Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Воспоминания коллег, друзей, поклонников о Дмитрии Масленникове


С того светлого пасхального дня, когда не стало Дмитрия Масленникова – легендарного ДБ, поэта, ведущего ЛИТО «Тысячелистник», учёного секретаря БГПУ им. М. Акмуллы, преподавателя, – никто из его друзей, родных, студентов, просто знакомых не стирает переписку в телефоне, подписанную «ДоБраJ». Как будто, сохранив весёлые и тёплые сообщения, можно удержать рядом их автора… 



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Портрет пастуха. 1974. Офорт
Портрет пастуха. 1974. Офорт Эрнст Саитов
Анатолий Чечуха. Букетик (на углу Пушкина и Гоголя). 1987
Анатолий Чечуха. Букетик (на углу Пушкина и Гоголя). 1987
Стерлитамак. Базарная площадь.
Стерлитамак. Базарная площадь.
Февраль. В ожидании весны
Февраль. В ожидании весны

Публикации
Фирдауса Наилевна Хазипова родилась в Уфе 13 октября 1952 года. Окончила филфак БашГУ. Работает главным редактором корпоративных газет и журнала в нефтеперерабатывающей и строительной отраслях. Лауреат международного, всероссийских, республиканских журналистских конкурсов. Финалист литературного конкурса «Автор года – 2015». Публиковалась в газетах «Труд», «Аргументы и факты – Санкт-Петербург», республиканских СМИ. Автор ряда публицистических книг. Имеет звание «Заслуженный работник печати и массовой информации Республики Башкортостан».

Счастье пишущего человека. К 80-летию В. Маканина

№ 2 (219), Февраль, 2017

В начале 50-х годов Семена Степановича Маканина направили из Орска в Уфу на строительство завода синтезспирта, затем Черниковского нефтеперерабатывающего завода. Вместе с ним приехали жена – Анна Ивановна, учительница, их сыновья – Владимир, Геннадий, Павел.

Семен Степанович и Анна Ивановна, завуч начальных классов уфимской школы №85 жили в Уфе до середины 70-х, и к ним часто приезжали их сыновья из Москвы.

Друг о друге мы узнали в 1966 году, когда я училась у Анны Ивановны.

30 марта 1967 года я, семиклассница, оставила в личном дневнике вот такую заметку: «Сегодня Анна Ивановна записала меня в учительскую библиотеку. “Кто же это?” – спросила библиотекарша. “Моя приемная дочка”, – лукаво покосившись на меня, улыбнулась Анна Ивановне): “Немного похожи”, – согласилась библиотекарь».

12 июня: «Спрашиваю в читальном зале журнал “Москва” № 8 за 1965 год. С трепетом открываю его и вижу: В. Маканин. “Прямая линия”, роман. Еле дыша, читаю...»

Ещё через два дня: «Жду Анну Ивановну у ее дома. Заметив меня, она улыбается и крепко обнимает: “Как отдыхаем?” – “Нормально. Анна Ивановна, а главный герой романа – это ваш сын?” – “Нет. Это не автобиография”. – “Значит, и вас там нет?” – огорчаюсь я. “Нет”, – весело смеется она».

12 октября 1970 года: «Позвонила Анне Ивановне домой. Трубку снял Владимир Семенович. Я с ним немного поговорила (так интересно, с “живым” писателем!). Странно, но он такой же общительный и добрый, как его мама...»

Спустя много лет мы встретились с Владимиром Семеновичем Маканиным в Москве, где он «в память о Черниковске» согласился дать большое интервью (газета «Советская Башкирия», 27 февраля 1999 г.). Мы тогда поговорили о многом, и я поняла: много лет доброта и любовь Анны Ивановны, как свет далекой звезды, связывает меня с ее сыновьями почти родственными узами. Ничем иным невозможно объяснить тот факт, что, собираясь в аэропорт в ноябре 2000 г. встречать Маканина, я вдруг почувствовала сильную пугающую боль в сердце, ночью снились кошмары. А в это время в Москве самолет с делегацией Форума интеллигенции делал круги над аэропортом Внуково, сжигая топливо. Пассажиры уже были в курсе, что произошла разгерметизация, и испытывали сильнейший стресс. Писательница Виктория Токарева, больно вцепившись в руку Маканина, не могла справиться с безумным страхом. «Володя, ты же везунчик, – говорила она. – Ты в такой автокатастрофе живым остался»… Когда самолет приземлился на время, некоторые делегаты отказались лететь в Уфу.

Владимир Маканин отказаться не мог. Он так давно не был на своей «средней» родине. Его звали к себе и школьные тропки, и двухэтажный желтый дом по улице Победы, 35, где в далеком прошлом он слушал на балконе пластинки Шостаковича и где они, братья, отстаивали дерево под окном, которое хотели срубить...

Два дня Форума интеллигенции прошли насыщенно и несколько сумбурно. Владимир Семёнович очень ждал воскресенья, чтобы посвятить его только воспоминаниям. По местам детства поехал один. Вернувшись, заехал ко мне, замерзший и счастливый. Радовался как мальчишка, что нашел в школе открытой заднюю дверь (Лаз в прошлое!). И невдомек ему было, что накануне у нас был разговор с замдиректора школы, который и дал возможность Маканину попасть в здание и побыть там одному, как он и хотел... В тот вечер мы говорили с Владимиром Семеновичем долго, о многом. И душа Анны Ивановны незримо витала над нами.

13 марта 2017 года Владимиру Маканину исполняется 80 лет. И это хороший повод вспомнить наши разговоры, перечитать слова писателя, ставшего уже классиком.

*  *  *

– Владимир Семенович, в 1965 году вышла ваша первая повесть «Прямая линия». Для вашей мамы это было предметом гордости, и она делилась со мной, своей маленькой ученицей, большой радостью. И так как Ваша мама была и навсегда осталась для меня дорогим человеком, я читала это произведение с особым чувством и на страницах повести как бы слышала голос Анны Ивановны, когда героиня рассуждала о возрастах детей...

– Да-да-да. Это, конечно, была слабенькая повесть, она ранняя и в ней есть какая-то милота, но как художественное произведение она незначительна – это проба пера. Там мало искусства и поэтому, действительно, много буквального отражения.

– Сегодня Вы один из наиболее читаемых писателей, лауреат престижных конкурсов – дважды лауреат русско-английской Букеровской премии, лауреат немецкой Пушкинской премии Фонда Альфреда Тепфера. Ваша литературная судьба складывается на редкость удачно...

– Не сказал бы. Меня после первых двух вещей довольно долго не печатали в журналах. Выходили мои книги, но их никто не замечал, потому что в России литература либо делается в журналах, либо не делается никак. Издаться без журналов – это значит, как выражаются у литераторов, попасть в братскую могилу. Тебя не читают ни критики, ни рецензенты, не знают читатели. В этом есть свои минусы и свои плюсы. Я тихо, почти незаметно шел по тропинке, никто на меня не давил, не влиял. Когда вышли «Алимушкин» и «Голоса», книгу вдруг заметили. И обрушились рецензии! Боже, как меня ругали. Со всех сторон. Шел-шел себе в тени,  вдруг вот обнаружился такой не похожий на других. Критик Анненский писал, что Маканин был чемпионом по количеству отрицательных отзывов. Когда при переезде я собрал все рецензии в стопку, они в мой рост уложились.

Рецензентов раздражал сложный внутренний мир моих героев. Им нужен был беллетрист, который был бы понятен. А этот, думали они, видно, очень много о себе понимает. Меня так много ругали, что некоторые задумались: может, что-то есть в этом не похожем на других писателе? В 1979 году вышла моя первая книга в ФРГ, и с тех пор я стал одним из самых издающихся русских писателей за рубежом. В 1983 году журнал «Новый мир» наконец, опубликовал повесть «Где сходилось небо с холмами». В газете «Правда» появилась разгромная статья. В то время это могло стать концом всего. И начали звонить мне либералы, диссиденты, бывшие зэки: мол, держись. Три дня не смолкал телефон. Моя жена с таким черным юмором – ну, нервы уже сдавали – после очередного звонка говорила: «Опять венок принесли!» На самом деле все это было уже не так страшно, потому что я ноздрями чувствовал, что время меняется.

В 1984 году одну из лучших тогда моих вещей «Антилидер» напечатал журнал «Урал». Местная пресса разошлась: ах, он в Москве не прошел, у нас хочет прославиться. Статья так и называлась «Не пройдет!»

Хотя и закончилась «брежневская зима», началась «горбачевская эпоха». Но тоже было не просто. Я и либералам был не очень понятен. Вначале вроде приняли за своего, а когда пригляделись – выяснилось, что я сам по себе.

– Когда критика превышает критическую массу, человек может

и сломаться. Что помогало Вам оставаться самим собой?

– Я относился к критике, как к рекламе. После долгого гробового молчания мне даже было приятно, что меня заметили. Оказывается, я кого-то раздражаю. Значит, что-то во мне есть. Если бы я ничего не стоил, меня бы не замечали...

– Читая Ваши произведения и хорошо зная Вашу семью, родителей, я удивлялась: откуда в Вас, выросшем в счастливой, благополучной семье, столько странностей, раздрыга в душе, – скорее, не в вас, а в вашем лирическом герое, что, по сути, часто бывает одно и то же.

– Это не зависит от воспитания и условий, в которых писатель жил. Это зависит от склада дарования. Есть комедиографы, есть трагики – как есть баритоны и теноры. Меня не интересует веселое – просто это не мой голос. Да, я вырос в обычной семье. Родился в Орске, раннее детство прошло в бараке, потом мы переехали в коммуналку, потом в отдельную квартиру. У нас была нормальная интеллигентная семья. Отец был прорабом, затем стал инженером, но никаких благ занимаемое социальное положение не давало. Это была средняя интеллигенция, которая все время трудилась. Мама доила корову, был сарай с поросенком. Ведь почему в войну провинциальная интеллигенция выжила, – они еще помнили, как руками работать. Все умели делать.

Но это не связано с трагизмом, который я ощущаю как художник. Это совсем другое дело. И в этом смысле мне повезло, что мы жили рядом с трагическим и комическим, что мне дано было увидеть в жизни и темное, и высокое. Но выбирает из опыта художник то, что соответствует его представлениям об окружающем мире. Писателем движет перо.

И потом у меня не все трагично. Данелия поставил фильм «Орел или решка» по моей повести «На первом дыхании». Она вся смешная...

– В произведениях, напечатанных в журналах «Знамя» и «Новый мир», такая углубленная философия – не просто попытка разглядеть мир через лупу, но и показать кирпичики мироздания, составляющие человеческую сущность. После

прочтения повести «Стол, покрытый сукном и с графином воды посередине» у меня заболело сердце. Вспомнились эти судилища, спросы в моей жизни и эти типажи. Бог мой, насколько они узнаваемы и неистребимы! И трусливо подумалось: а нужна ли такая литература? Не проще ли скользить по поверхности жизни и наслаждаться извивами детективных сюжетов, таких непритязательных и снимающих стрессы. Наша жизнь и без того не сахар...

– Не берусь формулировать концепцию своего творчества. Вы знаете, я счастливый человек – мне не надо искать сюжеты, я переполнен ими. Я только выбираю: это взять или другое. Они, как листья на дереве: падают одни, на их месте появляются другие. И

так без конца. Я использую процентов пять из того, что у меня есть из замыслов, и создаю оригинальное произведение. Ведь художественное произведение отличается от беллетристики своей непохожестью во всех отношениях, в нем художник создает свой собственный мир. Это как общепит и ресторан. Художник предлагает вам оригинальное «ресторанное» блюдо – и да, надо быть гурманом, чтобы оценить его по достоинству. Ведь в конечном счете важно не то, что люди читают, а то, что они перечитывают. И здесь неважно количество твоих читателей – это не может быть ориентиром. Читательский вкус меняется. Вот сейчас больше нужны детективы, фантастика, криминальное чтиво. Это то, чем нас в свое время не докармливали. Когда человеку долго что-то было недоступно, он на это набрасывается. Утолит голод – потом еда снова становится нормальной. Я бы не стал упрекать читателя в приниженности вкуса, надо выждать, когда рынок насытится, когда пройдет жажда, схлынет голод. Сегодня Россия наелась бананов, и сейчас в Москве очень популярна хурма. Пройдет время, и пища у людей станет нормальной.

Я как математик не могу без сложных текстов, поэтому с большим удовольствием читаю философские вещи.

– Какое из Ваших произведений Вам дороже всего?

– Трудно сказать. Когда вещь вышла, ты не свободен оценить ее. Это как в теореме Геделя: «Находясь внутри системы, невозможно заметить ее противоречий», более строго, «ее противоречивости». Когда приступаешь к работе, не знаешь, во что это выльется. Тема незнакомая, решаешь ее наощупь. Вещь может получиться читаемой, и будет большой резонанс, а может пройти незамеченной. Это зависит от того, насколько глубока, трудна тема. Как с ребенком: не знаешь, какой получится. Иногда бывает удача – как, например, с «Андеграундом, или Героем нашего времени» – и тема глубокая, и читается легко.

Я раньше тоже говорил: вот в такой-то вещи хотел показать то-то. Потом понял, что лукавлю. На самом деле, когда закончил произведение, я стал другим, часто вообще не понимаю, как к такому концу пришел. Нам не дано предугадать, чем завершится задуманное...

– А многое из задуманного завершилось самым высоким признанием читателей, и Ваши книги выходят в номинациях «Современная русская классика» и «Русская литература. XX век». Это так интересно – общаться с «живым» классиком...

– Был такой забавный случай в Америке, в Бостоне. Я приехал туда на «маканинские секции». Сижу в президиуме с краю, слушаю, как десяток профессоров обсуждают мое творчество. Вдруг вбегает в аудиторию американец – опоздал – плюхается на первый ряд и кричит: «В каком году писатель умер?» Мы так смеялись. Хорошая примета...

– Вы получили Букеровскую премию за повесть «Стол, покрытый сукном». Что такого могли там увидеть англичане, способны ли они понять, что мы пережили на парткомах и на разных коврах?..

Вы знаете, они очень хорошо понимают нас. На Западе роль парткомов выполняет общественное мнение. Оно сжирает, съедает человека, говорят англичане. Человек нигде не защищен от судилищ, спросов. Как-то получил факс из Америки – пригласили выступить с лекцией. Я думаю, это проблема: как им объяснить наш мир? Это очень трудно. В то же время, когда писатель в своих произведениях говорит об общечеловеческих проблемах – таких, как семья, жизнь, деньги, смерть, власть это всем интересно и понятно, потому что эти ценности и так называемые вечные вопросы всегда будут волновать человечество.

– Помните ли Вы уфимский период своей жизни?

– Мы переехали в Уфу, когда я пошел в восьмой класс. Сразу почувствовали: уровень другой. Орск – захолустный город, а Черниковск, хотя тоже не Бог весть что, но там жили эвакуированные из Ленинграда, которые приехали во время войны и так и остались здесь. По сути, Черниковск состоял из ленинградцев. А это огромная культура, это уровень во всем. И надо отдать должное маме, которая отправила меня в самую лучшую школу, самый сильный класс. И вот я окончил мужскую школу № 11 (ныне №61), а мои братья Геннадий и Павел учились неподалеку от дома, в школе № 62. В то время там был высокий уровень образования, в отличие от Орска, ученики ориентировались на последующую учебу в вузах. Это заставляло серьезно заниматься.

Уже тогда я был чемпионом Черниковска по шахматам, участвовал в первенстве Башкирии. На трамвае мы ездили играть на турнир в Уфу, мне давали талоны на питание, и на них кормилась куча моих друзей-болельщиков. Город большой, красивый. На крутом берегу реки Белой, помните, домики лепились, как ласточкины гнезда... Зимой на лыжах ходили, летом спускались на плотах по Белой. Бывало, нырнешь под плот и в окошко снизу смотришь сквозь толщу воды. Это было рискованно. Если тебя накроет плотом, может не хватить дыхания, тогда не выплыть...

– Как получилось, что вы, три брата, получили математическое образование?

– Может, повлиял дух времени. Но, скорее всего, хотелось попасть наверняка, чтобы не возвращаться домой. На журфак конкурс был 25 человек на место, на мехмат – 4. И потом, как отличиться в гуманитарной дисциплине, как оценить? Другое дело в математике: решил задачу или не решил. У Геннадия была поразительная тяга к литературе, он писал прекрасные сочинения, стихи, легко решал задачи и играл в шахматы. Он приехал поступать на следующий год после меня (мы погодки с ним). Я ему сказал: поступи на мехмат, а потом перейдешь на филфак. Но он никуда потом не перешел, увлекся всерьез, в тридцать лет защитил докторскую диссертацию. Сейчас брат – один из известных наших математиков, решил несколько проблем математической логики. Хотя он и живет в Москве, во Франции, в Руане, у Геннадия своя школа, свои студенты. Я после окончания МГУ несколько лет проработал математиком и первая книга у меня – это монография по проблемам математики. Павел тоже поступил на мехмат, но, к сожалению, он серьезно заболел, и это не дало ему возможности состояться в жизни.

А еще от уфимского периода у меня осталась любовь к меду и чак-чаку. Мы даже здесь, в Москве, чак-чак делаем, а вот по настоящему меду я скучаю. С годами начинаешь ностальгировать по молодости.

– Что считаете главным в жизни? Счастливы ли Вы?

– Трудно сказать. Я люблю саму жизнь, для меня нет в ней мелочей. Люблю рыбалку, крепкие зимы, ночные звезды. Я счастливый человек: жизнь удалась, признание – хоть и не сразу – пришло. За рубежом вышло более 100 книг, крупные издательства обычно приглашают меня на презентации. Не обделен и наградами. Наряду со значимыми, крупными премиями иногда, случается, награждают и небольшими. Есть обаяние маленьких премий, когда никто тебе не завидует, когда ни у кого из-за этого не будет инсульта. Наше писательское поколение ревнивое, следят друг за другом, как бы не переоценили кого-то.

Если человек любит жизнь и она отвечает ему тем же – это и есть счастье. Счастье пишущего человека – когда он не боится своей индивидуальности, не хочет смешиваться с толпой. Поэтому художник не должен общаться с прессой – она его быстро поглотит. Раз выступит, еще раз, не удержится, начнет беспрерывно вещать и кончится как художник, как Личность. Поэтому я обычно не даю интервью.

– Как Вы думаете, почему именно сейчас, как говорят критики, пришло время Маканина?

– Политическая ангажированность сошла, те, кто шел группой, истощили свои силы. Кто рос и развивался, не опираясь на других, сам по себе – тот остался. Вот я смотрю, какая сейчас талантливая молодежь есть. Пока её не видно. Это как в природе – на определенном отрезке времени и кусты, и деревья, и трава одного роста. А потом кусты неизбежно вырастают в кусты, а деревья становятся деревьями. Есть среди молодых ребята из крепкого желудя, дай Бог, из них вырастут хорошие деревья.

– Владимир Семенович, в Уфе Вас читают, в библиотеках за «Андеграундом...» очереди.

– Да, роман «Андеграунд, или Герой нашего времени» – это совсем новое качество моей прозы. «Андеграунд...» шёл хорошо, его купили издатели Франции, Германии. Но главное роман вышел у нас, и вышел со звоном, с шумом, чего в литературе давно уже не было. Прошел буквально шквал статей. В «Андеграунде...» есть сложные взаимосвязи с «Записками из подполья» Достоевского. И речь в романе идет как бы о духовном подполье. На Западе есть выражение «брежневская зима». Сколько талантливых людей спились, повесились, замерзли, сколько ушли в кочегары, сторожа... В память о них мой роман. Это были прекрасные люди. И они были по-своему счастливы. Они чувствовали свою индивидуальность, не боялись ее проявлять. Но сколько погибло, не сумев выразить себя! Я многих знал.

– Как вы относитесь к Петровичу, которого вы назвали героем нашего времени, к этому неприятному типу?

– У меня драматический дар, не лирический. Фигуры в трагедии не могут быть со знаком минус или плюс. Вот Гамлет – он убил пять или шесть человек. Как к нему относиться?.. Я не хотел бы дружить с Петровичем. Но он помогает увидеть меня таким, каким я мог быть, если бы в определенных ситуациях действовал по-другому. Петрович по-своему счастливый человек, он сильный тип...

– Вы ввели новый термин – «Дороманная литература». Почему, на ваш взгляд, жанр романа в последнее время как бы исчез?

– Роман породил гениального ребенка – кино, которое делает то же самое, но гораздо эффективнее. С момента появления кинороман утратил достоверность, свои родовые черты. Признак романа – это мышление сценами. В этом же суть любого кино. Мышление сценами по своей природе ограничено, оно себя исчерпало. Кто-то гениально заметил, что кино состоит из семи–восьми эпизодов. И все. Поэтому пишущий человек должен вернуться к тем текстам, где «сценного» мышления не было, когда Слово звучало во всей

своей первозданности. Это и есть дороманная литература. Современный человек воспитан на кино. Когда писатель мыслит как режиссер, он от Слова далек. Получается как дерево с одним ярусом веток. Он все время пытается на этот ярус побольше веток впихнуть, а не понимает того, что ветки сами появятся, когда поднимется ствол. На ярусе умещаются четыре ветки, ну пять еще войдет. Шестая-седьмая уже кричат, что они лишние, а он пишет десятую, двенадцатую. Видно уже, что он иссякает, форма его душит. Он не понимает, что форма – дело глубокое, тончайшее, это категория философская. Она может мстить за то, что ты с ней так обходишься, за то. что не поднимаешь ствол. Поэтому пишущий человек должен непременно подпитываться дороманной литературой, чтобы вернуть Слову ту степень силы, где зримость была бы не опосредованная, не вторичная, чтобы человек читал Слово как таковое…

– Синонимом литературы было выражение «изящная словесность». Но язык некоторых современных писателей «обогатился» ненормативной лексикой. Они будто соревнуются, кто гаже изобразит действительность…

Это очень сложный вопрос. Дело в том, что устная и письменная речь отличались. Когда-то, например, нельзя было писать слово «черт». Конечно, французская галантная поэзия и русское «чистое искусство» – это ханжество, потому что целый языковой пласт, мощную энергетику языка обнесли колючей проволокой, многие нормальные слова, которые есть в словаре Даля, загнали в «ГУЛАГ» слов. Но устная и письменная речь должны слиться, от этого никуда не деться. Другое дело, что некоторые выражения коробят, потому что невозможно сразу перепрыгнуть через эпоху. Потому что слово, загнанное за колючую проволоку, – как зек, с которым не хочешь иметь дело. Думаю, в XXI веке многие слова появятся в текстах, и они не будут резать слух. Но когда специально щеголяют этим и когда от этого веет мразью — это антиэстетика не слова, это антиэстетика автора.

– Ваша повесть о публичном доме – это дань конъюнктуре? И откуда такое знание предмета? («Удачный рассказ о любви», опубликован в журнале «Знамя», № 5, 2000 г.)

– Я встретил женщину, которая поставляет девочек. В Москве знают это место. Так вот, угадай, кем она была? Цензором. Она цензуровала мои повести в Главлите. Меня так потрясла эта перемена, и я с ней разговорился. Представь себе: она и там следит за порядком, она оберегает девочек, не позволяет хамства, выталкивает пьяниц. Превратившись из цензора в бандершу, она не изменилась по сути. Я был ошеломлен этой метаморфозой. Даже не сразу понял, что это сюжет. И я написал эту вещь. Конечно, я сделал любовь, добавил жертвенности. Там есть немножко такой фон... Я не мог описывать стерильно... Немного над либералами поиздевался, которые так рвались в бой и выглядели сильными, а сейчас видно, что за ними ничего не стоит... Эта вещь блистательна, она вызвала неимоверный восторг. Да нет там знания предмета: лица, диалоги выдуманы. Меня там нет и в помине...

– Вы человек верующий?

– В общем, да. Это не набожность. Мне не нужны ритуалы, атрибуты, и для контакта с Богом не нужны посредники. Хорошо помню, когда после аварии лежал покалеченный, я обращался к Всевышнему и как будто слышал жалобную-жалобную песню. Есть к чему прислониться...

– Вы человек сентиментальный?

—  Я не чувствителен, но высокое, духовное в жизни меня трогает, задевает чувства. Душа будто обмыливается. Это приятно...

– Может ли писатель-реалист создать настоящее творение о проблемах России, сидя за столом где-нибудь в замке или шале?

– Думаю, нет. У русского писателя, подолгу живущего за границей, язык становится дряблым, он как 6ы остывает. Когда ты перестаешь слышать родную речь такой, как она звучит в метро, когда ты не растворен в языке, он становится сухим, пропадает понимание. Язык испытывает голод, потому что он сам по себе организм живой, самодвижущийся.

– Как бы Вы оценили нынешнюю ситуацию в России, выражаясь языком шахматиста? Вы ведь были чемпионом Черниковска по шахматам.

– Игра черными, но крепкая.

– Вас причислили к русской классике XX века и, наверно, Вам видно, чем прорастет Россия в век XXI...

– Мне трудно судить об этом. Конец века – вещь очень сложная. Чувствуется какой-то дефицит энергии, ощущается полный штиль. На самом же деле надвигается волна энергетического взрыва в XXI веке. Каждое начало века в России взрывается новой энергией. Когда-то был Петр, потом Пушкин, в начале XX века был русский авангард. Сейчас явный штиль. Так было и в XIX веке, в чеховское время, когда паруса опали, началась какая-то тягомотина. И потом невероятный взрыв. Все это за счет неравномерного развития России, которое, как известно, идет рывками.

Но у меня сложилось ощущение, что придет новое поколение, и это даст России внутренний рост. Не внешний – не надо будет присоединять Грузию, Армению и т. д. Донорство России ни к чему. России надо заняться собственным внутренним миром и быстро развиваться самой. И как только придут те, кому сейчас по двадцать, я надеюсь, что это будет взрыв внутреннего роста в духе XIX века. В противном случае будет отставание, хроническое отставание России. У нас есть интеллект Москвы и Питера, плюс Урал и Сибирь – и полный вперед. Важен именно внутренний рост технологий, мышления. И духовный рост...


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Вчера в БГПУ им. М. Акмуллы прошел вечер памяти Дмитрия Масленникова ДБ
Ректор.jpg
Ректор Р. М. Асадуллин
Артю.jpg
Света.jpg
еще2.jpg
садоков и санникова.jpg
еще3.jpg


радио.jpg

В начале была первая информационная революция. Она разгорелась из искры слова и охватила племена и народы. Это было время, когда из кипящей лавы протоязыка отливались чеканные формы древних наречий. Вторая информреволюция, по мнению ученых, связана с распространением чтения и письма, третья – с вступлением в «Галактику Гуттенберга». Наконец, с развитием кинематографа, звукозаписи, телефонной и радиосвязи начался новый этап в истории человечества.

В десятую годовщину Великого Октября – 7 ноября 1927 года – жители разных уголков Башкирии стали свидетелями докатившейся до республики мощной волны четвертой информационной революции: из репродукторов, установленных на площадях, в клубах и библиотеках, впервые на башкирском и русском языках прозвучали слова: «Алло-алло! Говорит Уфа!»…

Наталия Санникова



хамитов.JPG

Рустэм Хамитов обратился с ежегодным Посланием Государственному Собранию – Курултаю Башкортостана

В этом году позитивные тренды продолжились. За 10 месяцев индекс промышленного производства составил 102,3 процента. Доходы консолидированного бюджета достигли 160 млрд рублей. Поступления по налогу на прибыль выросли более чем на 14 процентов – до 40 млрд рублей. Почти на два процента прибавил оборот розничной торговли. Средняя заработная плата увеличилась на 6,3 процента – до 29,3 тысячи рублей. Отмечается миграционный прирост населения. Снизилась смертность по многим заболеваниям. Впервые преодолён рубеж ожидаемой продолжительности жизни в 71 год.


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.