя Надежда переводит мне самое интересное. В глаза бросается снимок обложки «Русского вестника». Том 63, 1866 год.

– Журнал, где был опубликован перевод «Бабушки», – говорит Надежда. – Тут написано, что у Немцовой наибольший интерес из славянских народов вызывали русские. Россия. Чешская волна русофобии сюда ещё не докатилась, – продолжает она, – а то бы всё это убрали. Симпатия… При жизни ничего из написанного ею не было переведено на русский.

У портрета мужчины с длинными усами, как две часовых стрелки, она поясняет, что это Карел Гавличек-Боровский и пересказывает подпись:

– Основоположник чешской журналистики, публицист. Жил в России, работал гувернёром. Переводил Гоголя. Немцова читала Гоголя в его переводах и восхищалась им. Когда он умер, она положила ему на гроб лавровый венок, увитый терниями. Это было символично, поскольку Гавличек преследовался.

Рядом другая карточка, цитата, большой прямоугольный лист с текстом. «Она всё время собиралась писать о жизни человеческой», – читает Надежда, пересказывая дальше своими словами. – Очень любила русскую песню. Собирала песни. К этому подтолкнул её русский фольклорист Иван Сахаров. После похорон Гавличека, а они вылились в политический протест против Австрийской монархии, на них с мужем было оказано политическое давление, и его перевели в другое место. Как я уже говорила, с помощью мужа она вступила в круг людей, чьей целью было возрождение чешской культуры и традиций. «Окунулась», там сказано.

Надежда замолчала и продолжила не то с усмешкой, не то с философским вздохом:

– Это характерно для женщин: если окунуться, так с головой.

В детстве я полюбил отрывные календари. Каждый год на кухне прилаживался к стене новый календарь, делал это всегда отец, и ни он, ни мать никогда не отрывали листов. Они загибались вверх, под упругую толстую резинку, прибитую маленькими гвоздиками к той же бревенчатой стене, покрытой картоном и обоями. Календари не выбрасывались, а хранились в буфете, в глубине одной из полок, чтобы не мешать более нужным вещам. Их можно было читать. Там были полезные советы, рецепты блюд, мысли великих людей, словом, всякая любопытная всячина. В этом музее я ощутил себя, как перед таким вот календарём. Фотография, картинка, текст. Надежда – мой Вергилий. Она переводит мне одну подпись за другой.

– «Мы, славяне, должны лучше знать друг друга, мало между нами подлинной взаимной любви; если бы мы лучше знали друг друга, то и больше любили бы. А где любовь, там и Бог, а если Бог с нами, кто тогда будет против нас! Мое самое пламенное желание состоит в том, чтобы мы стали одним целым. Мне, конечно, уже не дождаться того, но я не пожалею сил для достижения этой цели». Это из письма католическому священнику Матию Маяру. 21 октября 1857 года. «Невозможно, чтобы человек, про всему миру делал всегда добро. Нужно начать со своего ближнего. Кто не любит своего ближнего, не любит и чужого. Кто не любит своего народа, не может познать и чужого». Это из письма к сыну Карелу.

В соседнем зале продолжается выставка книг, с рисунками на обложках, без рисунков, все произведения Немцовой, изданные в разных странах мира. Они разложены под стеклом в узких деревянных витринах вдоль окон. Вот финское слово на обложке – mummo, и я угадываю, что это «бабушка». Очень похоже на «мама». Но многие названия – латинскими буквами, кириллическими, в виде иероглифов, – молчат… Стену занимают фотографии и подписи к ним: портреты незнакомых мне людей, и снова виды чешских городов с неизменной башней ратуши и колокольным шпилем. Надежда указывает на фотокопию большого бумажного листа с непонятными записями от руки.

– Свидетельство о рождении. Пятого февраля Ян Панко, панский конюх, и Тереза Новотна, оба католики, «сплодили», это по-чешски так – «сплозэна» – родили девочку… Вот имя крёстной, Барбара Хауптманова, которая нигде не отыскивается в жизни, только числится в документах.

– Её могло и вовсе не быть, вписали первое, что на ум пришло.

Моя спутница пожимает плечами. Она смотрит в сторону, где на белом квадрате большого музейного стенда чернеют непонятные мне латинские буквы и переводит высказывание писательницы, которое музейные дизайнеры сочли нужным выделить особо:

– «Называться чешкой – для меня похвала и радость».

Да, всё великое начинается с того момента, когда ты почувствуешь, что созрел для того, чтобы сказать себе: я чех, я русский, я китаец или немец, я принадлежу своей родине и готов служить своей земле. Это – моё. До этого чувства нужно дорасти и созреть. У каждого свой путь к нему, короткий или долгий…

– В 1853 году Йозефу Немцу уменьшили наполовину жалованье, а вскоре он был уволен. Друзья не особо помогли. Потом последовала смерть сына. Муж подал заявление на развод, но затем забрал его назад. В 1855 году были написаны рассказы «Карла» и «Сестры», повесть «Бабушка», самая известная её вещь, потом «Горная деревня». В следующем году – «Дикая Бара». Бара – тоже Барбара. Это время Немцова живёт в Праге, в 1861 году переезжает в Литомышль, но вынуждена вернуться из-за болезни и безденежья. 21 января 1862 года она скончалась в своем пражском доме «У трёх лип» на Прикопе – одной из главных улиц.

В соседнем зале ждёт сюрприз: куклы, расположенные за стеклом в три ряда. На верхнем – король. Борода у него как мочалка, в правой руке скипетр, на голове шапка с драгоценными камнями, позади красный плащ. Рядом, должно быть, стоит любимая дочка, круглолицая, счастливая, с красным кулоном на груди, и жених в алой накидке с белой оторочкой. Сюжет известный – женитьба. Как ни старался отец препятствовать жениху, он всё же добился руки невесты. Во втором ряду развалился какой-то огромный лежебока в жёлтом жакете с большими пуговицами. У него кустистые брови и большие чёрные усы. Под головой вместо подушки плетёная сумка или мешок, одна нога перевязана белым платком. Он разлёгся на деревянной доске, будто в печи, за ним тёмно-синяя ткань с белыми волнистыми линиями, тут же золотая рыбка, на дальнем плане два острова. Внизу полыхают тряпичные языки огня, и возле него другие куклы, похожие на негритят.

– Кто это?

– Сейчас почитаем. Не знаю, как название переведено на русский, но здесь, по-чешски, – «О золотых замках». Сцены к кукольному спектаклю по сказкам Божены Немцовой. Гм, какой-то пьяница.

– Пьяница? А я подумал, он на печке греется.

– Да вот же у него бутылка.

Действительно, тот, кого я принял за человека, которому всегда было холодно (есть такой персонаж в немцовской сказке про богатыря Валибука), придерживает рукой небольшой стеклянный пузырёк. А его самого, стало быть, поджаривают в аду. И внизу – не негритята, а самые настоящие черти.

В этом же просторном зале, кроме книг и фотографий, рисунки Йозефа Лады к произведениям Немцовой, и если бы не подписи, я не узнал бы, что это тот же художник, что рисовал Швейка. Совсем другая манера. Иллюстрации Карела Сволинского напоминают детские рисунки. «Собирала сказки, как цветочки», – переводит Надежда какую-то подпись, признание самой писательницы. Они, эти рисунки во всей пестроте красок похожи на полевые цветы. Тут разные звери: свинья, лиса, кошка, забравшийся на берёзку медведь, две девочки с венками на головах, которые танцуют, взявшись за руки, и если б речь шла о греческих мифах, я бы сказал, нимфы. Над ними на ветвях, среди зелени, поют, раскрыв клювики, жёлтые и красные пичужки, а чуть поодаль коза щиплет листву с кустарника. В углу напротив установлена скульптурная композиция, герои «Бабушки» из гладкого белого камня, в центре пожилая женщина в завязанном на затылке платке, а вокруг четверо детей разного роста и возраста, тут же две собаки.

Останавливаем возле портрета писательницы. Надежда читает подпись, и я ловлю себя на мысли, что лицо, изображённое художником, совершенно совпадает со словами, приведённым рядом:

– «Профиль широкий, брови были чёрные, чёрные волосы с синим отливом, а глаза зелёные, с выражением демонической боли, средний ровный нос, рот маленький. Очень любезна, глаза всегда задумчивы. Кожа была цвета зрелого персика, славянское лицо. Фигура скорее худенькая, выточенная». Это пишет София Подлипская, тоже чешская писательница.

В третьем зале снова книги, как и в первых двух, что мы только прошли, некоторые с автографами. Название одной из книжек, с круглым детским личиком на обложке, удаётся без труда прочесть самому: «Двенадцать месяцев». Подпись указывает, что она вышла в 1952 году в Братиславе. На меня глядит румяная большеглазая девочка в пёстром платке. Очень отдалённо она напоминает детский портрет на нашем шоколаде «Алёнка». Вверху и внизу обложки двумя рядами двенадцать мужских лиц, по шесть в каждом ряду: среднего возраста, совсем юные и старцы с длинными бородами.

Догоняю Надежду, которая переводит мне очередное высказывание на висящем вдоль стены белом стенде: «Верьте мне, больше добрых людей на свете, нежели злых. Не может быть на земном шаре плевел больше, чем пшеницы. Если плевел было бы больше, где бы мы оказались?»

– Вот тоже отрывок из письма, тут она пишет, что должна свою семью сама кормить, а в голове страх, «какая тяжелая тьма лежит на душе», и те красивые… как это сказать, – Надежда подбирает слово, – фигуры, которые у меня нарисованы…

– Надо понимать, герои её произведений…

– Да, «не могу их найти в действительности».

– Она умела видеть в людях самое лучшее, и только об этом писала. И понимала сама, что получается слишком идеальный герой. Таких действительно мало где отыщешь.

– «Хочу для людей быть в радость, а они меня мучают до смерти. Если бы кто мог заглянуть внутрь моей души... Целый свет приобретает для меня совсем иной образ. Вы не знаете, что такое побираться».

Я думаю о том, что при всех тяготах, страдая от страшной болезни, она все-таки жила верой в добро. Я не знаю, можно ли этому научиться. Какая же сила нужна, чтобы не утратить эту веру. Ведь Немцова умерла почти что нищей, жила и мыкалась без денег, но похороны, это факт известный, устроили ей торжественные. В зале, куда мы перешли, от всего остального пространства отгорожена решётчатой дверью отдельная узкая комната, она воспроизводит интерьер рабочего кабинета, но внутрь не войдёшь – замок. Чёрный пол, в котором заметны шляпки от гвоздей, будто идущие в ряд следы какого-то насекомого, узкий полированный письменный стол, где не особо-то разложишь бумаги, два маленьких ящичка, запирающихся на ключ, сделаны не внизу, как обычно, под столешницей, а сверху, одним этажом на ней, под ними пустые ниши, а между ними, от одного к другому, тянется полка, на которой стоит лампа с белым абажуром. Слева комод с кружевной салфеткой, рядом шкаф, в нём расставлена мелкая посуда: блюдечки, чашки, кувшинчики из красного и синего стекла, фарфоровая женская фигурка. Задняя стенка зеркальная, и в ней удваивается всё, что расположено на трёх его полках. В центре перед письменным столом один единственный стул с изогнутыми ножками, спинка и сиденье в крупных цветочных бутонах. Красные и белые, они на тёмно-коричневом фоне напоминают жостовскую роспись.

Идём дальше. На одной из витрин этого зала, в самом конце, – то, что составляет «изюминку» всякого музея, подлинные вещи писательницы. Веер, платок, пудреница. Надежда читает подписи:

– «С этим веером она была на балу во дворце Жофин. Это в Праге. Платок чёрный – чтобы вытирать перо. Он не носовой. А вот та штука с рукояткой – прижимать бумаги.

– Это пресс-папье.

– От неё осталось только то, что она написала. Только творчество… Муж увез её больную в Прагу, вещи его не заботили. Бумаги не собрал. Особого пиетета к её занятиям он не испытывал. Поэтому мало всего сохранилось.

Через узкий коридор мы попали в зал для торжеств, там была сцена с двумя пюпитрами для нот и виолончелью, в несколько рядов стояли одинаковые деревянные стулья, а у окна фортепьяно. Спустились вниз по лестнице через белую дверь, рассчитывая отыскать выход, и оказались в другом музее – текстиля. И здесь не было ни души. Мы рассматривали стальные машины – скелеты доисторических чудищ с огромными шестерёнками и тусклыми рычагами вместо костей, с промасленными цепями вместо жил и нервов, над которыми нависли с потолка музейные фонарики, и это был совсем особый мир, по-своему интересный, царство разума и технического расчёта, застывшей и неподвижной мысли.

Но время поджимало, и пришлось отвлечься, искать выход. Выпустила нас та же девушка в джинсах, дежурившая у двери. Нас снова встретил памятник писательницы, и только сейчас я отметил, что к ней, к этой бронзовой женщине, не ведет никакая дорожка, чтобы можно было положить цветы; она стоит, словно в середине большого зелёного острова, который низкой изгородью ограничили декоративные кусты с цветами, – по краю, противоположному от входа в музей, и за её спиной. Узкая тропинка змеится только вдоль цветочной посадки, огибая памятник. Писательница как будто оторвана, отрешена от остального мира. Она застыла в задумчивости, идти ли в него, или остаться. Конечно, к ней можно приблизиться, но только по стриженой траве. Нет, это не остров, конечно, – это та лужайка в окрестностях замка, где она гуляла и играла ещё ребёнком, которая описана в «Бабушке», часть маленького, но счастливого, ничем не омрачённого детского мира…

Я оглянулся, огибая памятник. В черепичной крыше музея сделаны были узкие окошки, будто глаза. Улица была безлюдной. Мы обошли церковь, выкрашенную в цвет светлого песка. Возле неё росла огромная липа, а рядом с ней на сером постаменте возвышался металлический крест без подножия внизу, с двумя перекладинами, к самой длинной пригвождён был маленький позолоченный Христос, смотрящий куда-то в небо. На колокольне были круглые часы с белым циферблатом, и над ними, чуть выше, слепыми квадратными глазницами смотрели на улицу наглухо закрытые железными ставнями проёмы. Они открывались, наверно, лишь тогда, когда требовалось звонить в колокола. К церкви вела брусчатка и, судя по всему, она была старой, между камнями зеленел мох. Мы увидели железный щит со схемой местности. Зелёными кляксами обозначались перелески, извилистыми чёрными линиями дороги, а жирными точками – местные деревушки. Подошли ближе, чтобы сориентироваться. На соседней липе у самой колокольни висел знак: красный круг, а в нем перечёркнутая таким же красным косым штрихом собака.     

Надо было забирать правее, ещё раз перейти Упу по мостику.

Лесок, куда увела дорога, когда закончилась городская улица, местами казался старым, заброшенным, диким, но кое-где человек постарался оставить свои следы. Сначала встретился ещё один, но уже деревянный щит с нарисованными в большом светлом круге листьями деревьев, которые здесь растут. Я рассматривал подписи на чешском, перевод не требовался: ясень, явор (клён), ольха, липа, дуб, ель – колючая ветка с короткими иглами и длинной шишкой, и если б не она, то вряд ли бы я понял, что значит странное сочетание согласных – smrk. Потом попался на пути другой такой же щит с птицами: сова, малиновка, жёлтая иволга, дятел, кукушка, следом – с травами, где белые цветы собраны были в гроздь и в метёлку, раскидывали лепестки во все стороны, как одинокие бледные звёздочки, и тут я не мог прочесть ни одной подписи. Надежду почему-то не стал просить о помощи. Короткое bez, подумалось мне, вероятно, вёх, да и рисунок с накипью из белых цветков был похож на настоящее растение.

Замок Ратиборжице мало чем отличался от простого двухэтажного дома с недостроенным третьим этажом – мезонином: ни тебе высокой башни, ни крепостных стен с бойницами. Стены персико-розового цвета с кое-где облупившейся краской, у входа стеклянные фонари, по обеим сторонам от двери, окошки со ставнями и с переплётом из восьми небольших квадратных стёкол, а вверху, на мезонине, помимо трех окон, ещё часы с золотыми цифрами и печные трубы (три с одной стороны, три с другой). Крыша из квадратной металлической черепицы. Внизу, возле посыпанной гравием дорожки, дуги велосипедной стоянки – примета уже нашего времени.

Мы зашли внутрь. Оказалось, что осмотр здесь не проводится. Но справа от двери висела в рамочке на стене схема родословного древа Заганьских – один огромный иероглиф из соединённых линиями прямоугольников, куда вписаны были имена и годы жизни. Вверху листа выделялся разноцветным пятном дворянский родовой герб со львами и оленями.

Мы стали изучать иероглиф. Это оказалось интересным.

Вверху стояло: «Эрнст Иоганн Бирон (1690–1772)». Тот самый, о котором говорила мне и Надежда в электричке, фаворит императрицы Анны Иоанновны, регент Российской империи, герцог Курляндии и Семигалии[1]. Справа, рядом с ним, его супруга: Бегина Готтлиб фон Тротта-Трейден (1703–1782). У них был сын Петер Бирон (1724–1800), как указывала линия, ведущая вниз. Она проходила через два прямоугольника, упираясь в третий. Это значит, что третьим браком он был женат на Анне Шарлотте Доротее фон Медем (тут тоже даты жизни: 1761–1821), герцогине Курляндской, а от первых двух жён у него детей не было. В этом третьем браке рождаются две дочери, две сестры: Екатерина (Вильгельмина) и Доротея, чехи называют их Заганьскими, фамилии даются по владениям (герцогство Саган).

Доротея-младшая, герцогиня Курляндская и Семигальская, и есть, предположительно, мама Божены Немцовой. Дама высшего света, любовница Талейрана. Всё это встречается в книгах и всё это только домыслы. Клубок любовных связей двух сестёр мы не распутаем. Замок Ратиборжице принадлежал её сестре Екатерине, которая стала героиней «Бабушки». Может, секрета никакого здесь и нет. Писательница – дочь прислуги Ратиборжица.

Мы вышли. Я подумал о том, как странно пересекаются человеческие пути. Бирон – управлявший всеми русскими делами немец, Божена Немцова – славянская патриотка. Два совершенно противоположных человека, две параллельные прямые, которые пересеклись не где-то во вселенной, за гранью евклидовой геометрии, а тут, в этой точке Земли.

В «Бабушке» упомянуто, что в княжеском парке были «прекрасные цветы» и «редкостные деревья». Но какие именно, не сказано. Помог очередной указательный щит, где значились названия этих самых деревьев, в том числе латинские. Я сфотографировал щит, и уже дома выяснил, что вокруг замка нам встретилась керрия – кустарник с яркими жёлтыми цветками, магнолия Суланжа, потом похожая на сосну тсуга родом из Северной Америки, гимнокладус двудомный, который называют ещё кентуккийским кофейным деревом, лириодендрон тюльпановый или тюльпанное дерево, туя, сирень, клён, ясень. Были ли все эти редкости во времена Божены Немцовой, или это уже современный ландшафтный дизайн? Не знаю.

Дальше дорожка вела к пруду, только без золотых рыбок, упоминаемых в «Бабушке», но к Старой Белильне, где жила со своими внуками Мадлена Панклова – главная героиня, к плотине, где любила петь сумасшедшая Викторка, уже не было времени идти. Возле пруда на развилке у высокой липы стоял серый памятник бабушке, такой же, как в музее, и мне показалось, что он сделан из обычного строительного бетона. Подножие рассеянными пятнами усеял бурый и ржавый мох, и только сильней старил Мадлену Панклову, которая печально и неулыбчиво смотрела куда-то вниз, скрестив ладони на переднике. Как-то раз я попал на лекцию по африканскому искусству, где узнал, что похожий жест, прижатая к животу ладонь, у африканских женских статуэток означает: «Я берегу своё потомство». Безусловно, чешский скульптор, этого не знал. Но вот как проявляет себя «коллективное бессознательное»: в содержании одного только жеста пересеклись разные эпохи и народы с совершенно непохожим видением мира. Дети, шедшие перед бабушкой, как цыплята перед наседкой, восторженно задрали вверх головы, будто там кто-то пролетел. Рядом застыли каменные собаки из повести, Султан и Тирла. Мне не понравился памятник. Он совершенно не передавал характера бабушки, атмосферу повести. Здесь каждая фигура – сама по себе, здесь нет единства индивидуальностей и поколений. Впрочем, быть может, я слишком строг…

 

А повесть эта – удивительна. Здесь нет ни одного отрицательного персонажа. Это было нарочитой писательской установкой. Движение времен – от одного христианского праздника к другому, неторопливое, как вода в Упе. Принцип, открытый задолго до Шмелёва с «Летом Господним», пусть не обозначенный столь чётко. Десятая глава, которая повествует о Святоновицком богомолье, напомнит его же «Богомолье». Осень, зима, весна, – сменяющие друг друга времена года, а с ними – Пасха, Троица, Рождество, день святого Яна, святого Мартина, который приезжает на белом коне и приносит снег, и связанная с ним зимняя ярмарка, праздник трёх волхвов (не отмечается в православной традиции), Филиппа и Якуба, Тела Христова… Всё это – вехи жизни, которая проходит строго в рамках христианских координат. Мадлена Новотна получила письмо от дочери из Вены, которая сообщила, что муж определился на службу к одной княгине, та владеет большим поместьем в Чехии, и совсем недалеко от горной деревеньки, где бабушка живёт. Дочь приглашает её к себе. Её жилище – уединённый домик на Старой Белильне, так зовут это место. Бабушка стремится к внукам, берёт с собой корзину с четырьмя хохлатыми цыплятами, двух четырехшёрстных котят, подарки для детей и приезжает к дочери.

Кстати, интересный момент – её вещи. Чётки, складной ножик, обрывок тесёмки, две пряничные лошадки, куколки. Игрушки – подарки внукам, цыплята и котята тоже. Одежда бабушки всем в диковинку, но и она самая проста. Канифасовая юбка ей служит уже пятьдесят лет, кофта досталась ещё от матери, передник – ровесник дочери, «и всё новёшенькое!» Вся одежда, эта и другая, хранится в сундуке. На нём нарисованы розы с коричневыми листьями, голубые лилии и оранжевые птички, крышка изнутри оклеена изображениями святых. Тут, вместе с юбками, платками, накрахмаленными белыми чепцами лежат и семейные бумаги – переписка с дочерьми, мешочек с серебряными монетами (их присылали дети, но старая Мадлена не тратила деньги, а хранила как память). Сакральной христианской символикой отмечено описание бабушкиной комнаты, и это не только томик священных песнопений и молитвенник, изображения святых на стенах и убранное цветами распятие над кроватью, это ещё подвешенный на нитке над столом бумажный голубок, наподобие Святого Духа. Тут и оловянная кропильница, и свечка, которую бабушка всегда зажигает во время грозы. Спички у неё тряпичные – раздобытые детьми жгутики, которые бабушка окунула в серу. Для разжигания огня, высеченного из кремния, другие пользуются фосфором, а для старой Мадлены это «дьявольское орудие», она не умеет с ним обращаться. Один раз попробовала, да прожгла фартук, служивший ей верой и правдой лет двадцать пять. Другие вещи – приспособления, с помощью которых можно прясть: гребень с куделью, веретено, мотовило, висящее на гвозде, а ещё сухие лекарственные травы. Знахарство – её отличительная черта. Бабушка знает, когда и как их собирать, что от чего помогает: клевер от желудка, репейник от горла. Она собирала травы и хранила их на тот случай, если в доме кто-то заболеет.

У старой Мадлены особое отношение к хлебу. Во-первых, она печёт его сама, как и кухарка, но не терпит непочтительного отношения: ставишь опару, выливаешь тесто, кладёшь в печь, вынимаешь – хлеб всегда нужно перекрестить. Прежде чем развести закваску, бабушка чертит над ней мешалкой знак креста. Когда пекут хлеб, никто из детей не имеет права войти на кухню без молитвы, стоять около теста, разинув рот. Ни в коем случае нельзя бросать крошек на пол. Если они остаются, то сжигаются, а если уронил крошку, подбери. «Не смейте топтать крошки, от этого, говорят, в чистилище души плачут». Хлеб – это дар Божий, а не кирпич. Его нельзя кое-как резать. «Кто хлеб режет неровно, с людьми не договорится полюбовно». «Кто хлеб кромсает, Господу Богу пятки подрезает». Если упал целый кусок, то, подняв, его обязательно надо поцеловать, словно ты просишь прощения. Бабушка целовала даже поднятую горошину, чему учила и внучат. С ней пришли на Старую Белильню и новые порядки. День выпечки хлеба был для детей праздником, им давали по лепёшке или по пирожку со сливами или яблоками. Первое, что должен схватить человек во время пожара, – хлеб, тогда он не растеряется. Таково одно из бабушкиных наставлений. Не иконы, не картинки со святыми, которых у неё много, а именно хлеб.

Эта набожность, которая граничит с суеверностью, простая и наивная, проявляется повсюду. Это та призма, через которую пожилая женщина видит мир, будь он узок, ограничивается её собственной комнатой, или широк, как усеянное звёздами ночное небо. Но набожность и практицизм – две подруги. «Всё во власти Господней, что будет, наперёд никому знать не дано. Помните, осторожность никогда не помешает».

Бабушка – хранитель истории. Любимое воспоминание – встреча с императором Иосифом, который подарил ей серебряный талер. Монета осталась на память, Мадлена её не потратила. Она любит императора за то, что он «обходителен был с простыми людьми». Через несколько страниц она рассказывает о рыцаре, жившем в замке на Турыни. Это легенда о том, как его маленькая дочка заблудилась и вспомнила, что мать в трудную минуту молится у себя в комнате. Стала сама молиться, чтобы Бог вывел её из лесу, и услышала странный шум. Это белая овечка выбежала на тропинку, за ней другая, целое стадо. У всех колокольчики на шее звенят. Потом появился и пастух, он-то и отнес девочку в ближайший хутор... Два рассказа, оба о вере в конечную силу добра. К ним прибавляется ещё один, немного грустный, о собственном муже, который умер от ран на войне. Это тоже история о прошлом, пусть и недавнем. Но главное дальше, когда Барунка, пятилетняя внучка, вспоминает легенду о Сивилле на мраморном коне. Статуя медленно погружается в землю, и когда уйдёт совсем, на Чехию обрушатся беды, будут войны, голод и мор, и случится самое страшное: разнесут её на копытах по всему свету чужеземные кони. В эту легенду о каменной Сивилле бабушка, безусловно, верит. Для неё это всё не вымысел, а самая подлинная реальность. Но можно избежать несчастья, и способ один. «Любите чешскую землю больше всего на свете, любите как мать свою родную! Усердно трудитесь, будьте для неё хорошими детьми, и пророчество, которого вы так боитесь, не сбудется. Мне уж не дождаться, когда вы станете взрослыми, но я надеюсь, вы запомните, что вам наказывала бабушка». – «Я никогда этого не забуду», – обещает внучка, и за этими словами словно слышится голос самой писательницы, тем более, что у них одно имя…

У бабушки всегда под рукой святая вода, и она часто ею пользуется. Кропит детей перед сном. Она убеждена, что, человек должен непременно побрызгать святой водой сам себя, чтобы очиститься, если выругался. Вода упоминается во время Святоновицкого богомолья, святой водой бабушка кропит погибшую Викторку.

Бабушка обязательно поминает умерших родных, зажигает свечи, каждый раз произнося имя родственника, которому она предназначена. Потом достаёт ещё несколько свечек: «А это за тех, кого забыли». Мудрая тема преемственности, национальной и лично-семейной, проявляется и здесь. Воспитание, передача опыта, чувство родины и земли.

Жить надо так, словно вокруг тебя всё живое: и берёза, которую спилил один лесник, гость Белильни, рассказывая потом, как показалось ему, будто дерево запросило: «Зачем ты хочешь загубить мою молодую жизнь, что я тебе сделала?», и ель над пропастью в Маршовском лесничестве, и серна, и каждый жучок, и былинка, и паук, и лошадь, и орел, и дождевые черви, которые, по бабушкиным приметам, выползают на поверхность земли к дождю, и сама эта земля, почва и глина, и всякий булыжник, камень, песчинка; мало того, нужно жалеть всё живое. Мы с ними равны. Человек смотрит на природу так, будто это особый мир, тогда как на самом деле он связан с нею тысячами нитей, единством атомов, составляющих тот же неживой камень – халцедон, изумруд, мрамор, аметистовый кварц, сердолик, – и человеческую плоть. Только сознание этой связи утрачено. Один философ доказывает, что понимание этой связи уничтожено монотеистическими религиями. Между человеком и миром встала книга. Мы не воспринимаем отныне мир напрямую, только через призму книг. Мы черпаем знания о нём только оттуда. Разучились его видеть и слышать. Монотеистическая религия объявила человека венцом творения, а всё остальное, животных в том числе – подчиненными ему. Чем-то низшим.

Наверно, он прав. Но здесь, в «Бабушке», эта связь нерасторжима, и христианский Бог не мешает никому, устроенный им мир разумен и справедлив, просто не всё нам дано знать. Осознавая приближение смерти, старая Мадлена указывает одной из внучек на яблоню: «Мы с ней ровесники, в одно время и конец наш придёт». На следующую весну яблоня не зазеленела. Её пришлось выкопать и сжечь. Заболевшая бабушка просит сообщить о её смерти пчёлкам, «а то они околеют». Любовь и жалось, и равенство всего живого, умение радоваться чужому счастью, вот чем живёт человек. Христианство этой повести особое, оно не догматическое, а народное, с народными приметами, поверьями и суевериями. Языческое христианство. Когда старая Мадлена умирает, в комнате открывают окошко, чтобы душе было легче вылететь. Это один только пример.

 

Я уже не застал в живых родителей своего отца. Дед умер ещё до войны, очень рано, не дожив и до пятидесяти, а бабушка – за три года до моего рождения. Их могилы в разных местах. Одна в родовой деревне, другая в Калуге. Отец, сварщик, сам сделал железную ограду с мудреными завитушками-улитками, приваривая одну к другой. Ему хотелось, чтобы было красиво… Что касается деда по материнской линии, тоже одни рассказы, тоже я его не застал. Когда он призван был в армию, ему предложили там перейти на службу в Государственное политическое управление. Он согласился. Его предупредили: «Мы заберем вас из части под видом ареста». Так и было, пришли конвойные с винтовками, отыскали его, попросили назвать себя. Сослуживцы стали заступаться, пересказывала мне мать его рассказы. Наверно, дед гордился этим. Служба его шла в Перми, где он следил за какими-то людьми, ходил за ними хвостом и при удобном случае менял рубахи: идет по улице в одной, скажем, в синей, потом раз в подворотню, снял, а под синей рубахой другая, например, белая. Вот он уже другой человек. И я теперь уж вряд ли узнаю, где тут правда, где выдумка. Но я думаю, что правда – его увольнение, когда он пришел к руководству и сказал, что больше работать не может, земля его зовёт, крестьянское призвание. Будто бы он так и заявил: «Не могу без земли». Его отпустили. Я его не помню и не знал. Остался лишь портрет, вставленный в деревянную рамку, покрытую коричневым лаком, который бережно хранила мать. Только бабушку немного помню. Она уже жила не в деревне, а на окраине города, вместе с нами, где отец выстроил дом, по образцу своего деревенского, с одной огромной комнатой, разделенной двумя дощатыми перегородками, оклеенными обоями, на три части. Она умерла, когда мне было восемь. Она подолгу сидела возле дома на круглой табуретке, которая предназначена для пианистов, и мне неведомо, откуда её приволок отец, но не думаю, чтобы специально покупал. Это такая черная тренога с винтовым механизмом, позволяющим регулировать высоту сиденья: можно сделать его повыше, можно ниже. Умерла она в сентябре, рано утром, я помню, как за стенкой мать что-то говорила про тромб, а отец просил отыскать маленькое зеркальце, чтобы поднести его к губам. Потом меня отправили в школу, наверно для того, чтобы не крутился под ногами, хотя в этот день я имел бы полное право пропустить уроки. А вскоре, в середине дня, туда пришла мама и коротко переговорила с учительницей на перемене, как я понял, о том, чтобы отпустить меня на пару дней. Меня взяли на похороны. Кладбище находилось в деревне, где бабушка прожила почти всю жизнь. Мне запомнилась машина с невысоким кузовом, покрытым брезентом, натянутым на металлические дуги, вроде фургона, по краям расположены были две лавки, прибитые к деревянным бортам и к полу, на них сидели какие-то люди, я никого из них не знал, а посередине – длинный красный гроб. Я расположился вместе с матерью, не отпускавшей меня, в этом кузове и думал, что, наверно, существует особая примета: если пожилой человек подолгу сидит в одиночестве возле дома, размышляя о чем-то своем, это к смерти…

Деревня была как деревня, и в детстве я не единожды сюда приезжал: дорога, две колеи, проложенные грузовиками и тракторами, да два ряда домов вдоль нее, с огородами позади, с развесистыми яблонями и вишнями. Развалины кирпичной церкви со ржавыми кованными решётками и чахлыми берёзками на крыше, которые изо всех сил цепляются за жизнь, чтобы вырасти на камнях. Мы – поколение, в наследство которому достались только эти руины. Там можно было играть и с деревенскими мальчишками плавить свинец, но только не молиться. За этой церковью и раскинулось кладбище, где похоронили бабушку. Там две могилы моих предков, за такой же оградой, выкрашенной в синий цвет (его почему-то любил отец), у куста с какими-то красными ягодами, будто раскалённое, но холодное железо. Названия я не знаю, наверно, калина… Минуло три с лишним десятка лет, я сам, с друзьями, объездил восточную и центральную Африку, без помощи туристических агентств, а работа в газете дала возможность путешествовать по всей России, от Магадана до Крыма, так почему же я до сих пор никак не доберусь сюда, почему же никак не пройду той давней детской дорогой, ведь до этого кладбища от моего города чуть больше сотни километров! Всего-то!

Как-то раз я взял у себя дома с полки сборник рассказов О. Генри и наугад раскрыл книгу. Взгляд упал на фразу: «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу». А ведь так и есть, и это – про меня. Я оторван от прародительских судеб, от того, что они ценили и любили, или, по крайней мере, их ценности сместились на второй план, и я ищу поэтому другие дороги, не эту.

 

*  *  *

Уже вернувшись домой, я попытался что-то отыскать дополнительно о Немцовой, об окружавших её людях. Гавличек-Боровский действительно был гувернёром, но не у кого-нибудь, у Михаила Погодина, а в последний раз он у нас издавался в 1950-х годах. Я перечитал небольшой сборник избранных его стихотворений и статей, тонкую коричневую книжку с зелёной окантовкой. Из статьи «Русские люди» 1850 года выписал одно наблюдение, как будто о нас, сегодняшних, высказанное:

«Прежде всего, необходимо отличать русский народ от его самодержавного правительства. Одно дело – русские люди, наши славянские братья, народ великий, добродушный, очень способный и живой, сохранивший добрые старославянские обычаи, народ с великой будущностью, от которого и мы и все остальные более слабые славянские племена в будущем можем ожидать многих благодеяний; и совсем другое дело – нынешнее царское правительство, равнодушное к русскому народу, придерживающееся чуждых непохвальных порядков, подсказываемых иностранцами. <…> Правительства появляются и исчезают, а народы остаются. <…> Всегда нужно иметь в виду незыблемость существования народов – и непрочность, бренность их правительств».

 

Мне было интересно посмотреть, в каком литературном контексте увидела свет «Бабушка». Третий номер «Русского вестника» за 1866 год открывал «Дневник путешествия из Дубровника в Черногорию» историка и слависта Викентия Макушева. Потом шла статья бывшего декабриста Дмитрия Завалишина, двоюродного брата Тютчева, «Дело о колонии Росс» – о знаменитом русском поселении в американской Калифорнии. Далее печатался историк и славист Нил Попов со статьёй «Варшавское герцогство», из других известных имён – писатели Виктор Клюшников с романом «Большие корабли» и Лев Толстой с «Тысяча восемьсот пятым годом» – отрывком из «Войны и мира». Из зарубежных авторов вместе с Немцовой в журнале публиковался «Арладель» Уилки Коллинза. В четвертом номере «Бабушка» шла второй после статьи «Музыка у славян» А. В-ского. Из известных имён: Беллюстин со статьёй «Религиозная жизнь в Соединённых Штатах», Фёдор Достоевский со второй частью «Преступления и наказания» и Толстой. Пятый номер открывался «Очерками поповщины» Павла Мельникова-Печерского, далее следовало стихотворение Фета «Блеском вечерним овеяны горы, Сырость и мгла набегают в долину…», очерк М. Сидорова «Север России» – о поморах. Географическую тему продолжил Амурский Хлебопашец (псевдоним такой) с очерком «Из амурской жизни». А потом – «Бабушка». Две линии, помимо литературной классики, определяют очерковые темы этих, да и других, номеров: познание России (во всей её географической, экономической, исторической и человеческой необъятности) и познание славянства.

Я отыскал и ту самую «Золотую книгу сказок», изданную, как оказалось, Ленинградским отделением «Детской литературы». Передо мною снова прошли волшебные сюжеты, и я понял, что совершенно их забыл. Даже самую красочную, волшебную сказку про богатыря Валибука. Только одну, самую первую, вспомнил. Она называется «Про кота, петуха и косу». Было у отца три сына: Мартин, Матей, Михал. Перед смертью он разделили между ними наследство: Мартин взял косу, Матей – петуха, Михал – кота. Больше ничего не было. Первый сын пришел с косой в Страну глупых людей. Там никто не знал, что эта за чудесный такой инструмент, целое поле зараз скашивает. Мартин выгодно продал свою косу, но она без помощи рук человеческих ничего не косила. Тогда её высекли, не помогло. Матей так же выгодно оставил там петуха, а Михал своего кота. Это, мол, зверь очень полезный: всех мышей выловит. Но глупые люди поздно задались вопросом, кого же будет кот есть, когда мышей не останется. Послали гонца. Тот нагнал Михая в дороге, спрашивает, чем станет питаться кот, когда мышей переест, а Михай не расслышал и переспросил по-немецки: «Was?» (что?). Эта игра слов тут же всплыла из далёкой памяти, потому что моим любимым предметом был иностранный язык. Получалось, что «вас», дураков, сожрёт кот вместо мышей. С этой вестью и вернулся гонец. Бедного кота упрятали в чулан и приставили к дверям стражу, однако он всё равно убежал. Братья же с тех пор зажили счастливо. Такая вот история со счастливым концом.

Так что же, если всё забывается, значит, ничего и не остаётся, и писательство, чтение, всё зря... Остаётся мысль, пережитая тобой и ставшая твоей. Твоим принципом жизни. Убеждением. Убеждение определяет поступок. Поступок определяет человека. Именно в том и вопрос, чтобы прочитанное – пережить, как своё.

Повесть «Бабушка» – ещё одна прекрасная сказка Немцовой.

Этими сказками она возвращала своему народу веру в себя.

 

 

*  *  *

Есть народ, и есть правительство. Церковь всегда с правительством. Это страшно.

Это покажется отступлением, но в конце я вернусь к Немцовой. Когда-то, занимаясь научной работой, я листал журнал «Старообрядец» 1906 года, и в одном из номеров, в четвертом, апрельском, в статье известного тогда публициста Владимира Макарова, которая называлась «О русской государственной церкви и задачах предстоящего поместного собора», встретил слова:

 

«Пусть нам укажут хоть один случай заступничества церкви (имеется в виду церковь господствующая, никонианская) за труждающихся и обремененных, за страдальца – народ, который для истинного пастыря-христианина ближе и дороже, чем “сильные мира сего”. Пусть нам укажут хоть одного Филиппа Московского, Амвросия Медиоланского, Иоанна Златоуста, не оставлявших, подобно наемникам, овец на расхищение волкам, открыто и всенародно обличавших царей, отлучавших их от церкви, вообще ценой своей собственной жизни и страданий исполнявших основную задачу христианства – поддерживать всегда и во всем интересы стороны страдающей и угнетаемой. <…>

Духовенство русской казённой церкви всегда превозносило до небес несуществовавшие добродетели власти, а народ призывало к безусловному повиновению, выдавая безбожное человеческое самовластие за проявление “богоустановленной власти”; но мы не видим ни одного случая, чтобы духовенство, хотя один раз, призвало саму власть к повиновению правде Божией. Прикованное к самодержавию и приказному строю, русское государственное “православие” полагалось и полагается в освящении политики правительства и в признании только определенного государственного порядка, и именно такого, который в действительности представляется самым удобным для нарушения правды Божией, так как обрекает народ, кормильца страны, на темноту, нищету и бесправие, отдавая все блага мира в руки кучки паразитов – тунеядцев, в руки тех, которые рождаются для того, чтобы жить чужим трудом».

 

Самого старообрядчества это ныне касается в полной мере. Православие, да даже шире, христианство – пустота и мираж. Нам остаётся только сказка с вечной верой в торжество добра и с неминуемым возмездием за зло – не в загробной жизни, а именно здесь, на земле. Да, возмездие должно торжествовать именно здесь. Задача литературы – вернуть человеку эту веру в возмездие.

Я не верю в силу молитвы. Я верю в силу дела, я верую в силу той глубинной любви, которая воплотилась у Божены Немцовой в её бабушке, в силу слиянности человека со всем остальным миром, живым и неживым. В ней – тайна притягательности этого образа, его жизненности, огромного количества переводов.

 

 

*  *  *

Вокзал в Ческа-Скалице был маленький. Надежда предложила зайти внутрь

– Вокзал – это великое место. Здесь вершатся человеческие судьбы: что-то начинается, а что-то заканчивается навсегда.

Чёрные трубы столбов поддерживали широкий козырёк над входом. Внутри стояли ряды железных кресел с дырочками с ровными, как монета, отверстиями в спинках. В углу, возле закрытого окошка с узкой полочкой впереди, только чтобы положить руку, самозабвенно целовались парень и девушка. Больше никого не было. Мы развернулись, чтобы не мешать, и прошагали несколько шагов по асфальтовой полосе перрона. Надежда посмотрела влево, где низкие неровные холмы загораживали горизонт.

– Там уже Польша.




[1] Историческая область в Латвии. Прим. авт.




Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


хамитов.jpg
- нужно помогать людям подписываться на газеты и журналы, особенно малоимущим
- тиражи СМИ упали в десятки раз
- идет борьба идеологий
- никакие санкции не сломят Россию
- нужно создавать кооперативы, в том числе кооперативы переводчиков
- я сам двадцать лет жил на пятом этаже "хрущевки" и знаю, что это такое
- руководители театров должны уважать своего зрителя и чистить для него в том числе и дорогу к театру
- в 2017 году будет сделано 1500 ЭКО, совсем недавно делали 100-200, республике нужны дети


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.