Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

рами гарипов.jpg Рами Гарипов
123. Ким Федоров.jpg Ким Фёдоров
Крюкова1.jpg Елена Крюкова
фото Татьяна Шишкина.jpgТатьяна Шишкина
Артём Колодин.jpg Артём Колодин
лязин.jpgВиктор Лязин
Ямалетдинов.jpg Маулит Ямалетдин
Хрулев.jpg Виктор Хрулёв



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
3.jpg
3.jpg
Прорыв. Офорт (1989)
Прорыв. Офорт (1989) Игорь Тонконогий
Время надежд.jpg
Время надежд.jpg
1_DSC_3487А.jpg

Публикации

Екатерина Варкан – исполнительный директор Новой Пушкинской премии, член Союза кинематографистов России (Гильдия киноведов и кинокритиков), член Русского ПЕН-центра. Работала на радиостанции «Маяк», в «Независимой газете». Автор книги «Свидетель судеб роковых…»

Кумбинация. Документально-фантастическая повесть

№ 2 (219), Февраль, 2017

 

Родственникам

 

 

…я вам вдруг всем на всё отвечу…

Вероятно, Пушкин

 

 

Не всякий раз такое случается в Петербурге: весной сразу ударило лето. В конце апреля сумрак развеялся вдруг, и уже стояли настоящие жары. Правда, в первых числах мая по злобной привычке выпал снег. Чуть прикрыл расцветшую было грязь. Но не продержался и полутора дней. Быстро утек, и уже опять свежий весенний зной наполнил город. Бесконечная вода засверкала молодой возрождённой силой, переливая себя солнцу, свободно ударяя в камень набережных и весело пробуя новую силу. Не очень деловые горожане перемещались на взморье и на острова.

В тот год волею съехались, как-то сошлись в Петербурге хорошие знакомые, не часто жившие рядом. Тысячаискуссник Оленин. Вечно опальный Мицкевич. Пушкин, всюду читавший «Бориса Годунова». Князь Вяземский, усердно его везде слушавший. Молодой князь Владимир Одоевский уже держал в Петербурге свой маленький салун. Отбывал в столице последние праздные дни Грибоедов. Прославленный теперь ещё и Туркманчайским миром, он успел получить благосклонность императора и вовсе непрошенное положение полномочного министра в Персии. Все они, пользуясь молодостью, красотой и свободой, встретили радостно природную аномалию и наслаждались собственным обществом. Боратынский вот только по-прежнему помещался в Москве. Крылов – у окна в Публичной библиотеке, Жуковский – в детской в Зимнем дворце, барон Дельвиг на домашнем диване. Шёл 1828 год. Месяц май отсчитывал последние дни.

И в один из них все названные господа явились к Чёрной Речке со своими людьми, а те с корзинками, наполненными вином и провиантом, чтоб учинить пикник.

Предместное болото обратилось в луг и, завоеванное солнцем, отважно зеленело лужайкой. Из каждой кочки уже торчали первые жёлтые цветки. Кузнечики ещё не стрекотали в траве. Но уже горел костерок, бренчала гитара.

Провиант умело раскладывался людьми на полянке. И, хотя проталины почти подсохли под напором жаркого воздуха, удалось найти крутящийся промеж корней ледяной ручеек, куда и отправились прохладиться бутылки. На лужайке разбросали холстину, прикрыв её небрежно цветастыми шалями.

Компания случилась чисто мужская, почему, припоминая анекдоты, не очень приличные в основном, никто не стеснялся. Не сходила с веселого языка только сделанная ими же поездка в Кронштадт, где насчитывалось с полсотни питейных и более десятка заведений другого, не менее любезного господам свойства. Так именно и развлекала себя продвинутая петербургская публика, которую и в те годы смело можно было звать либеральным литературным сообществом.

Эти либералисты, поначалу перебрав близких дамочек и одарив их всеми ведомыми недостатками, по обычаю разговор степенно своротили на изящную словесность и другие беспокойные предметы.

– Адам, – предложил вдруг Пушкин, отмахивая тросточкой налетевшего майского жука, – а давай переоденемся? Я сделаюсь тобою, а ты мною?

Мицкевич не то чтоб удивился – от Пушкина можно было ждать всяких предложений, но всё ж полюбопытствовал:

– Для чего же?

– Хочу узнать, что у поляков в голове… Я придумал гетманов писать… Полагаю, если понять поляка, Мазепа выйдет отменный…

– Александр, переодет-са, она, конечна, можна, – Мицкевич всегда подчеркивал свой акцент, – но ведь чужой голова к себе не пре-ставит…

– Это верно, но получился бы милый маскерад…

– А вот если б произвести такую кумбинацию… – начал уже князь Одоевский, которого всегда беспокоили неизведанные науки, – для нашего будущего…

Все здесь были известные мистики, но особливо самый молодой князь Владимир. Философическое понятие трансцендентности было ему хорошо знакомо с ранней юности, но его он не всегда примерял лишь к душевным метаморфозам, желая полагаться на практические во всем опыты. Князь увлекался фантастическими историями, которые сам и сочинял в изрядных количествах. Магнетические его фантазии были хорошо известны и порой вызывали дружеское подтрунивание Пушкина и Вяземского, которые жили, конечно, реальной жизнью. Хотя, впрочем, также умели поупражнять собственную психику. Князя же Владимира всегда интересовали удивительные штуки. К примеру, в каком положении будет находиться род человеческий через сотню-другую лет? И вообще – какими сделаются тогда нравы, образ жизни? Или даже так – какую форму получат сильнейшие чувства человека: честолюбие, любознательность, любовь? И тут, конечно, без магнетизма было дела не решить. Как и без других важных научений. И юный князь что ни день предпринимал всяческие способы познания. Он придумывал то сомнамбулические состояния, то химерические кумбинации, то искал тайные ключи, чтоб немедля что-нибудь ими отомкнуть. Фантазировал он и другие важные способы, годные для таких хороших случаев.

– Володя… Ну, уж нельзя всё это и слушать… Ты, прям будто академик наш в чепце княгиня Авдотьюшка[1] – с опытами умозрительного сновидения… – выступил всегда циничный Вяземский, – Будущее… Эка, князь, куда хватил… Какой ты однако любознательный… Что там в будущем произойдет? Что? А я тебе поведаю. Вот буквально что днями ещё… собирались мы все вместе за границу отправиться… в своё светлое будущее… и опять не попали. Всё в прошлом торчим… А какой бы вышел отменный литературный чёс… Стали бы там жирафами показываться. Вся Европа б закачалась… Я ведь и старичка Крылова уж подговорил – для солидности предприятия. И скрягу Полевого[2] – для денег.

– И что ж? – непременно захохотал Пушкин. –

Гербовые заботы

Схватили за полы меня,

И на Неве, хоть нет охоты,

Прикованным остался я.

– Вот-вот, – поддакнул Вяземский, – Всё ж ведь придумали. Кроме господа бога императора-батюшки, который только и занят тем, чтоб мешать нам жить. Грибоедова сразу – туда, Мицкевича – сюда, а Пушкин вообще невыездной, – Вяземский, вздохнув, отмахнулся, – Вот тебе и всё наше будущее я живописал, любезный князь… наше честолюбие, любознательность, любовь…

Тем временем прибыли люди, присланные от Дюме[3], и привезли в ведрах залитое белым вином мясо. И пока они пытались пристраивать к огню жаровни, отважный Вяземский отделился от гурьбы и отправился освежиться в купальне. По своему обыкновению князь Пётр купался от ранней весны до поздней осени. Соскучившаяся подо льдом вода быстро прогревалась, наполняясь светом и теплом. На заливе ещё плавали айсберги, но вдоль маленьких пригородных речек снег быстро истёк, притопленный солнцем. Мицкевич последовал поглядеть русское диво.

Пушкин, любивший воду не менее Вяземского, отчего-то не пошёл её покорять. Они с Грибоедовым, как терпящие лошадей с трудом немалым, вдруг лихо вспрыгнули в седла и пустили по-над ручьем. В лесу пахло старой листвой и новой свежестью, а в низинах несобранными ещё по осени грибами. В ложбину шли тихо и осторожно. На дне овражка задержалась талая вода, и лошадки приостановились омочить в ней копытца. Они потянули морды и, нервно переглядываясь, разумно шевелили ушами, прислушиваясь к вдруг наполнявшему лес чудному гомону – «птичьему» языку, на котором сообщается всякая живая тварь. Отчего-то стемнело. Мрак зашептался с верхушками осин.

Ручеек тем временем полз вверх, и лошадки, разом мотнув головами, смиренно пошли по нему. Камни в воде сделались выпуклы и прозрачны, будто бы увеличились большой линзой. Тонкие лошадиные ножки, поскальзывая копытцами, перебирали их, как чётки.

Со взгорка, куда вскоре выбрались, просматривались несколько деревянных изб, чему товарищи нимало удивились, потому как доселе не помнили именно таких строений в этих местах. Хотя всё могло случиться с воображением. Тем более и солнце палило, выжигая в глазах цветные узоры. Из оранжевых кругов, в которых помещались избушки, выплыл старичок в длинной клетчатой рубахе и широкополой соломенной шляпе.

– Здрасте, господа хорошие. Устали чуток? Давайте-ка лошадок приму, пока пройдетесь-разомнетесь.

Друзья прыгнули на землю, бросив поводья в услужливые руки. Дед повел животных к большому сараю, напоминающему конюшню.

– Здоро́во, мужики! Вы откуда? – из-за дома явился молодой парень. Выглядел он как-то странно – широченные портки его с пряжками, ремешками, веревочками и шнурочками не доставали и колена.

– С Чёрной Речки.

Не поняв шутку, парень всё же засмеялся.

– Щас в Москву еду. Могу подбросить.

– Спасибо.

– Вон там за домом моя тачка. Подтягивайтесь. Я, кстати, Ванька.

Он добро протянул руку. Они пожали и назвали свои имена. Которые были одинаковы и по отчеству тоже. Ванька подумал, что, пожалуй, можно и запутаться. Хотя по внешности приятели, конечно, сильно разнились.

– Заплутали, видать, – снова явился дед, – Повезёшь, что ль, господ в город? Езжайте с богом. А я лошадкам вашим овса задам.

Парень тем временем прикидывал, что господа с Чёрной Речки выглядят тоже как-то странно. Хотя сейчас вошло в моду иметь костюм для выездки по старой выкройке. Он быстро усвоил и многие другие причудливые манеры скоро меняющегося времени. Дед его, что обещал задать овса, держал в собственности маленькую конюшню, где устраивал развлечения по старинному обычаю. Печки, санки, вёдра-коромысла, телеги – всё пошло в должный ход. Любителей становилось всё больше. В Рождество, на Масленицу, Троицу и особенно в Иванов день было здесь не протолкнуться. Все с размаху ныряли в ледяные проруби, спускали с горки горящие колеса, прыгали через костры. А особо романтические натуры запускали венки в речку в надежде, что суженые-ряженые, схоронившиеся на другом берегу, радостно выхватят прям из воды такое счастье. Словом, бизнес понемногу шёл.

Парень по случаю навещал деда, как и сейчас, заскочил на часок, поэтому ничуть не удивило его явление невиданных ранее господ. Он принял их за новых дедовских клиентов.

– Ребят, – снова бросил он, – всё же будем поспешать. Между пробками надо ловко просочиться.

– Если пробка хорошая, ни капли не пройдет, – со знанием ответили ребята.

Парню понравились два этих странных персонажа, один из которых имел стильные старомодные очки, маленькие и круглые, а другой – пышные пушкинские бакенбарды.

За домом ребята увидели удивительный ни на что не похожий агрегат. Цвет его был ярко-красный.

– Что это? – озадачился Пушкин.

– Тачка. Ты ж сам слышал. Но вот – где мы? – откликнулся Грибоедов.

– А что, махнём, Сашка, в Москву? В Москве Боратынский, к нему заедем. Ха-ха! Зададим ему хотя интригу. Он будет неприятно удивлен, – Пушкин, предвкушая приключение, сверкнул на солнце зубами.

– О чём ты только думаешь? – Боратынский… Как мы в Москву попали, вот что?

– Какая разница? Москва? – Эс-Пэ-Бург? Если оказия… Давай на тачке прокатимся? А? – он умильно по-детски заглянул в глаза товарищу.

Легкомысленность Пушкина вдохновляла. И они всё же вышли на дорогу, которая тоже была непривычна для глаза. Неведомый им мутно-серый асфальт отливал на солнце, отражая небо. Будто подтаявший на Неве ледок. Пушкин на нём осторожно попрыгал.

– Прям ледяная дорожка. Только крепкая. Даже не хрустит. Они, что, здесь реки замораживают и ездят по ним?.. Оригинально. Но какой теперь лёд?.. Весна.

– Осторожно. Вдруг всё ж провалится, – Грибоедов потрогал асфальт рукой, – Теплый. Странно.

К ним уже шёл парень, крутя на пальце связку ключей.

– Ну, что? Надумали? Стартуем? Поехала-поехали. Потом попутки не доловитесь, – он открыл заднюю дверь, – Пажалте.

Сели.

– Слушай, какой удобный тарантас, – прошептал Пушкин и похлопал по мягкому сиденью.

– Ты заметил, как он удивительно одет? – зашептал в ответ наблюдательный Грибоедов.

– Подумаешь, – дезабилье… Женщин-то всё одно рядом не видать.

– Но ведь мы в Москву следуем.

Раздался ужасный визг, и они со страхом вжались в спинки. Тачка, казалось, взлетела. Стало понятно, зачем всё такое мягкое. За тёмным окном закрутилось и замелькало. Пушкин прижался к стеклу.

– Открыть окошко? – парень обернулся, и стекло само опустилось вниз. Пушкин отпрянул.

– Дороги у вас хорошие… Прям зеркало.

– Шутите? Одни колдоёбины, – машина в подтверждение подпрыгнула.

– Значит, на Руси-матушке ничего не меняется, – резюмировал Грибоедов.

Пушкин высунул голову из машины. Ветер бил в лицо, развивая волосы. Хотелось кричать и смеяться. Он высунулся почти по пояс и махал руками пролетавшим мимо берёзам.

– И дураки, вижу, на месте тож, – примолвил Грибоедов, наблюдая Пушкина, – Теперь я спокоен.

Ванька ухмыльнулся, и вдруг из всех углов ударила страшная какофония, которой парень принялся подвывать бессвязно, но восторженно, подёргивая в такт головой. Музыкальные уши Грибоедова закладывало.

– Клёво, да? Я сам тащусь. Только тачку новую взял. Клёво?

– Клёво…

– Щас мы их всех сделаем! – парень дернул какую-то ручку и смачно вжал ногу в пол. Это отчаянное движение было видно даже через его спину. И они со скрежетом обогнали огромную чёрную бандуру. Грибоедов приметил, что в ней, так же, как их Ванька, держа перед собой креплёное на рычаге колесо, похожее на маленький штурвал, сидела девушка. Она отняла руку от своей баранки и покрутила у виска. Ванька скорчил ей рожу:

– Пошла ты…

Кругом тачки разных цветов и размеров, то обгоняли, то отставали от их красного красавца. Машин становилось всё больше. Наконец, все они превратились в единый поток и пошли ровно, но медленно. Вдоль дороги тоже происходили невероятные преображения – лес закончился, но выросли огромные, в большинстве серые и страшные строения.

– Это что, Москва? – Пушкин опасливо озирался.

– Что-то мы Москвы не узнаём… – громко поддержал его Грибоедов.

– Да мы и сами не узнаём! – весело откликнулся Ванька, – Вот только днями ещё проезжал, этой дуры и в помине не было, – он указал на подъёмный кран, который напомнил Грибоедову скелет древнего ящера, что он как-то наблюдал то ли в кунсткамере, то ли в университетском зоологическом музее совсем ещё в детстве, до пожара 1812 года. Только вот эти новые останки были совсем фантастических размеров: – Назад поедете когда, дура такая стоять будет – до самого неба. Это, братцы, не у вас на Чёрной Речке…

– Пожалуй… – Грибоедов ему поверил – он никогда особо не следил за биологией и развитием естественных наук.

– Ребята, я дальше в центр, а вам вообще куда?

Они переглянулись. Шутить, что к Боратынскому, было неуместно.

– Понимаешь, Вань, какое дело… Мы же говорили, мы не совсем из Москвы…

– Ну, и отлично! – парень не унывал, – Если негде остановиться, у меня квартирка в центре, как раз только жильцы съехали. Могу предложить в наём.

– Пожалуй…

– Так сразу её и поглядим?.. Попёрло вам, братцы. Да и мне – к слову сказать, если сговоримся…

Тем временем они пробирались по переулкам, плотно загромождённым уже привычными тачками. По тротуарам двигались люди. Мужчины по улицам ходили в трусах или очень странных широких портках. Дамочки тоже были почти все в исподнем, а иные в подобии юбочек, но если то были юбки, у них не было никакой длины. Впечатлительный Пушкин припечатался к стеклу губами.

– Козлы! Наставили своего барахла! Встать негде! – ругался Ванька, – Выходите пока, я припаркуюсь.

Вылезли в лысом дворике, который, окружённый домами, выглядел колодцем. Дома кругом его были разными и не шли друг другу.

– Да-а-а… – протянул Пушкин, оглядываясь, – Что за местность?

– Это Москва, Пушкин…  – напомнил ему Грибоедов. И пока он сам неуверенно озирался, подняв голову, Пушкин уже крался за двумя красавицами, что, безразлично болтая, прошли мимо даже уже почти и вовсе без белья. Грибоедов вовремя вернул его и крепко теперь держал за руку. Пушкин дёргался и вертел головой так, что вот она сей час оторвётся. Глаза его не вмещали виденного. К счастью, рядом уже балагурил Ванька.

– Ну, что, пойдём до хаты. Отличное местечко, Тверской бульвар через дворик. Вам понравится. Дедова квартирка… ну, вы его видели… Пока он в деревне тусуется, что ж добру-то без пользы пропадать… Пропадать – так с пользой… Я либерал. В делах привычек постояльцев… – добавил он, наблюдая Пушкина.

То, что либерал, было приятно. Место же им ничего не говорило за Тверской бульвар, что был неподалёку, но занятно было слышать знакомые слова.

Поднялись по кривенькой лестничке со старыми погрызенными временем ступеньками. Толкнули огромную неповоротливую дверь, за которой оказалась очень маленькая квартирка о двух комнатах всего и крошечной кухонькой, втиснувшейся между.

– Весьма скромненькое жильё, – прошептал Пушкин.

– Как ты стал разборчив, – тихо заметил ему Грибоедов, – По-всякому живали, – он уже приметил в углу комнатки облупленный ящичек, напоминающий фортепьяно, прошёл к нему, открыл крышку и коснулся желтой клавиши. Клавиша радостно отозвалась: – Очень мило. Сколько мы вам должны?

– Пятьсот баксов в неделю.

– Сколько-сколько?! – Пушкин выпучил глаза, хотя цифра эта ему ни о чём не говорила.

– Побойтесь бога, господа, лучшего ничего не найдёте.

– Да-да… – мягко начал Грибоедов издалека. – Не найдём. Но у нас некоторая проблема…

– Наличных что ль нет? Так снимете после в банке. Но всё же хотелось бы залог…

– Что он говорит? – Пушкин дёргал Грибоедова за рукав.

– Отстань… Так мы и сделаем – после… Так в залог – что?

– Вот я бы у него взял, – Ванька тыкнул в пушкинскую руку, – вот это колечко, – он указал на перстень с изумрудом[4].

Пушкин спрятал руку в карман.

– Нет! Мы расплатимся, – и вынул золотые десять рублей, – Вот.

Ванька вцепился в монету.

– Ого-го! Минутку… – он достал какую-то квадратную чёрную штучку, приложил её к уху и, плюя слюной, докладывал:

– Девятнадцатый век, состояние отменное, только из-под станка… Что значит, не может быть?..

– С кем он говорит? – зашептал Пушкин.

– Думаю, с Господом Богом… – возвёл глаза к потолку Грибоедов.

– Иди ты... – присвистнул Пушкин.

Ванька вдохновенно продолжал:

– Сам посмотришь… Так, сколько, если?.. Да ты чё? Щас буду… Да, говорю, как новенькая…

– Конечно, новенькая. Вчера только у Плетнёва[5] отнял в неравном бою… – Пушкин набычился, упёршись кулачками в карманы.

– Ребят, за такую вещицу, я вам сам ещё аванс оставлю. Ну, то да сё, купите себе хотя мороженого. Вот, – он отсчитал и положил на тумбочку несколько бумажек, – В счёт тех, когда тисну золотой. И… я бы посоветовал… одежда у вас странноватая… Для выездки она, конечно, супер. Стильная… Я такую даже и не видел…

– Девятнадцатый век… – гордо вставил Пушкин.

– Верю-верю… Сейчас не об этом. Вот… – Ванька открыл шкафчик, – Тут мои какие-то обноски. Джинсы, шорты. Подберите что-нибудь для похода в банк. У нас в банк и в шортах пускают, кстати. Был бы щёт… – он захихикал.

– Премного благодарны… – Грибоедов поклонился.

– Ваши покорнейшие слуги… – добавил Пушкин. Он начал снова забавляться.

– Да, ещё. Ну, пианино – от бабушки, обломки утраченной интеллигентности. Так сказать. Вот, телевизор, – он нажал на кнопку на чёрной коробочке, и из большого ящика в углу выскочил мужик, он что-то говорил, потом загорелся дом, потом заиграла музыка... Пушкин отпрянул. Ванька снова щёлкнул, и картинка потухла: – Компьютер – вот. Новый, сам ещё не разобрался. Но в них всё одинаково. Вот тут в ящике инструкция. Интернет подключен, – он вышел в коридор, – Удобства, – толкнул дверь, – Унитаз. Ванны нет, извиняйте, только душ. Но ванны сейчас и не в моде. На кухне чайник. Электрический. Ха-ха. Ну, разберётесь сами. Побежал. Надо успеть ещё с вашими делами, – ценная монетка жгла карман. – Да! Вот мой телефончик, – он накарябал циферки на бумажке, – Аппарат на кухне. О! Ключи… Чуть не забыл. Вот, получите. Ну, пока, до завтра.

Грибоедов закрыл дверь и, вернувшись, увидел Пушкина, уже залезающего в шорты. Выглядел тот уморительно. Из штанин торчали волосатые ножки. Грибоедов прыснул.

– Это шорты, Пушкин. От английского слова – шорт, короткий. Тебе, если честно, не пристало. Снимай. Не позорься.

– Но все же так ходят…

– А тебя вот обязательно арестуют, вот увидишь. Ты не умеешь это носить. Предлагаю осваивать всё не радикально, станем понемногу привыкать. А вот, что такое джинсы? Любопытно было бы узнать… Не те ли это простецкие портки, что поднашивают матросы? Ох, чую, опростимся…

Пушкин не слушал, он примеривался к вещам. Грибоедов взял с тумбочки купюры и прочёл:

– Билет банка России. Интересно, на сколько спектаклей этот билет? – затем он повертел перед глазами бумажкой с написанными Ванькой цифрами, – Телефончик… Что такое телефончик? Может, счёт в банке? Как думаешь? А?

– Ага… В Амстердамском банке, скажи ещё. Там и денежки наши лежат, что ты только снять обещался, – Держать счёт в Амстердамском банке им было, конечно, не по средствам, – Да, ладно, потом всё разведаем, – Пушкин смотрелся в зеркало, примеряя красную шёлковую рубашку. Она ему нравилась. Он вспомнил себя в Михайловском[6], где любил пугать своим крестьянским видом местных – непуганых бар.

Грибоедов выглянул в окно. На доме напротив, прям на крыше, была закреплена длинная чёрная стена. По ней бежали, подпрыгивая, какие-то значки. Он поправил очки и вгляделся. Буковки и цифры быстро скакали по чёрному полю. Он попытался соединить их в единый смысл, и сложилась удивительная картина. А именно: температура воздуха… атмосферное давление… Это было не очень понятно, но занимательно. Далее же шли число, месяц и…. год… Он сглотнул. Увиденное превосходило всякое невероятие.

– Ну, я почти готов! – Услышал он сквозь обморок. – Как тебе?

Грибоедов обернулся. Пушкин, что от него можно было ожидать, выбрал себе рубашку с пальмами, которые до того видел у князя Юсупова в зимнем саду в кадках да на гравюрах в книжках, только эти пальмы были не зелёными, как полагалось, а жёлтыми, красными и синими, и закрепил резиночкой волосы в хвостик.

– Клёво, – обречённо выдохнул Грибоедов.

– Вот все наши похохочут, когда расскажем наше приключение, – Пушкин был доволен собой.

– Какие наши?.. Где девятнадцатый век?.. Саша, в какую… мы попали… – он кивнул на улицу.

Пушкин не падал духом, но, приметив бледное лицо Грибоедова, выглянул в окошко… Он быстро сложил в уме буквы и цифры…

– А ты заметил, у них иное правописание?.. – вовремя Пушкин умел пошутить.

– Да-а… Наши бы нимало изумились… Особливо князь Владимир… Это история прям сразу для него… Дай-ка сигарку, в горле что-то пересохло…

– Не захватил… – Пушкин похлопал по пустым карманам.

– Надо бы купить… – почти с отчаянием заметил Грибоедов, – Что ж, пойдём, что ли знакомиться с Москвой…

Прямо во дворе, и это оказалось очень удачным, располагалась антикварная лавка. Решено было зайти и прицениться к золотому пушкинскому империалу. Такой монеты в витрине не оказалось. Подозвав антиквара, Грибоедов справился о нужной вещи по-французски, чем изумил Пушкина. Антиквар по-французски не говорил и извинился.

– А по-английски? – спросил Грибоедов по-английски.

– Кто ж у нас теперь по-английски не говорит? – весело отозвался тот, – Мы грамотные люди.

Они живо обсудили проблему. Тут ничего не понимал Пушкин, а только недовольно морщил лоб. Грибоедов тем временем уяснил, что их золотого действительно не было в наличии, но антиквар быстро указал в раритеты, что могли бы находиться в том же ценовом порядке. Нулей было много, но непонятным оставалось их значение, потому что им неизвестна была цена этого мира вообще.

– А для чего, скажи, ты говорил не по-русски? – полюбопытствовал Пушкин, когда вышли.

– Чтоб избежать ненужных вопросов. Посмотри на нас, мы ни чорта не понимаем в этой жизни. Прикинуться иностранцами – самое умное дело. Чё-то, вишь, не поняли там, здесь – не знали… Кругом не виноваты…

– Разумно… Сашка, ты настоящий шпион.

– У них, я понял, в обществе принятый язык – английский, – пояснил спокойно Грибоедов.

– Грустно. Полагаю, однако, это не самое большое моё разочарование, – Пушкин не знал разговорного английского вовсе.

– Вот-вот. А мы с Бестужевым тебе всегда говорили, учи английский, Пушкин. А то помрёшь, а своего Байрона с оригинала не поймёшь.

Тот насупился.

– Я Шекспира хотел…

– Да хоть бы и Шекспира… Шекспира будет, конечно, завидней…

Пушкин совсем расстроился. Что он не понимал по-английски, означало для него – вся инициатива полностью переходила в руки Грибоедову, а он не любил идти вслед. Оставалась, однако, надежда, что люди в городе всё ж знали по-русски. Знал же их Ванька этот язык.

Проулок вывел товарищей на бульвар, который, вероятно, и назывался Тверским.

– Я ничего не узнаю, – удивленный Пушкин озирал аллеи и лавочки.

– А я узнаю. Гляди, «Пушкин», – они стояли у знаменитого кафе, модного в московском бомонде, – Вишь, Пушкин, ты нынче уж целый ресторант. Надеюсь, у тебя приличное меню? Вот разживёмся если деньгами, станем к тебе завтракать ходить… или обедать… благо недалеко.

– Или вовсе заказывать домой… – принялся фантазировать Пушкин.

– Может, у них так не принято…

– Так примем.

Вздохнули. При воспоминании о невероятии обстоятельств, вдохновение притухало. К тому же неузнаваемыми по-прежнему оставались даже те домишки, что вроде были когда-то знакомы. Будто долгая и бурная  жизнь их страшно деформировала. Во всем виделся разлад и эклектика, и, в первую очередь, в их собственных душах – смятение. Вышли на угол широкой улицы. По всему это была та, что в их время звалась Тверской.

– Ой, гляди, гляди! Вон там! Зинкин дом! – Пушкин указывал на дом напротив, где обитала со своим салоном княгиня Зинаида Волконская[7], – Я его узнал! Я узнал его!

– Да? А написано, что Елисеевский. Ни Белосельский, ни Белозерский и даже ни Волконский, заметь! – Грибоедов задрал голову и прочёл на вывеске: – улица Тверская. Похоже, дом – действительно Зинкин. А вот как на ту сторону перебраться, любопытно? – Машины мчались отовсюду. Стоял страшный шум.

– Надо проследить за людьми, идут же они куда-то, – предположил разумный Пушкин.

Люди спускались вниз. В пещерном полумраке громоздились маленькие прозрачные магазинчики. Они горели изнутри, как волшебные фонарики. Между книжками, цветами и игрушками помещались товары совершенно им неведомые, более того, назначение многих даже трудно было угадать. А в одном волшебном фонарике нарочито красовалось… женское белье. Новое женское белье, хотя и имело различия с тем, о котором они имели хорошие сведения, было вполне узнаваемо. Пушкин лишился дара речи. Молча, он только тыкал пальцем. Продавщица, ничуть не смутившись, подала указанное. Он аккуратно поместил в ладонях плотные поролоновые чашечки. Девушка принялась его уговаривать, расхваливая товар.

– Очаровательный подарок. Прекрасный вкус. Позвольте, чтоб не было недоразумения, у вас какой размер? В смысле… у вашей подруги?

Пушкин только мычал что-то нескладное и мотал головой, как немой. Конфуз был полный. Грибоедов покрутил этикетку и заговорил по-английски, но по растерянному выражению девушкиного лица заметил, что та не понимает. Переходить на чистый русский в этих обстоятельствах было немыслимо. Поэтому он на ломаном произнес:

– Праститэ… мой друг… плохо чуствават… – и повернувшись к Пушкину, по-французски прикрикнул: – Пушкин, не позорь меня… немедля… отдай бюстгальтер обратно в лавку… – Пушкин мычал. Наконец, Грибоедов вырвал из рук приятеля интимный предмет, бросил его девушке в окошко и потянул Пушкина прочь, примолвив: – Прям девятнадцатый век какой-то…

Продавщица поняла, что ребята и вправду не в себе.

– Да-а-а, Пушкин… – Грибоедов меж тем сумел разглядеть стоимость вещицы на привязанной к ней бумажке. Оттуда же он узнал, как она называется: – Исходя из цены, девушки и здесь недёшевы… скажу я тебе…

– Но доступны!.. – Пушкин снова оживал, – А давай, к ним приставать?

– Постой, мы ж не знаем, как это всё у них происходит…

– Уверяю тебя, всё это у них происходит точно так же.

– Да, не это, – Грибоедов сам уже смеялся, заражаясь пушкинским энтузиазмом, – Ты же не понимаешь обычая общения… Вот при дворе персидского шаха…

– Слава богу, мы в России… Сашка! Где шах? Где Персия? Это ж Москва! И свобода… – и тихо добавил, погрозив пальцем, – И нас здесь, заметь, никто не знает.

– Полагаю, что только – пока…

Грибоедов всё более проникался заразительными пушкинскими идеями. А тот уже ловко ущипнул пробегавшую девицу за попку. Девица отшатнулась и выкрикнула вполне ласково:

– Дурак!

– Вот, видишь…

– Загремишь в участок, вижу.

Пушкин, не слушая наскучивших нравоучений, по-кошачьи крался уже за следующей девичьей парочкой. Те со смехом шарахнулись от него по лестнице вверх.

– А что? – Пушкин также устремился к свету, – Мне, Сашка, у них здесь определённо нравится!

– Тебе и там неплохо было. Шалун! – Грибоедов поплёлся следом.

Наверху, на площади, прямо в самом центре небольшого скверика стоял бронзовый человек, заложив руку за борт сюртука.

– Пушкин, – прочел Пушкин на бронзовой табличке, – Ха-ха! Сашка! Глянь! Это ж Пушкин. Это ж… выходит, я…

– Не похож…

– Похож…

– Не похож… Совершенно… У тебя сроду не бывало такой умной физиономии. Ты смешливый. Брови насупил. Чего бы вдруг?

Пушкин обежал памятник дважды. Когда речь шла о славе, всякие девушки забывались мигом.

– Пожалуй, и впрямь… перебрал… портретно… – он чуть пригорюнился собственной значимости, – Да, и кто ж нас знает, какими мы станем после жизни? Ну, Сашка! Пушкин же, Пушкин в центре Москвы стоит, как живой, представляешь? Как я их всех сделал! А?

– В этом смысле – молодец! И я тебя поздравляю! – Грибоедов искренне обнял Пушкина.

За обронзовевшим Пушкиным маячили зонтики «Тур-пиво», из чего было ясно, что этот напиток там должны подавать. Пиво пить было, конечно, дурновкусием, но иного выбора не предоставлялось.

Радостный Пушкин попытался было заговорить с подбежавшей за заказом девушкой по-французски, но быстро от затеи отказался. Она ничего не поняла. Тогда он, молча, показал два пальца, имея в виду, что пива – два, – Девушка всё мигом сообразила. А потом поднёс их ко рту, будто с сигаркой.

– «Мальборо»? – смекнула девушка.

– «Мальборо», – согласился Пушкин и повернулся к Грибоедову, осведомившись по-французски: – Ты знаешь, кто такой Мальборо? Ну, кроме, как английский герцог? – Грибоедов отрицательно покачал головой, – Нам придётся его сейчас курить. Сидим, вот, как немые, с тобой и поговорить даже не с кем. Про Пушкина, например. Не обижайся, Сашка, – ты не в счёт.

– Щас чуть обживёмся, вот тогда и поболтаешь.

Вокруг сидели люди, они лепетали, щебетали, галдели. Другие шли, бежали, подпрыгивали… Принесли бокалы, на которых было почему-то написано «Рижское».

– Пиво, у них, конечно, дрянь, – скептически заметил Грибоедов, отхлебнув, – А язык интересный.

– Русский язык, между прочим… Да, немного рван и жестковат. Но ты заметил, мы выиграли у архаистов. Мы были правы, развивая его так. И какие ещё были возможности?.. как они не понимали?..

– Да никаких. Саш, да это ты один выиграл, ты этот язык таким сделал. Этот от твоего не так сильно и отличается. То есть твой отличается от архаистов более, нежели этот от твоего. Хотя и двести лет прошло… – он осекся, – Почти… Какие возможности?.. Ну, эти его ещё больше евро-пи-зи-ро-ва-ли. Слов навалили лишних. Как это по-русски? – неумелые иноязычные заимствования. Невелика заслуга. И то – своих-то новых слов нету. Ты. Научил их языку.

– Ну, не будь хоть ты архаистом. Ты ведь… тоже не так прост… ты первый вывел на бумаге живой разговор… Выходит, что ты вообще научил их разговаривать.

Грибоедов отмахнулся, взял сигаретную пачку и прочел на ней:

– Сигареты с фильтром. Вот эта штука, Сашка, фильтр называется, – он держал двумя пальцами кончик докуренной под фильтр сигаретки, – Фильтр клёвый, а сигаретки – дрянь. – И бросил окурок в урну. – О! попал! Надо было трубку с собой захватить. И ящичек бургундского, полагаю. – Пушкину понравилась такая идея – он смеялся. – И чего ты ржёшь? Потравимся здесь. Пивом ихним.

– А ты, Сашка, оказывается, брюзглив… и брезглив. Ты по Персии, что ль, с французским шампанским ездил?

– Ну, не без него. Иначе, какой бы смысл в таком дальнем путешествии? А гляди – афишка, – Грибоедов указал за пушкинскую спину, где на стенке пивного буфета были расклеены, вероятно, театральные объявления: – Смотри, смотри, что написано. Читаю. Фестиваль. Русская классика. Большой театр. Малый театр. Александр Пушкин. «Пиковая дама».

– «Пиковую даму» не писал, – удивился Пушкин, оборачиваясь.

– Теперь придётся. Дальше. Александр Пушкин. «Евгений Онегин». Ну, это точно твоя вещица.

– Точно моя. Ха-ха. Гляди! Александр Грибоедов. «Горе от ума». Это ты написал! Я тебя знаю. И знакомством горжусь! Ха-ха. Прелесть! Прелесть! А дальше. Михаил Лермонтов. «Маскарад». Саш, ты знаешь Лермонтова?

– Не-а.

– И я не знаю. Надо бы узнать.

– О! Гляди-гляди, вон уродский дом, видишь? – Грибоедов указал ещё дальше, за афишу. – «Пушкинский» написано. А внизу помельче: «Россия». Пушкин – ты наше всё, под тобой Россия! И это же всё твоё, ты, оказывается, состоятельный человек.

– Вот бы в жизни не сообразил… – откликнулся Пушкин, – Хотя жизнь – причудливая штука.

– Прикинь, – загорелся Грибоедов, – сколько б за твой золотой можно было б взять, если б ты приложил собственноручную записочку, что он твой. Продешевили. Ей-ей. Опять продешевили. С тобой так всегда.

– Ну, не удалось понажиться, ну, хреновые мы с тобой коммерсанты. Тоже новость дня. – Пушкин был во всём согласен.

Допив пиво, они поднялись. Пушкин послал воздушный поцелуй девушке-официантке.

– Пока-пока.

Девушка лучилась.

– Где ты этого всего нахватался? – Грибоедов глянул на него с пристрастием. – Этих манер.

– Ну, они здесь все так делают… А что?.. такого… По-моему, прелесть.

– Да, по-твоему, всё прелесть… что не дрянь…

– Это правда. Надоело! Надоело на французском твоем говорить. Я и по-русски отлично знаю. Во! Зайдём, Сашка, в книжную лавку.

Книжная лавка стояла прямо на пути. Звякнул колокольчик – Пушкин отворил дверь. Затем принялся живо открывать первые попавшиеся книжки с прилавка под табличкой «Бестселлер» и проглядывать.

– Отвратительно. Ужасный язык. На улице и того лучше говорят. Как они это читают? А классика есть? – чарующе взглянул он на продавщицу.

– Вам Пушкина, что ль?

– Ну, конечно, меня…

Девушка скорчила ехидную ухмылку.

– Вот щас бы, Сашка, навалять им всем автографов, бабок слупить, – Пушкин разошёлся – по коммерции. – Грибоедов поморщился. Пушкин смутился: – Что, я слишком расширил лексикон?

– Тебе видней. Ты же у нас классик. А на предмет бабок – пожалуй, верно. Долго мы с твоим империалом не протянем. Надо над этим пристально подумать.

Они остановились у полки классиков. Везде был один сплошной Пушкин. Пушкин снимал томик за томиком. Многие тексты были ему незнакомы.

– Списать, что ли? И когда я всё это настрочил? Издано неплохо, кстати.

– Ну-у-у… Классика. Чего ты хочешь? – Грибоедов развёл руками.

– Не межуйся. Вон, Грибоедова поди почитай.

– Да я его наизусть знаю. – Грибоедов взял Толстого. – Кто это, любопытно, из Толстых в писатели выбился? Не Американец ли наш? С него станется. – Поглядел на годы. – Ба! Да, этот-то ещё и родиться-то не успел. Вся жизнь впереди! И то́лстые уж больно книжки у Толстого, держать тяжело, в смысле неудобно для чтения. А где ж, вишь, наш друг Лермонтов? А вот и он, – открыл книгу, – Поручик, кстати. Надо брать!

– Возьмём-возьмём его с собой… пускай-ка привыкает к приличной компании, – поддержал идею Пушкин. И заплатил за Лермонтова.

Друзья уже наладились переходить дороги, стоя на красный свет и следуя на зелёный. Хотя если поступать, как делали многие люди вокруг, не всегда это было правильным. Не так раздражались на визг и сигналы машин, не злились на громоздкие дома, окружавшие улицы и бульвары, признавая уже и в некоторых из них своих знакомцев, сильно постаревших и подтаскавшихся. Дома вдоль бульваров всё же сильно молодились, никак не желали покидать насиженных столетиями мест. Страшно позабавил их старый приятель Императорский почтамт: стоял, как вечный, домик вечных почтмейстеров Булгаковых[8]. Есть всё ж таки непреходящие ценности.

Они шли мимо. Кругом были другие улицы, дома, площади, переходы с красными дурками «М» и табличками с неясными рисунками бегущих уродцев… Была какая-то и в этом жизнь. И её право.

– Ты заметил, как у них церквей мало? – бросил Пушкин.

– Ты ж не набожный.

– Колокольный звон люблю. А также мочёные яблоки. Слушай, а не завалялась ли здесь какая ресторация?

– Кстати… или не кстати?.. – откликнулся Грибоедов.

Но вместо ресторации тут же и увидели они другого бронзового мужика. И чувствительный Пушкин упрямо потянул Грибоедова к памятнику. На постаменте с любовью было выложено – Грибоедов.

Пушкинскому веселью не было предела.

– Гляди, Сашка, ты такой же дурак, как и я. И даже хуже. Ещё и очки надел. Теперь уже и снимать глупо. А что это у тебя за простыня через плечо? Ты откуда это вышел?

– Дурак! – парировал Грибоедов, – Это только скатерть. Для тепла. Знаешь, как тут зимой стоять холодно?

Пушкин упал на лавочку, что расположилась тут же, и заболтал в воздухе ногами.

– Ой, не могу! Ой, не могу! Сейчас лопну от смеха! – Он уже скакал по лавочке и кричал: – Глядите, господа, глядите, Сашка Грибоедов! Сашка Грибоедов! Только толстый какой-то! В детстве гимнастикой, верно, не занимался! Ну, Сашка, ты совсем не похож!

Грибоедов похлопал по постаменту ладонью.

– Ну, привет, дружище. Вот так вот и с самим собой встретишься где ненароком. – Вздохнул и обернулся к Пушкину. – Пушкин, давай, слезай сейчас же со скамейки. – Он строго прервал пушкинские антраша. – Точно попадёшь в участок!

Пушкин прыгнул на землю и, утирая слезы, Грибоедова от души расцеловал.

– А место, Сашка, кстати, у тебя неплохое. Чистопрудный бульвар.

– Да-а-а… Мы тут со Стёпкой Бегичевым[9]… в свои годы… Скатерть откуда, думаешь?.. Да, бог с ним… Другая жизнь… Другое время… А место то же самое…

– А у меня здесь неподалеку, у Покровки, у предков целое поместье было, – возгордился Пушкин.

– Это у меня здесь было поместье. – Грибоедов строго поправил очки.

– Когда это, позволь узнать?

– Да ещё даже до Петра нашего Великого, при царице Марфе. А что?

– И у меня тогда же! – Пушкин был изумлен таким открытием. – Это ж сколько лет получается?

– Четыреста… Если от сего дня, – быстро подсчитал Грибоедов.

– Это ж сколько мы с тобой живём… И всё бок о бок… – Пушкин присвистнул. – Нет повода не выпить, – резюмировал он.

– Справедливо, – кивнул Грибоедов.

Ресторация обнаружилась совсем неподалеку и оказалась очень милой. В отличие от пивнушки у пушкинской «России» была даже респектабельной. Столики располагались прямо на открытом воздухе. От проезжей улицы отдыхающих местами отделял плотный ряд жёстко-зелёных кустов, чуть лишавший суетный глаз наблюдения за мечущимися авто. К тому же слегка закрывала небо сень раскидистых лип. Листочки липовые были совсем свежие и живые, цветочки только собирались явиться глазу. Запертый воздух ресторанного садика ещё не покинул дурной вкус отцветавшей черёмухи. По столикам веером носились розоватые лепестки яблоневых цветов. А в стаканчиках стояли веточки красного шиповника. Когда-то давно, у дяди Алёши в Хмелите[10], в саду, куда выносили летнюю мебель в солнечные дни, вот так же в вазочке стоял шиповник, и все пили чай. Только к шиповнику тогда прилетал шмель и вдохновенно жужжал, спотыкаясь солнечными лучами. А он сам, маленький шкодливый Сашка, приметив отсутствие взрослых, залезал в вазочку с ви́шневым вареньем поначалу ложкой. А потом, воровски озираясь, чтоб никто не поймал, засовывал сладкие ягодки прямо руками в полный ими уже рот. Густой и липкий ви́шневый сок тек по губам и подбородку и аккуратно истекал на крахмальную скатерть, изукрашивая её чудесными узорами. Радостно вымарав всё, шустрый мальчик доканчивал дело, утерев скатертью, как салфеткой, рот и руки. Затем он в страхе убегал в сад, прячась за кустами от разъярённой любовью матушки. И зорко выглядывал оттуда, ехидно хихикая. Так вдруг беспомощно закружились грибоедовские глаза, безнадёжно ища того детского чувства невинности и не находя его милого присутствия. По телу разлилась невыразимая тоска.

Сморгнув, Грибоедов отправился к стойке, решив, что нужно поглядеть в меню и свериться с деньгами. Он прикинул, сколько рублей должно было оставаться в их кармане, и, спросив прайс, похвалил погоду. В ответ получил кожаную папочку вместе с очаровательной улыбкой администратора, который ничего не понял из того, что гость хотел втолковать ему на английском кроме этого ключевого слова – «прайс».

– Гляди, Пушкин, во все времена прайс – главное слово в алфавите.

Пушкин отражал солнце ослепительной улыбкой:

– Дай лучше глянуть, что они там едят? – он с интересом открыл русское меню и зачёл его по-французски. – О-о-о… Ну, в общем… едят они то же, что и мы… Названия вот только позаковыристей.

Объясняться с официантом тоже оказалось задачей не из простых. Английский, они это уже приметили, вовсе не везде в этом городе был языком человеческого понимания. О французском и речи не заходило.

– Может, перейдём уже на русский? А то по твоей вине помрём тут с голоду, – подал жалобную идею Пушкин, но потупился под строгим взглядом Грибоедова.

Тут пришла неожиданная помощь. От соседнего столика повернулась к ним милая девушка и приятно прогортанила по-английски.

– Вам не помочь, молодые люди? А то ведь помрёте с голоду.

– Причём, без всякой пользы ближнему, – находчиво уточнил Грибоедов, – Помогите. Будем счастливы.

– Думаешь, прилично так вот заговаривать с незнакомыми дамами на улицах? – ввернул ревниво Пушкин, оставаясь пока французом.

Грибоедов ему не ответил. Девушек на самом деле было две. Одна, что предложила помощь, была старшей. Она имела роскошные каштановые волосы. Разделенные надвое прямым пробором, они тяжело спускались по плечам, что придавало ей изысканную стать.

Девушка, чуть склонившись над кожаной книжицей, аккуратно докладывала о содержании меню и терпеливо объясняла, что там есть что на самом деле. Целая дискуссия развернулась по поводу спиртного. Пушкин настаивал на вине. Грибоедов предлагал выпить водки, потому как её-то уж точно не испортишь. Просто эти милые люди никогда не сталкивались с палёной. С горем пополам заказ, однако, был всё ж сделан.

Вторая девушка выглядела экзальтированным подростком. Вся она была как-то разгильдяйски вывернута, стрижена почти наголо и поражала бессчётным числом серёжек в ушах. Младшая всё вертела головой по сторонам и, по-пушкински, передергивала ноги с коленки на коленку – будто никак не могла улизнуть от старшей. Улизнуть не для чего, просто так из вредности и баловства. Отсутствием этой возможности она больше всего и была раздосадована по-детски ещё откровенно. Она демонстрировала явное раздражение беседой, искренне родившейся между столиками. Более того, затянувшийся диалог её скорее злил, потому что мешал действовать в рамках своих убедительных привычек. Между тем, совершенно не похожая, хотя бы потому, что была девушкой, она вёрткостью своей необыкновенно походила на Пушкина.

Первая девушка, напротив, выказывала очевидную приязнь. Она тихо улыбалась и всё как-то неуловимо склоняла голову и как бы выглядывала на Грибоедова из-под ресниц. Его приятеля за столиком она будто и не примечала вовсе. Грибоедов, вроде тоже забыв про Пушкина, увлечённо, но по правилам опытного волокиты, холодно и развязно лил чистый английский звук. Пушкин был потрясён такой лёгкой изменой Грибоедова. Он обиженно достал Лермонтова и в него заглянул.

– Могу я вас чем-нибудь угостить? В качестве благодарности, – ухаживал Грибоедов за девушкой.

– Пожалуй, мартини…

– Спросите, пожалуйста, сами… Если возможно… Это будет удобно?

Девушка, склонившись, скосила на него томным глазом.

Грибоедов покраснел, будто на него никто никогда не косил глазом. К тому же он совершенно не понимал, что такое мартини и страшная мысль забилась в виске, что вдруг вот так денег не хватит заплатить за это волшебное удовольствие – поглядеть на девушку с мартини.

И с деньгами надо было что-то решать действительно. Тут нельзя было жить в долг, как порой удавалось в Петербурге. К тому же его новый статус – министра-резидента, о котором здесь, впрочем, никто не догадывался, теперь не позволял допустить такое ему самому. Не по возрасту и не по чину, как это говорят. Девушка прервала его трагические размышления:

– А вы говорите по-английски с каким-то странным акцентом… – она улыбнулась, прикрыв глаза. И он будто уже это всё где-то видел. Этот невинный наклон головы и прикрытые ресницы… Господи ты, боже мой, так то ж была настоящая мурильевская пастушка.

Грибоедов снова, как нашкодивший школьник, которого всё ж поймали на баловстве, заёрзал на стуле, что вовсе не свойственно и более того – непростительно было его дипломатическому опыту, не говоря о любовном.  

– Как же это?

– Ну, какой-то даже не акцент, а темп речи другой у вас, – она принялась тонкими пальчиками показывать в воздухе темп.

– А у вас хороший слух.

– С детства меня заставляли играть на…

– Постойте! Я угадаю на чём… вашу руку… позволите?

Она свободно подала. Он взял пальчики. И нащупал чуть заметно уплотнённую кожу на их розовых подушечках. Волна неиспорченного трепета поднялась в груди и, поддавшись ему, он вдруг прижал к пальчикам сухие губы.

– Арфа… Это арфа…

На арфе играла его любимая сестрёнка Машка, играла изрядно и даже давала концерты в небольших семейных салонах. Да и сам он, страстный музыкант, исподволь обучился этому замысловатому упражнению на таком дамском инструменте. Впрочем, никто почти об этом не догадывался – в мужском обществе владеть арфой было не комильфо.

– Вы угадали… – она смущённо потянула руку, – Можно у вас сигаретку попросить? Простите.

Он мигом подал пачку «Мальборо». Девушка вынула одну и понюхала. Он щёлкнул зажигалкой, она прикурила не очень умело.

Она не курила вообще, поэтому вторая девушка выпучила глаза и, улучив, наконец, повод, принялась производить какие-то недовольные знаки и звуки, хмыкать и присвистывать, подпрыгивая. Ей не хватало только очков, чтоб разыграть крыловскую мартышку. Пушкин, оторвавшись от книги вроде на миг, уже жадно вкушал своё изображение. Ему хотелось сделать так же и превратиться в дитя. Но он был много старше и понимал, что уж не помолодеет. Ему нравился по всему этот комок энергии. И вот они вступили уже в переглядную перестрелку, что привносило в обстановку совершеннейший сумбур. Пушкин отчаянно замахивался в неё скомканной шариком салфеткой. И в подражание новой партнёрше сделал на своём лице африканскую рожу.

В другое время Грибоедов бы потешился над Пушкиным от души, но в эту минуту им владели другие занятия. Первая девушка также не обращала на сестрины шалости должного внимания, потому что всё внимание поместила в своём очаровательном взгляде.

– Вы музыкант?

– Немного… Я служу… по дипломатической части.

– Ага, всё теперь понятно. Люди, которые говорят на нескольких языках, всегда говорят с небольшим акцентом на каждом. Мартини, будьте любезны, – прибавила она для подошедшего официанта, – А вот я, представьте, никак не могу найти время освоить французский… Говорят, что это очень просто… Лень душит…

Он пожал плечами.

– Я тоже сибарит, – но не прибавил, что языков знает около десятка. – А где же нынче женщин обучают языкам?

На столе явилась конусообразная рюмочка с желтоватым напитком, в котором болталась маслинка. Грибоедов нашёл напиток элегантным. Она жадно отхлебнула, поморщилась и отставила в сторону.

– Дрянь всё-таки… – и вожделенно посмотрела на водку, чему сама подивилась, потому что сроду водки не пила. Предложить даме водки он по воспитанию тоже не догадался: – Простите. Например, в университете обучают языкам… я там учусь… тут недалеко, на Моховой…

– Университет ещё жив? – Грибоедов оживился. – Расскажите… Как это увлекательно… В университете обучаются женщины? – Она посмотрела на него с удивлением. – Я неверно выразился… Много ли женщин в университете?

– Преподавателей – полно. И тут студенткам, конечно, хуже студентов… Ну, вы понимаете… А на филологическом вообще на сто нас, тёток, пять парней только и наберётся.

– Вот как? Теперь замужество требует от женщины элитного образования?

– И это тоже…

– И на выездку в манеж женщины тоже ходят? Ведь он теперь напротив?

– Манеж? Там же выставочный зал…

– Ах, да, я запамятовал…

– А я вот лошадей совсем не люблю…

– Я тоже.

Пушкин, закончив шалости, наконец, сидел с Лермонтовым на руках и чудесно улыбался – то ли своей девушке, то ли уже Лермонтову. Заглянув в начало предисловия, он вычитал, что тот родился в Москве, и страшно за это порадовался. Сам он понимал и определял всякого по языку. Пушкин был убежден, что именно москвичи являются носителями русского языка, и полагал втайне, что только москвичи и могут родиться истинными поэтами – словом, на всех московских свой особый отпечаток. Салонный Питер лишь подтверждал дарование и давал перспективу автору. Питерскому языку свойствен был столичный лоск. Пушкин читал Лермонтова в немом восхищении. Он не ведал аналогов в среде современников. Потом сверил год рождения поручика с датами написания первых стихотворений и увидел, что их писал почти ребёнок, такой, как он сам когда-то лицейский мальчик, только этот мальчик – московский студент. Лермонтов должен был вот сейчас прямо явиться в течение его самого, Пушкина, возможной жизни. Да вот же он уже здесь, в университете, на Моховой.

Тем временем Грибоедов, как тот кучер, нахально сидел спиной к Пушкину, открывшему сейчас совершеннейшее чудо. И это очень его задело. Более того, тот ещё вдохновенно кокетничал с девушкой, будто минуту назад сам Пушкин не делал того же. Такой безмерный эгоизм надорвал пушкинское терпение. И он всё же превратился в капризного ребёнка и просто лопнул, подпрыгнув на стуле.

– Прелесть! Это прелесть! Ты послушай только! – и начал было декламировать стихи из книжки на хорошем старорусском языке.

– Алекс! Ты с ума сошёл. Ты нас провалишь, – строго заметил ему Грибоедов словами завзятого резидента, – И потом на английском обратился с объяснением к удивлённой собеседнице: – Мой товарищ пытается изучать по-русски. Фонетика, видите, далась ему без труда. Он грамотно воспроизводит звуки с букв на бумаге, но совершенно не понимает прочитанного. – Он опять обернулся к Пушкину. – Тебя погубит твое дурное воспитание, Алекс.

– Никакой я не Алекс вовсе. И мне надоело тут дураком торчать, он сидит, видишь ли, куры строит. Только из штанов не выпрыгнул. И я… я тоже хочу…  Вон, та меньша́я, тоже прехорошенькая…

– Побойся Бога. Нельзя растлевать маленьких детей, – глянув, наконец, на вторую девушку, которую Пушкин назвал прехорошенькой, Грибоедов сообразил, что пушкинский вкус вовсе не чужд экзотики.

Младшая снова принялась подпрыгивать Пушкину в пару. Пушкин почуял поддержку.

– И я, и я тоже хочу комплименты делать, как и ты… Всё! Переходим на русский немедля и точка!

– Представь только, какими идиотами мы станем выглядеть, когда начнём вдруг трепаться по-русски.

– Да, уж лучше идиотами, чем…

А в это время первая тоже объяснялась со второй, которая совершенно не понимала, что это за такой важный разговор держит их здесь столько времени. Да ещё назло всему миру она учила итальянский, почему, как и Пушкин, не понимала по-английски и скучала. В итальянском здесь положиться можно было только на Грибоедова, что, конечно, изменило бы на него её зрение, но она этого не ведала. К тому же у неё не было книжки Лермонтова. Её злило это иноязычное шуршание, и она давно обдумывала, как бы испортить этой парочке всё дело. Пушкин без всяких слов разделял её идеи.

– А я тебе уже говорил – учи… – Грибоедов чуть не назвал Пушкина Пушкиным, но вовремя запнулся и вообразил ещё, как они вдруг сейчас и вправду представятся по-русски и своими собственными именами, и их точно быстренько определят в сумасшедшие и пристроят, куда следует. Всё будет, как сам же он и написал. Тексты сбываются.

– Учи английский… – заключил за него Пушкин, – Но не сей же миг… И что ж мне делать прикажешь, если ты вовсе не мной занят? – Пушкин обиженно сверкал глазами.

– Ты ж не девушка, чтоб я тобой занимался, – постановил Грибоедов.

Пушкин, надувая ноздри, отвернулся.

– Простите мою сестру. Она не знает английского и немного скучает.

– То же и с моим товарищем. Но зато нас никто из них не понимает, мы в выгодном положении и могли бы с вами…

От этих едва открывшихся возможностей у него помутился дух. Девушка опять чуть склонила голову и откровенно прикрылась ресницами от его очарованного взора. Она не была неприступной, она была недоступной. И он тяжело отвернулся. Первой нашлась девушка.

– А у вашего друга тоже какой-то странный говор. Или мне уже кажется? Он очень изящный.

Всегда было легко болтать о безделице.

– Это правда. Через день-другой, он освоит русский в совершенстве, да-да, через день, – подтвердил он её удивленному взгляду, – Он очень способный. И тогда совершенно обольстит вас. Мне хотелось бы поспеть до этого случая. Уж, поверьте мне, русский у него будет не только изящный, но чарующий.

– А ваш… ваш русский? – полюбопытствовала она.

И в эту секунду вдруг ни с того ни с сего, а на самом деле проследив за пылкими взглядами, вторая девушка вставила в их витиеватые речи чисто конкретно по-русски:

– А, что? Может, дружок твой и ничего, ума в нём только мало, но, как там пописывал наш там классик? – чтоб иметь детей, кому там чего недоставало? – и, обрадовавшись намалеванной репризе, дерзко захохотала.

Пушкин также закатился ей навстречу, обнажив свои великолепные зубы. Спорить не приходилось, они, конечно, очень шли друг другу. Грибоедов задвинул очки на переносицу, чтоб скрыть растерянный взгляд.

– Вот… вот, видишь… они всё понимают, они русские и тебя дурят, они просто издеваются. Я это всё специально устроила… чтоб проверить… Видишь, они знают по-русски, – резво объясняла старшей сестре ситуацию младшая.

Первая девушка перешла на русский шепот.

– Тем более неприлично обсуждать их вслух. Тебя погубит дурное воспитание. Но даже если они и понимают, не знают же они Грибоедова наизусть. Подумай. Это ведь ты только что в школе прочитала.

Пушкин упал лицом на стол и закрыл голову руками. Он только всхлипывал. Грибоедов сухо обратился к своей девушке.

– Прошу простить моего товарища, он, верно, читает сборник анекдотов и обнаружил там что-то очень весёлое.

В это время девушкина сумочка забренчала, она достала из неё маленький приборчик и приложила его к уху, как это сделал и их Ванька. Грибоедов внимательно следил. Поговорив с всевышним, она недовольно опустила приборчик обратно в сумочку.

– Твоя взяла, сейчас пойдём, – бросила она сестре и принялась озираться: – Родители подъехали… Тут где-то припарковались… Ну, в общем… – вздохнув, она сухо и растеряно добавила: – Ну, молодые люди, к сожалению, нам пора. У нас с сестрой планы…

– Отличные от наших. Я понимаю. Это грустно.

Грибоедов встал. За ним вскочил и Пушкин, звонко щелкнув голыми пятками, потому как был в шлепанцах.

– Подождите… – Грибоедов цеплялся за соломинку, – Позвольте… Вы у кого бываете, простите за нескромность? В чьём доме? Может, мы по случаю получим приглашение?

Она не ответила, потому как не поняла спрошенного, а только удивленно опять чуть склонила голову. Грибоедов был совершенно ошеломлён такой мгновенной и неожиданной развязкой. Он всё стоял и смотрел вслед. Девушки удалялись, а младшая смело бубнила старшей в ухо:

– Они русские, русские… просто сумасшедшие… В их возрасте уже не забавно шутят… Пойдём скорее отсюда, пока не попали в историю.

Его девушка опять оглянулась и поправила тяжёлые волосы. Младшая же, выглянув из-за плеча старшей, показала язык.

Грибоедов без чувств упал на стул.

– Пушкин! Ты всё мне испортил! И для чего? Ты сам понимаешь ли?

– Не я вовсе, это сверху позвонили… – Пушкин указал пальцем на небеса.

– Ты же, ты же сам… – Грибоедов продолжал, – предлагал за девчонками приволокнуться. Разве нет?

– Приволокнуться. Вот именно. Но не влюбляться.

– А вот возьму и влюблюсь тут, женюсь, нарожаю здесь детей. Назло тебе.

Пушкин поперхнулся.

– Ты, что собираешься здесь, что ль, зажиться? – он сделал бровки домиком.

– А как ты вот вообще собираешься отсюда выбираться? Пошлёшь депешу в Эс-Пэ-Бург – спасай, братва? И где денег взять на эту самую депешу?

– Кстати…

– Или не кстати… – Грибоедов отвернулся.

На самом деле Пушкин давно догадывался, где взять денег, хотя заживаться тут не собирался. С деньгами надежда была только на Грибоедова, но Пушкин знал, что тот не любил тех удовольствий, что сулили им прямой барыш. В них мог участвовать один Грибоедов. А он сам только испортил бы дело.

– Помяни моё слово, – тем временем злобствовал Грибоедов, – ещё придётся тебе здесь на службу поступать.

Тут Пушкин только весело рассмеялся.

– Ага-ага! Дождутся… А что же с твоей хвалёной свободой мне прикажешь тогда делать?

– Это ж, Пушкин, лишь её мягкие ограничения. Без них и прогресс невозможен.

– Какой ещё прогресс?

– Человеческий… Должен же и ты достигнуть истинной гармонии.

– Я? А я что, тоже человек?

Грибоедов только отмахнулся.

– И где твой Боратынский, вот скажи на милость? Где они все? Эти твои московские умники?

– И хорошо… и хорошо, что Боратынского нету… Он бы напихал мне щас по первое число за свою Закревскую… Я и совсем про это запамятовал…

Дело состояло в том, что Пушкин завязал теплую дружбу с возлюбленной Боратынским Грушей Закревской, о чём тот пока не догадывался.

– Ты слишком самонадеян. Он вас всех сам давно забыл. Забыл и забросил. Боратынский женат и щаслив. Не чета нам. И вот где Зинка твоя, в конце концов? Разъяснила бы нам, что тут у них в Москве происходит… растолковала бы, что у них тут почём...

– Да, по-моему, и она уже покидает нас для Италии…

– С графом Риччи[11]… кстати…

– Или не кстати?..  О! Кстати! Нас спас бы только один человек – наш американский Толстой… – ввернул умело Пушкин, – И причём я даже знаю – как. У него всегда только два выхода. Женщины и карты, – Пушкин открыто очертил Грибоедову его перспективу – на счёт карт. Он знал, что Грибоедов отлично играет. Но дело это для него чрезвычайное.

– Пожалуй… – Тот и сам всё понимал. – С Толстым ещё пьянство случалось… Но с этим мы и без него управляемся… – Грибоедов посмотрел на недопитый графинчик. – Но какая, Сашка, девушка… И какая чистота… звука… – он разлил водку в рюмки.

Видно было, что он изрядно расстроен. Пушкин прежде не знал за Грибоедовым таких сентиментальных изъявлений.

– Да, ладно… Чаровник… Ты вот лучше Лермонтова послушай… – Пушкин открыл книгу.

– Неужто поумнее Сумарокова?

– Дурак! Сам послушай… Вот хотя бы… 

Он принялся читать Лермонтова. Грибоедов затих.

 

(Окончание в следующем номере)

 




[1] Авдотья Ивановна Голицына, княгиня (в девичестве Измайлова) – одна из самых блестящих женщин Санкт-Петербурга первой половины ХIХ века. Имела многочисленных обожателей. Княгиней Авдотьей был увлечён юный Пушкин. Хозяйка литературного салона, который располагался в Миллионной улице в доме под номером 30. Принимала гостей преимущественно ночью, опасаясь предсказанной гадалкой ночной смерти в постели. Почему звалась в обществе «princesse Nocturne» – «ночная княгиня». Предпочитала восточные и древнегреческие настроения в образе жизни и одежде. Княгиня Голицына занималась высшей математикой и метафизикой, дружила с выдающимися математиками и даже издала собственные сочинения по этой теме.


[2] Николай Алексеевич Полевой – русский писатель, критик первой половины ХIХ века. Издавал литературный и научный журнал «Московский телеграф».


[3] Дюме – одни из самых модных ресторанов в Санкт-Петербурге первой половины ХIХ века. Располагался в доме номер 15 по Малой Морской улице. Завсегдатаями его была вся молодежь столицы.


[4] Перстень с изумрудом у Пушкина появился ещё до 1820 года, времени его отъезда в командировочную поездку на юг России, в Бессарабию. Он считал его своим талисманом и посвятил стихи. Для потомков его сохранил русский врач и учёный-лексикограф Владимир Иванович Даль. Сейчас перстень хранится во Всероссийском музее А.С. Пушкина в Санкт-Петербурге.


[5] Пётр Александрович Плетнёв – русский критик первой половины ХIХ века. Преподавал русский язык и словесность цесаревичу Александру Николаевичу Романову, будущему императору Александру II и другим особам царского дома. Ректор Петербургского университета. Наперсник по издательским делам.


[6] Сельцо Михайловское (Зуёво) – фамильная усадьба Пушкиных-Ганнибалов в Псковской губернии. С августа 1824 по сентябрь 1826 года Пушкин находился в Михайловском в ссылке. Соседи говорили, что он гулял по ярмарке в Святогорье, одетым не по-барски, – в соломенной шляпе и длинной красной рубахе и холщовых штанах, распевая песни с крестьянами и нищими. Любил звонить в колокола после службы в Георгиевской церкви на Ворониче, где у попа Шкоды заказал панихиду по неправосланому Байрону. Ныне Государственный мемориальный историко-литературный и природно-ландшафтный музей-заповедник А.С. Пушкина «Михайловское» (Пушкинский Заповедник).


[7] Зинаида Александровна Волконская, княгиня (в девичестве княжна Белосельская-Белозерская) – писательница, поэтесса, певица первой половины ХIХ века. Одна из самых блестящих женщин времени. Между другими делами княгиня сделалась и крупной собирательницей: её коллекция уникальных древностей была одной из самых крупных и интересных в России. Хозяйка элитарного литературно-музыкального салона, что располагался в доме номер 14 по Тверской улице в Москве. Имела множество почитателей. По слухам, возлюбленная императора Александра I, имевшая от него сына Григория, который умер в младенчестве. Жива и легенда, что от любви к ней умер первый красавец Москвы поэт и философ 21-летний Дмитрий Владимирович Веневитинов.


[8] Александр Яковлевич Булгаков – московский почт-директор. Действительный статский советник. Камергер. Сенатор. Константин Яковлевич Булгаков – управляющий почтовым департаментом в Петербурге. Тайный советник. Интимная переписка братьев, занявшая три толстых тома, дала пищу многим размышлениям.


[9] Степан Никитич Бегичев – добрый барин. Полковник. Общий друг. Его дом в Москве по адресу Мясницкая улица, 42 был всегда открыт для всех известных личностей, принадлежавших искусству. Грибоедов жил у Бегичева во время своих посещений Москвы.


[10] Хмелита – усадьба дворян Грибоедовых недалеко от Вязьмы. Считалась одним из самых красивых поместий западной России. Принадлежала дяде Грибоедова Алексею Фёдоровичу, родному брату его матери Настасьи Фёдоровны. В детстве Грибоедов проводил в Хмелите каждое лето. Ныне Государственный историко-культурный и природный музей-заповедник А.С. Грибоедова «Хмелита».


[11] С декабря 1825 года княгиня Зинаида Волконская находилась в интеллектуальной оппозиции власти. В 1826 году она устроила многолюдные проводы следующих за мужьями в Сибирь жён декабристов – княгини Екатерины Ивановны Трубецкой и княгини Марии Николаевны Волконской. Последняя была женой князя Сергея Григорьевича – родного брата её мужа князя Никиты Волконского. Открыто сострадала декабристам. За ней был установлен полицейский надзор. В это же время Москва созерцала её бурный роман с итальянским графом Миниато Риччи, как и сама княгиня, любителем изяществ и пения. Для него перешла в католичество. Император Николай I, не смотря на её известные отношения со своим старшим братом Александром, всего этого не стерпел. И рекомендовал, выдав строгое разрешение, отправиться за границу, что княгиня и исполнила в 1829 году. Её великолепную виллу в Риме посещали все русские писатели, музыканты, художники, путешествующие по Европе, а также европейские знаменитости.

Рядом с виллой княгиня разбила романтический сад, который населила памятными знаками, напоминавшими ей близких людей и Россию. Среди них помещался и небольшой бюст Александра I. В этом саду она, первая из россиян, поставила памятник погибшему Пушкину.




Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


хамитов.jpg
- нужно помогать людям подписываться на газеты и журналы, особенно малоимущим
- тиражи СМИ упали в десятки раз
- идет борьба идеологий
- никакие санкции не сломят Россию
- нужно создавать кооперативы, в том числе кооперативы переводчиков
- я сам двадцать лет жил на пятом этаже "хрущевки" и знаю, что это такое
- руководители театров должны уважать своего зрителя и чистить для него в том числе и дорогу к театру
- в 2017 году будет сделано 1500 ЭКО, совсем недавно делали 100-200, республике нужны дети


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.