Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

Шалухин.jpg
Станислав Шалухин
Вахитов Салават.JPG
Салават Вахитов
абдуллина_предпочтительно.jpg
Лариса Абдуллина
михаил магид.jpg
Михаил Магид
Света Иванова.JPG
Светлана Иванова
Маслова Анна.jpg
Анна Маслова
полина ротштейн.jpg
Полина Ротштейн
Кондратьев.jpg
Сергей Кондратьев
Валерий Абдразяков.jpg
Валерий Абдразяков
Романова.JPG
Римма Романова



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
В старом Уфимском аэропорту (1963)
В старом Уфимском аэропорту (1963) А.М. Виноградов
16. Церковь святого Дмитрия.jpg
16. Церковь святого Дмитрия.jpg
обложка. Ожмах огачы, (Райское дерево), б., паст., 2000.jpg
обложка. Ожмах огачы, (Райское дерево), б., паст., 2000.jpg Талгат Масалимов
Анатолий Чечуха.  Старый тополь.  Ул. Фрунзе, 1992
Анатолий Чечуха. Старый тополь. Ул. Фрунзе, 1992

Публикации
Извините, информация отсутствует

"Прокруст 2016". Рассказы участников

№ 1 (218), Январь, 2017


IV литературный конкурс короткого анонимного рассказа «Прокруст», объявленный редакцией журнала «Бельские просторы» и ОАО «Башкортостанская пригородная пассажирская компания» завершил свою работу. Победителями конкурса стали:

1. Светлана Чураева (Сенкевич) Как я провел лето

2. Вадим Богданов (Супериор) Где ходят электрички

3. Татьяна Петрова (Водкин-Петров) Динь-динь-динь

Путем голосования в Вконтакте был выбран Игорь Фролов (Дон Алиготе) Костина любовь

Все комментарии и проставленные баллы вывешаны в группе https://vk.com/club41452876.

Условия конкурса этого года были следующие:

1. Рассказ должен быть ровно 5000 знаков.

2. Сюжет рассказа так или иначе связан с электричкой.

Напоминаем, что в жюри конкурса входят все авторы, принявшие участие в состязании, они получили рассказы своих коллег под никами-псевдонимами, выставили оценки по пятибалльной системе и написали краткий комментарий. Представляем читателям рассказы в порядке поступления на конкурс.

Мистификатор

Прокрустова электричка

 

       Первым в вагон вошёл Вадим Богданов, распространяя запах табачища, после только что выкуренной трубки. Следом – прибывшая из Учалов Валентина Ушакова. Её решительный взгляд однозначно выражал настрой на победу в конкурсе. Затем в противоположных концах возникли Эдуард Байков и Всеволод Глуховцев. Сойдясь в центре вагона, они по-братски обнялись и расположились на сидении.

       – Ну что, будем участвовать в «Прокрусте»? – спросил Байков.

       – А почему нет! – ответил Глуховцев.

       – И когда приступим?

       – А прямо сейчас, чего тянуть!

       Друзья достали планшеты и погрузились в размышления.

       Появился Александр Иликаев, как всегда гордый и надменный. Глядя на него, стороннему наблюдателю тут же приходила в голову мысль: «Вот он, будущий победитель».

       Скоро вагон заполнился. Литераторы жужжали, как пчёлы в улье, перекидываясь шуточками в адрес друг друга.

       Электричка тронулась. За окнами неслись снежинки, а укутанные снегом  ёлки лучше всякой рекламы говорили о приближающемся Новом годе.

       А тут на станции «Правая Белая» в вагон ввалился сам Дед Мороз, невысокий, круглолицый, с язвительным блеском глаз за стёклами очков, с посохом и мешком подарков за спиной.

       – Электричка – лучший транспорт в мире! – произнёс он в качестве приветствия. И без всякого перехода продолжил:

       – Ну, участнички «Прокруста», все собрались?

       – Все, – подтвердил нестройный хор голосов.

       – А я вам, гляньте-ка, целый мешок подарков принёс.

       – Подарки мы любим, – крикнул кто-то.

       – Оно мне знакомо. Вот я и стараюсь. Всё для вас, писали бы только, не ленились, ёлки с палками.

       – Обязательно! Будем стараться! – загоготали собравшиеся.

       – Но хочу поругаться: опять нарушаем правила, превышаем лимит знаков, – сказал Дед Мороз и для пущей важности стукнул посохом об пол.  

       – Ой-ой-ой, Юрий Александрович, за что?! – взмолился Игорь Савельев. – Прямо по ноге. Я, между прочим, в вашем конкурсе не участвую. Пришёл, чтобы заметку в «Башинформ» написать. А вы мне кости ломаете.

       – Ничего, до второй свадьбы заживёт, – мрачно пошутил Игорь Фролов.

       – Каждый год твердим: пять тысяч знаков и не больше. Нет, не понимают, – как ни в чём не бывало, продолжал Дед Мороз. – И что нам остаётся, а? Воспользоваться пилой.

       С этими словами он извлёк из мешка самую настоящую пилу и, схватив свободной рукой шевелюру сидевшего поблизости Рустема Нуриева, мгновенно отсёк её и с размаху бросил на пол.

       – Ах! – вырвалось у Валентины Ушаковой.

       В этот момент в вагон вошла Светлана Чураева, одетая в яркое до рези в глазах красное платье. Такими же были её туфельки и губы. Распущенные волосы отливали чёрным металлом. В глазах – какой-то хищный блеск.

       – Электричка – лучший транспорт в мире! – пропела она и улыбнулась, обнажив невероятных размеров клыки.

       – Конкурс «Прокруст» вступил в решающую стадию, – сообщил Дед Мороз, размахивая пилой. – Сейчас будем чекрыжить всех, кто превысил лимит.

       Литераторы замерли. Только адский стук колёс о рельсы нарушал напряжённую тишину.  

       – А для кого я всё это говорю? – спросил Дед Мороз, остановившись возле Игоря Вайсмана, сосредоточенно что-то записывающего. – Не слушаем? Долой ухо!

       И под общий вздох он оттяпал ухо незадачливого конкурсанта, подбросил его и отбил в конец вагона неизвестно откуда взявшейся теннисной ракеткой.

       – А-а-а! – завопила Валентина Ушакова.

       – Изысканно! – восторженно произнесла Светлана Чураева.

       – А вам, уважаемый, не кажется, что таким длинным ногам не место в конкурсе «Прокруст»? – обратился Дед Мороз к Евгению Рахимкулову.

       И не успел тот даже открыть рот, как лишился обеих ног по самые колени.

       – А-а-а-а! – вопли Валентины Ушаковой поднялись на два тона.

       – Утончённо! – томно изрекла Светлана Чураева.

       – Ну его к чёрту, этот «Прокруст»! – одновременно выдохнули Байков с Глуховцевым и устремились к выходу.

       – Опомнились, ёксель-моксель, – процедил Дед Мороз и сбил посохом обоих. А пока они вставали, со словами «писатель может обойтись без левой руки», лишил их левых рук.

       – А-а-а-а-а! – ещё более высоким тоном закричала Валентина Ушакова. Хотя, куда ещё выше!

      – Восхитительно! – прокомментировала сияющая Светлана Чураева.

      – А вот и наш Бальзак! – произнёс Дед Мороз, раскланявшись Иликаеву.

      – А что Бальзак, я же не длинный и не толстый!

      – Да? Ну-ка встань, посмотрим какой ты. О, выше меня! Лишнее убрать!

       Приговор тут же был приведён в исполнение.

       Крик Валентины Ушаковой поднялся до несуществующего в природе тона. Как бы ей сейчас позавидовали звёзды оперной сцены!

       – Бесподобно! Чудесно! – продолжала умиляться Светлана Чураева.   

       Вагон стал напоминать скотобойню. Брызги крови запятнали даже окна.

       – Ну, а этой бороде разве место в конкурсе «Прокруст»? – поинтересовался Дед Мороз, взглянув на Вадима Богданова.

       – Электричка – лучший транспорт в мире! – проверещал Вадим, не узнав собственного голоса.

       – Не подлижешься! Пять тысяч знаков и ничего сверх. Ничего такого, без чего можно обойтись.

       – Юрий Александрович, – крикнула Светлана Чураева, – я знаю этого типа, он будет сопротивляться. Иду на помощь.

       Она оторвалась от пола и легко перелетела через несколько рядов скамеек, бросив на ходу:

       – Игорь Александрович, а ты чего застрял?

       Фролов обернулся, и все, кого чудовищное редактирование пока не коснулось, разом проглотили языки. А крик Ушаковой перешёл в диапазон ультразвука. Теперь даже оперные певцы с их идеальным слухом ничего бы не услышали. За время пути клыки лауреата престижной премии выросли до размеров, что были у саблезубых тигров.

       Над бородой поэта и прозаика нависла смертельная опасность. Чураева и Фролов клацали зубами, Дед Мороз занёс пилу и…

       В этот момент Богданов проснулся. Машинально потрогал бороду – на месте. Посмотрел в окно – Нагаево спало. Кровожадные монстры не нарушали его покоя. Открыв холодильник, он залпом осушил двухлитровый баллон пива.

       «А что, готовый рассказ приснился, – подумал Вадим, окончательно придя в себя. – Только добавлю финал с реками крови и вырванными внутренностями. Да напишу его кандово-канцелярским языком, и никто не угадает автора».     

 

ЛИКА

Зона комфорта

Она идет по вагонам электрички, привычно отодвигая двери и упруго покачиваясь при каждом толчке – машинально сохраняет равновесие и стойкость, тело давно уже сроднилось с пригородным поездом – она идет в направлении туалета, она знает этот поезд как свои пять пальцев, у него в двух вагонах из восьми есть туалеты, к тому, что в четвертом, она и стремится, и вдруг, занеся уже руку, чтобы бездумно открыть дверь-гармошку в следующий вагон, на другом конце прохода замечает его – и останавливается.

Ритм ее запрограммированного плавного движения сбит. Она отшатывается от двери, тревожно смотрит через мутноватое стекло. Да, на противоположном краю вагона стоит он с большой наплечной сумкой. Из сумки он извлекает пластинку таблеток от комаров, комнатный фумигатор, средство от моли, суперклей в маленьких тюбиках, связку ярких прищепок – убогий ассортимент вагонной торговли, - а губы его шевелятся, произнося столь же незамысловатую речь.

Она прячется за стенку в тамбуре рядом с дверью. Прислоняется к белому пластику, будто внезапно обессилела. А потом спешит назад, на свое место у окна, застолбленное курткой-пуховиком, в седьмом вагоне. У них у всех, кто ездит в этой электричке каждый день на работу и с работы, в столицу и из столицы, есть любимые места. Чужие места стараются не занимать. Разве что попадется человек, случайно севший в электричку на один проезд. Сегодня чужаков не было, и она, как всегда, обосновалась у окошка. А потом почувствовала некий дискомфорт и пошла в туалет. И по пути заметила его…

Она садится на своё место и укутывает плечи пуховиком. Пуховик внутри теплый. Это успокаивает. Она недовольна тем, что ей требуется успокоение. Подумаешь, невидаль – столкнуться с бывшим любовником!.. Она принимается за аутотренинг.

Некрасиво он с ней поступил. Уехал однажды в такой же вот электричке – и с концами. Впрочем, электричка была похуже. Обычная «деревяшка».  

Он говорил, что работает в столице «свободным художником». И креативные конторы, и рекламные агентства, и продвинутые издания пользуются его услугами, потому что он - уникальный талант по части имиджевой рекламы. Любая из фирм готова принять его на работу. Предлагают служебное жилье. Но он не соглашается на переезд. Он любит маленький городок в часе пути электричкой от столицы, в котором они оба живут. Он здесь родился, в детский садик ходил, его здесь мама за ручку водила, и он хорошо себя чувствует только тут. Их город – его зона комфорта. Есть такой термин в практической психологии. И у него тут мама и кот. Им без него будет плохо.

И она верила, а ведь очевидно было, что даже в их тихом городке есть интернет-связь, и все креативные заказы легче не на электричке отвозить, а по мейлу сбрасывать!.. Но влюбленные женщины глупы. Ей хотелось верить, что, помимо мамы и кота, в городе его удерживает она. А она не рисковала перебираться в столицу, ибо от добра добра не ищут. Работает учительницей истории в городке, в школе на хорошем счету – и отлично! Стоит ли от размеренности и стабильности уезжать в дальнее неизведанное путешествие – целый час на электричке?! К тому же у них, казалось, все шло если не к свадьбе, то к совместному проживанию…

Но в тот день, пять лет назад, он действительно уехал на электричке в столицу. На мозговой штурм в известное креативное агентство. Разрабатывать концепцию сбыта новой линейки мясопродуктов. Это будет стоить хороших денег, уже договорено, какую сумму он привезёт из столицы. И вот тогда они смогут поехать в путешествие, о котором она так давно мечтает. Брейн-атака продлится день-два. Не сегодня, так завтра он позвонит ей из вечерней электрички!.. И она с энтузиазмом махала рукой ему за окном, вагонному зеленому боку и хвосту поезда.  

Он не позвонил. Она решила устроить сюрприз. С шести вечера проторчала на вокзале до одиннадцати, когда пришла из столицы последняя электричка и выпустила пяток усталых путников. Его не было среди них.

Абонент был временно недоступен. Ещё не один вечер провела она на вокзале, встречая электропоезда из столицы. Адреса одноэтажного дома в частном секторе, где у него жили мама и кот, как было осознано в одно из пустопорожних бдений на пригородном вокзале, у неё не было. Ей сообщили только сериальное описание: домик с крылечком, увитым плющом, три окна в палисадник с мамиными цветами…

И всё-таки она предприняла еще несколько попыток. Дождалась каникул и каждое утро ездила в столицу на той же электричке, на какую его в тот день проводила. По пять раз проходила состав взад и вперед, удивляя контролеров и раздражая дремлющих пассажиров, кому заглядывала в лица. И каков результат?

Был один. В последний день каникул она приехала в столицу, бесцельно покружила по улицам  и зашла в здание гимназии. И вышла на широкое крыльцо, ошеломлённая тем, что завтра ей было велено явиться с трудовой книжкой – молодая историчка внепланово отбыла в декрет, и педагогиню из пригорода спешно наняли взамен.  

Она уже пять лет ездила на работу на утренних электричках. Можно было бы снять жилье в столице, зарплата преподавателя гимназии позволяла. Но у неё в городке в соседней пятиэтажке жила мама, а дома – кот. Это была её зона комфорта.  

Вчера среди джусеров, попросту разносчиков, его не было. И позавчера. Сегодняшний день, вероятно, был его дебютом. Явится ли он завтра? А послезавтра? Разочаруется в тяжком ремесле разносчика или применит к нему свою креативность?.. Если применит и задержится, не подумать ли о съемной комнатке в столице? Нет, много чести. Никто не сможет нарушить её зону комфорта!

- Здравствуйте-уважаемые-пассажиры-всем-вам-счастливого-пути-позвольте-предложить-вашему-вниманию-товары-необходимые-в-каждом-хозяйстве-например-суперклей…

Он стоит косо, боком – устал, и сума оттягивает плечо. Перед ним возникает женская фигура.

- Вы хотите приобрести суперклей? – оживляется он и смотрит в её лицо. – Вот, пожалуйста… - и осекается. – Здравствуй…те… вам клей?..

- Нет, спасибо, - отвечает она. – Дайте пройти. 

 

Раттенберг

Только радость впереди

— «Отчего люди не летают так, как птицы?» Монолог Катерины у Островского, пьеса «Гроза». Я очень хорошо знаю школьную программу. Не только литературу. Я отличница по всем предметам, и у меня выдающиеся результаты тестов. И как меня это все достало!..

Катерину у классика её правильная жизнь тоже достала. Она что говорила? «Мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела».

Люди не способны летать до тех пор, пока сами так считают. Катерина это тоже чувствовала. Только она неверный способ полететь выбрала. У неё ведь не было дельтаплана, параплана, чтобы с горы – не камнем вниз, а взмыть к небу. А вот поезда в эпоху Катерины уже были, и что ей стоило прийти на станцию, забраться на крышу вагона и проделать так путешествие из Петербурга в Москву?.. Видите, я и Радищева читала.

Ну, конечно, поезда тогда ходили не с такой скоростью, как сейчас. И вообще не со скоростью. Но испытать новые ощущения Катерина смогла бы. Это я ей гарантирую, как зацепер со стажем.

Знаете, какой это кайф – просто уцепиться за дверь последнего вагона электрички и проехать от города до соседнего полустанка? Вид вокруг совершенно не тот, как если тупо смотреть из окна вагона. Казалось бы, какая разница – только обзор с двух сторон. Но чувства!.. Ты стоишь в туннеле ветра, и у тебя полное ощущение полёта!.. Нет, половинное. На хвостах электричек я каталась, когда была маленьким зацепером. Начинающим.

Настоящий полёт – это когда лежишь животом на крыше поезда. А реальное космическое путешествие – когда устраиваешься пузом на антенне и раскидываешь руки. Да, мышцам живота больно. Но я тренированная. Меня всё детство водили в спортивную секцию, в студию танца, на детский фитнес. Хотя бы за это я могу сказать спасибо предкам. Они, конечно, не думали, к чему меня готовят. Они ведь скучные, рассудительные люди системы…

Наш мир захватила система! И не говорите мне, что вы этого не замечаете. Силы тьмы присматривают за людьми, чтобы они так и пребывали в серости, в рутине… Кто эти силы? Техника. Вся наша техногенная цивилизация. Мы уже ничего не можем без механизмов и всяких гаджетов. Нет, электричка – полезное изобретение, я про смартфоны, банкоматы, терминалы и прочую хрень. Да, с ними удобнее, они облегчают нам какие-то дела, но что получается потом? Мы не имеем ни сил, ни желания что-то делать самостоятельно! Мы не верим в себя! Мы не ощущаем себя свободными! Делаем только то, что надо. А надо это не нам, а другим. Системе.

Я не хочу жить так, как мои родители. Я их люблю, но жалею. У них в жизни не осталось никаких радостей. И уж тем более я не хочу быть такой, как все мои педагоги, хоть в школе, хоть во всяких там студиях. Их не жаль - они тупые, убогие, неинтересные роботы. Не знают, что такое свобода, а вдалбливают нам монолог Катерины. Хотят сделать из нас таких же роботят.

Время наше заканчивается? Окей, не вопрос. Видите, и у вас система. Вы же сами меня звали на интервью, заявить манифест зацеперов. И не хотите меня послушать подольше, понять получше.  

Ещё существуют свободные индивиды, кого не захватила эта всеобщая подавленность. Эти люди стремятся испытывать детскую радость жизни и делиться ею с каждым желающим. Это мы, зацеперы. Хотите, с вами поделюсь?.. Я так и думала.

А представьте прикол, когда ты приезжаешь на крыше электрички в пригородный поселок, как он там, Угольный или Угловой, а с перрона бабушка на тебя крестится?! Не знаю, что ей показалось, только она кричала «Свят-свят-свят!» - и крестила себя, потом меня. Ну да, я была в этой маске. И в трико для зацепинга. Это термобелье изначально, на крыше холодно в воздушном потоке, а бахрому я сама к нему пришила.

Маска потому, что люблю родителей и жалею. Не хочу, чтобы они меня узнали на роликах. Ролики – обязательная часть нашей жизни. Я сама сколько раз снимала с крыши электрички. Мир предстаёт другим! Ты как будто с Марса на него смотришь и знакомишься впервые! Мы наши ролики заливаем на Ютуб. Мои видео даже конкурсы там выигрывали. Я ведь все делаю очень хорошо.

Никого мы не агитируем, а просто показываем, что можно быть свободными, и как. Вы не представляете, какой адреналин даёт чувство полёта! Помните детскую песенку? «Только небо, только ветер, только радость впереди!» Вот так у нас. Наши ролики массу лайков собирают. Значит, нас слышат, нам верят и хотят испытать эту же радость.

Нет, по именам нас узнать нельзя! У нас у всех ники. Имена, которые нам дала система, мы не уважаем. У меня ник Квазарина. От слова квазар. Это самый яркий астрономический объект во Вселенной. Ядро активной галактики. Оно как бы в постоянном взрыве, потому светится, и мы его с Земли видим. Я хочу быть такая же яркая и необыкновенная, как это небесное тело.

…Телевизионщикам надоела картинка «интервью в студии». Заключительные слова девушки в черной маске и балахоне типа «летучая мышь» перекрыли видеозаписью: электричка, отходящая от главного городского вокзала. На крыше одного из вагонов, животом на антенне, вытянулась, как ласточка в полете, эта же девушка в своем антрацитовом одеянии. Она махала руками, а когда в кадре на миг оказалось крупным планом её лицо, из-под маски светилась восторженная улыбка. Затем на экране понеслась картинка звездного неба, вспыхнул ослепительный взрыв – монтажер изобразил квазар.

- Уважаемые телезрители! На этом программа «Наш город» прощается с вами… - заговорила кокетливая телеведущая.

Седой мужчина с моложавым лицом резко свернул экран компьютера. В который раз он пересматривал телеинтервью своей дочери Риты (Маргариты Дроновой, ник Квазарина) и не мог смириться с тем, что тут она такая живая, красивая, а через два дня на крыше вагона электрички не удержалась на ногах, оступилась и упала. На блок питания электропоезда. За те секунды, что потребовались для опознания тела, отец поседел. Он снова и снова крутил ролик, словно мог прокрутить жизнь назад, но ничего не менялось…

Ему было пора навещать жену в психиатрической клинике. 

 

Flying Dragon

Встреча

 

Я взяла вещи и приготовилась к посадке: подходила моя электричка. Погода была чудесная. Конечно, можно было взять такси или поехать на автобусе, но железная дорога всегда настраивала меня на какой-то торжественный лад. Тем более, что я ехала на свидание с прошлым.

Наконец, чуть гнусавый женский голос произнес заветные слова: «Электропоезд «Уфа-Тавтиманово» отправляется с пятого пути третьей платформы. Счастливого пути!». Полной грудью вдохнула воздух родины. Сколько же лет я не видела родные края…

Мне удалось захватить место у окна, чтобы вволю полюбоваться проплывающими мимо красотами. Долгие годы я прожила в Германии, стала настоящей немкой, и даже, как Штирлиц, начала думать по-немецки. Теперь же я ехала навестить родственников, оставшихся в деревне: моего любимого двоюродного брата, его жену, детей и крошечного внука. Может, еду в последний раз…

Рядом со мной расположилась весьма упитанная семейная пара с двумя детьми и огромным количеством вещей. Напротив – веселая и шумная молодежная компания с гитарой. Все было, как в старые добрые времена; все, кроме меня. Электричка вздрогнула, запыхтела, словно гигантский самовар. Поехали!

Забыв обо всем на свете, я смотрела в окно. Милая, милая родина! Мне пришлось много поездить по свету, прежде чем я осела в Кельне, но таких чудных пейзажей я не видела больше нигде. Мимо проплывали березовые рощи, хвойные урманы, раздольные поля…

Через четыре остановки молодежь вышла, и в вагоне появились новые лица.

Напротив меня оказался седой, дочерна загорелый мужчина в камуфляжном костюме с густыми усами и бородкой. Вошедший человек тут же уставился на меня.

Donnerwetter! Черт возьми! У меня что, на губах остались крошки от учпочмака?! Я внимательно оглядела себя, затем вынула пудреницу и убедилась, что выгляжу вполне прилично: чистое, ухоженное лицо, высветленные до платинового оттенка волосы аккуратно уложены, брендовая одежда… Настоящая фрау! Но на всякий случай достала носовой платок и тщательно вытерла губы. Мужчина, не отрываясь, продолжал смотреть на меня, словно увидел привидение.

Невольно я тоже вгляделась. Что-то в его лице показалось мне смутно знакомым. Эти раскосые черные глаза и соболиные брови… Эта маленькая родинка у виска… Меня вдруг обожгло: Фаниль! Моя первая и такая несчастная любовь… Oh mein Gott! Вот так встреча!

– Альфия?!

– Фаниль?!

Мне вдруг стало жарко, я почувствовала, что кровь приливает к лицу, в груди все сжалось в комок... Облизала враз пересохшие губы… Даже теперь, тридцать с лишним лет спустя, я испытывала волнение, непривычное для моей спокойной, уравновешенной натуры. Но как же он изменился, как постарел, прямо бабай… Мне-то казалось, что я сама не слишком уж изменилась. Неужели и со мной произошли те же метаморфозы?!

Неважно… Сейчас я наберусь смелости и спрошу у него, почему он тогда так поступил, почему бросил меня и внезапно умчался куда-то на Cевер? Я незаметно поправила рукава блузки, чтобы он случайно не увидел шрамы на моих запястьях.

– Как живешь?

– Прекрасно.

И улыбнулась лучезарной голливудской улыбкой, демонстрируя великолепные еврозубы из металлокерамики, которые обошлись мне в кучу монет.

– Где ты сейчас?

– В Германии. А ты?

– Вернулись с женой и сыновьями в деревню к родителям. В городе сейчас работы нет. А как Германия?

Мне опять пришлось оскалиться, демонстрируя два ряда жемчуга во рту.

– Великолепно! Сейчас, правда, похуже стало, понаехали всякие…

– Семья, работа?

Снова заученная бизнес-улыбка.

– О да, все замечательно. Спасибо.

Я действительно многого добилась: работала в престижной фирме и была человеком вполне обеспеченным. Отпуск взяла впервые за три года. А о том, что госпожа Крамер развелась с мужем, потеряла сына и трижды в неделю встречается с молодым бойфрендом ему знать вовсе не обязательно… Как там сказал граф фон Брюль? Wir sind alle Schauspieler, es kommt nur darauf an, gut seine Rolle zu spielen. Все мы актеры, главное, хорошо сыграть роль…

Наши соседи начали перетаскивать свои бесчисленные баулы ближе к выходу. Остановка. Большинство вышло. Мы остались почти что в одиночестве, лишь в начале и в конце вагона сидели люди.

Он смотрел мне прямо в душу.

– Почему ты меня бросила?

– Was?! Что?

Мне показалось, что я ослышалась.

– Я тебя не бросала… Это ты бросил меня…

Теперь уже он изумленно уставился на меня.

– Я сам видел, как ты обнимала и целовала какого-то парня.

– Этого не может быть!

Волна воспоминаний поглотила меня. Тот день я запомнила навсегда.

…Я иду с занятий. У общежития меня поджидает двоюродный брат Ильдар с двумя здоровенными сумками. Мы радостно обнимаемся, и я целую его в щеку.

– Вот приехал посмотреть на твоего красавчика, которого ты так нахваливаешь в каждом письме.

Я смеюсь.

– Он действительно самый лучший на свете! Сам увидишь!

– Тебе тут гостинцы от нас…

– Здорово, а то денег почти не осталось!

Мы входим, и я спрашиваю соседку по комнате Гульназ, односельчанку Фаниля, благодаря которой мы познакомились:

– Фаниль не заходил?

– Заходил, ушел… Куда-то очень торопился.

– Ладно, потом придет, сейчас что-нибудь вкусненькое сварганим! Ничего не сказал?

– Нет.

Вынырнула из воспоминаний. Я все поняла…

– Это был мой двоюродный брат. Я к нему сейчас еду.

Фаниль долго смотрел на меня. Внезапно он схватился за сердце.

– Гульназ… Она сказала… Иди скорей сюда… Смотри, она любит другого… Оставь ее, пусть она будет счастлива…

Я подозревала, что Фаниль нравился кривоногой толстухе Гульназ, но не ожидала, что она так поступит.

Фаниль достал валидол, сунул таблетку под язык.

– Тебе плохо?!

– Ничего, уже лучше, – с трудом выговорил он…

Я закрыла глаза. Если бы не подлая Гульназ, все могло быть по-другому…

– Хотелось бы мне посмотреть ей в глаза…

– Она лет восемь уж как умерла… Спилась совсем. Замуж так и не вышла. Гуляла со всеми… Вот так.

Он глянул в окно.

– Мне пора. Будь счастлива.

– Ты тоже.

Мы обнялись, и он ушел, не оглядываясь.

Всю дорогу до Тавтиманово я смотрела в окно. Но ничего не видела: слезы застилали глаза.

  

 

Безбилетный пассажир

В ЭЛЕКТРИЧКЕ

 

Старушки и старики с брезентовыми рюкзаками и сумками на колесах влезали на лестницы вагонов как альпинисты.  С оханьем, перебранками, прибаутками.

«Станция чуть ли не в центре города, а платформы нет, — думал Тимофей. — Кто видел Лондон и Париж, Венецию и Рим... — от учебы на филфаке у него осталась привычка говорить цитатами. И даже думать. — Они привыкли, вся жизнь прошла в электричках, у этого старого здания на станции, которое помнит еще их родителей, и такая жизнь им, наверно, кажется естественной и нормальной, и другой они не представляют».

Он вспоминал Европу, вагоны поездов со знаками  инвалидных колясок и велосипедов.

В вагон он вошел последним. Поезд тронулся, заскрежетал, застучал, закачался, захлопал. Угол  у двери оккупировал парень с огромным рюкзаком и велосипедом, он сел, очевидно,  еще на вокзале, а сейчас сосал кефир из пакетика и, скосив глаза,  свободной рукой управлялся со смартфоном. Старушки в белых платочках и соломенных шляпах, заняв места и отдышавшись, занялись обсуждением тяжелых садовых работ и не менее тяжелой ситуации в мире. Парень с торчащими из ушей проводами подключенного к планшету стетоскопа громко бормотал, в пол-амплитуды жестикулировал левой рукой — разучивал рэп.

Напротив Тимофея сидела женщина экстра-пенсионного возраста с мальчишкой лет десяти и девочкой лет семи. Они играли в скраббл, - сейчас Тимофей знал это исконное название,  а когда-то, в ныне почти легендарное советское время, игра продавалась под названием «Эрудит». Он вспомнил доску-шкатулку и гремящие в ней фишки с буквами, которыми в детстве играл с родителями на пляже в Гаграх. Ему тогда было примерно столько же, сколько этой девочке, кудрявой и румяной, словно с полотна  Ренуара, — Тимофей не мог вспомнить, на какой картине он видел похожее лицо. На одну  половину горизонта простиралось море. Вторую закрывали горы. С берега было видно, как из туннеля в горе вылезал поезд, проезжал через мост и скрывался в другом туннеле. У Тимофея был надувной резиновый круг, в тихую погоду они с отцом уплывали далеко от берега.

Рядом с Тимофеем расположилась девушка, попросившая его помочь взгромоздить  на полку сумку, и это было поводом завязать краткое — на несколько остановок — дорожное знакомство. В руках она держала книгу в потрепанной мягкой обложке — «Анна Каренина».

— Каждая счастливая семья по-своему  несчастна? —  отпустил Тимофей шутку,  осознавая как ее неуклюжесть, так и то, что реакция должна быть положительной. Девушка попыталась совместить улыбку, кивок и пожатие плечами.

Между тем Олюшка, как бабушка называла кудрявую внучку, раздумывала над своими пятью буквами: Г, В, А, Н, И.

— А я знаю,  знаю слово! — захихикал ее брат и, закрывшись ладонью, прошептал бабушке на ухо.

Та сделала большие глаза, покачала головой и энергично выдохнула:

— Такие слова нельзя использовать, Павлуша.

И, подумав, добавила:

— Вообще там не «а», а «о», — но как-то неуверенно это сказала.

Тут Оля взвизгнула, подпрыгнула и, — блестя  глазками, тряся кудряшками,  правая, левая руки наперегонки, — сложила «вагон», переезжающий «колбу».

Тимофей с улыбкой и прищуром заговорщика заметил:

— Можно было получить дополнительных 15 очков, используя все буквы и разделив «а» с той же «колбой», — сказал так тихо, что сидящие напротив не услышали, зато расслышала его соседка, и по тому, как быстро отвела глаза, мельком взглянув на него, и смущенно сдержала улыбку, было ясно, что поняла…

Оля вдруг сделала поразительное  открытие, развела руки перед собой, как тарелки весов — ладошки вверх, пальчики веером — и с выражением на лице: «как много на свете непостижимого  и чудесного!»  — воскликнула:

— Мы едем в поезде и слово про поезд!

— Да, да, — машинально подтвердила бабушка, думая над своим ходом.

— И книга у вас про железную дорогу. — сказал Тимофей соседке. Та взглянула на него серьезно и, подумав, ответила:

— Да. Как же он верно все показал: наша жизнь — железная дорога.

— Вечное стремление вперед, — шутливо продекламировал  Тимофей.

— Не всегда вперед. И не вечное.

— И умер он на станции железной дороги, — Тимофей тоже перешел на серьезный тон. Девушка опять вскинула на него аквамариновый взгляд, словно пораженная этой связью.

Бабушка, так и не придумав ни одного варианта, вздохнула и тем же, что и внучка, жестом показала пустые ладони, но с иным значением: «Увы…»

«Как они, однако, похожи, — подумал Тимофей. — Жесты и даже румянец на щеках… Не даром говорят: старый и малый…»

— А чьи это стихи — про вечное стремление вперед? — спросила девушка.

— Не помню точно… Евтушенко, кажется.

— А вот, —  вдруг прочитала она:

— Вокзал, несгораемый ящик, разлук  моих, встреч и разлук…

—  Испытанный друг и указчик, — подхватил Тимофей, — начать — не исчислишь заслуг…

— Бывало, вся жизнь моя в шарфе…

— Та-рам, тампа-пампа, па-па… — дальше они не помнили и рассмеялись.

Теперь начал Тимофей:

— Один и тот же сон мне повторяться стал, мне снится, будто я от поезда отстал.

— Один в пути зимой на станцию ушел, а скорый поезд мой пошел, пошел, пошел…

Это стало превращаться в игру.

Теперь была очередь девушки. Она задумалась, покусывая уголок рта…

— Трясясь в прокуренном вагоне, он стал бездомным и смиренным, трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал…

Тимофей не помнил следующую строку, но продекламировал:

— С любимыми не расставайтесь, с любимыми не расставайтесь, свекровью прорастайте в них…

Они так заразительно смеялись, что улыбнулись и юные эрудиты.

— Бабушка, бабушка, что такое свекровь? — дергала Оля бабушку за рукав.

— Это такое растение, — Тимофей уже был не в силах остановиться, — полученное скрещиванием свеклы и моркови.

— Свекровь, свекровь! — захлопала Оля в ладоши, заливаясь хохотом — Свекровью прорастайте! — и отныне еще долго она будет называть свеклу свекровью, вызывая недоумение окружающих.

Поезд повернул, и в окна ярко засветило утреннее солнце. Бабушка с чадами засуетилась, готовясь выходить.

Девушка снова взглянула на Тимофея,  ничего не сказала.

Глаза ее смеялись.

 

Крылатый Толпар

Никому не нужна

 

Тук-тук-Тук-тук-Тук-тук... В поезде укачивает, как в колыбельной. А некоторые жалуются на бессоницу в поездах. Как?! Именно в поездах - безопасность. Носом в стену, чтоб не мешали неприятные остановки, предвещающие чужаков, и беспардонная световая резь на станциях. Чувствуешь холод от окна, понимаешь, что там, снаружи, холодно, дождливо, снежно – неважно, потому что у тебя под одеялом всё равно уютней. А поезд убаюкивает, как в коляске. Очень сложно опять привыкать к своей постели. Смотришь в окно – а там катится мир: иногда ко всем чертям, иногда навстречу будущему – всегда вместе с тобой.

Велосипеды, машины, электрички – убогое подобие милых поездов. Они как равнодушные случайные спутники, тоже идут вместе с тобой ко дну или к светлому будущему, но вот успокаивать, лечить душу им не дано.

«Бездушная железка», - думала девушка, сидя у окна в электричке. Бледно-русая прядка, выбившись из косы, падала на закрытые глаза. Она укуталась в чёрное пальто и нахохлилась совой, потому никто из пассажиров и не разглядел её красоты. А она была красивой; яркой в своей своеобразной прелести, которая поначалу оставляет равнодушной. Её очарование нужно было почувствовать, разглядеть, оценить.

В далёком детстве – Нюська, в школе – Аня, в 17 лет (ах, первая любовь…)- Анютка, в институте – Аннушка Берлиозова (что ужасно злило), и вот опять, в школе – Анна Максимовна, учитель русского языка и литературы. Анна не любила грустить одна, иначе тоска проглотит и затянет, а на людях волей-неволей нужно держать себя в руках. Для этого ей и необходимы электрички, которые она презирала; но поезд в центре города не найти, а маршрутки слишком быстро доезжают до конечной, в отличие от электричек, которые равнодушно несут в своей утробе равнодушных людей, несут среди лесов, соединяя город и пригород.

Напротив сидела пара в наушниках. Девушка слишком резко встала, и провод вылетел из айфона. Ошмёток мелодии упал из динамика:

Как нам друг без друга прожить и дня

Кап-кан ты самый опасный для меня…

Прожить дня?! – эти слова разбудили Анну, в уставшей девушке проснулся скурпулёзный филолог. «Родительный, винительный…Не прожить дня, прожить день. А это просто ерунда какая-то. Или же я ничего не понимаю». Упрекающий и в то же время недоумевающий взгляд Анны заставил юношу оправдываться с виноватой улыбкой «Это Мот. Песня его. Капкан»

Анна отвернулась от него и невидяще взглянула в окно. Деревья в пятнах, как при лихорадке, серая, мышиная река, электрические столбы, столбы, столбы…Электричка быстро несла Анну обратно в город. Она не чувствовала родного стука колёс, такого же родного, как и биенье сердца. Но пейзаж леса за окном всё-таки смазывался в одну полосу непонятного цвета (цвета воды, после того, как помоют палитру). А значит, электричка мчалась вперёд…или назад?.. Мчалась как время.

Его всегда не хватает... Ей говорили, что время бежит всё быстрее; чем старше человек, тем всё больше ход времени напоминает ураган. Ей никто не говорил, что это начинается не в 40, не в 30, а в 15 лет! Её подло обманули. С какой тоской она осознавала, что её молодость уходит в никуда. Сначала делала свои домашние задания, курсовые, а теперь проверяет чужие. А ради чего? Анна думала, что она талантливая, одарённая, что живёт на этой земле не бесцельно. Анна хотела стать учёным, только это тоже не жизнь. Убить свою молодость на теории, книги, науку. А жить? Просто радоваться дню, себе самой, людям, солнцу? Радоваться и наслаждаться? А как же оставить след в истории? Анна хотела стать знаменитой, сделать нечто великое и полезное. Как Пушкин или Ломоносов. Найти золотую середину почему-то не получилось, и теперь она всего-навсего учительница. Вспомнив свою довольно бедную яркими событиями жизнь, Анна пробежалась взглядом по пассажирам электрички. «Живут, радуются чему-то житейскому, наверняка, ужасно банальному, или огорчаются из-за бытовых мелочей. Странные люди, скучные.»

Остановка. Теперь грязные пятна за окном превратились в придорожный лесок, где от осеннего ветра отрываются выгоревшие, полинялые листья. «Как я», - пронеслось в голове.

Электричка медленно и плавно начала набирать ход. Опять вся заоконная природа слилась в желтоватый туман, неприятный глазу. Анна оторвала глаза от стекла и снова увидела пару меломанов. «Голубки. Такие свежие, молодые. Только пустые. Скорее всего встречаются около года. Лучше бы к экзаменам готовились. Через несколько месяцев расстанутся», - с уверенным в своей правоте спокойствием подумала Анна, не раз уже видевшая эту банальную историю юношеской влюблённости. И всё-таки завидовала им, этим пустым, никчёмным школьникам-подросткам, потому что где-то внутри её язвило воспоминание: живая девчушка со светло-русыми волосами кидается на шею парню и целует на прощанье мокрыми, солёными губами, хотя знает: туда, куда он едет, его ждут, и он сам ждёт той встречи. Аня ему не нужна, а он Ане нужен… Завидовала потому, что знала (издержки профессии!) наизусть всё: через несколько месяцев парень предлагал девушке встречаться, и уже на следующий день они шли, держась за руки, и целовались. Банальная школьная история, всегда возмущавшая Анну вседозволенностью, которая появлялась сразу после начала отношений. У Анны такого никогда не было: не было пустых и неглубоких отношений, но и не было эйфории невесомости, в которой пребывает девушка, чувствуя, что она любима.

Парочка напротив, полностью довольная собой, всё больше раздражала Анну, и она поспешно, нервно вышла.

Остановившаяся электричка стала совсем чужой, мёртвой, враждебной. А на улице шёл снег. Первый, пушистый, колкий снег. Анна настолько устала от себя, от людей, от жизни, что первые приметы зимы не разбудили в ней девочку как раньше. Ей только стало холодно: она в тонком пальто, без шапки. Анна хотела пройтись, унять воспоминания и замучившие её мысли, но, спотыкаясь, пошла домой, где её ждала пустота.

«Диктанты же проверить надо у восьмых классов…»

 

Супериор

ГДЕ ХОДЯТ ЭЛЕКТРИЧКИ

 

- Деда, а когда война кончится?

- Когда электрички пойдут, тогда и кончится.

Миколка осторожно примостил больную ногу на укрытый фуфайкой чурбачок и, не отрываясь, смотрит в кривое окошко. В окне нет ничего, кроме ночной черноты, пятна свечки да ломаного отражения Ивана Палыча. Миколка называет его дедом.

- Деда, а расскажи ещё про поезда… страшное.

- Страшное? Мало тебе вокруг страшного? Не забоишься, как в тот раз?

Миколка всё смотрит в окно. Палыч подкидывает в печку.

- Нет, не забоюсь!

Палыч отряхивает руки.

- Ну, слушай. Бывает так – подходит состав к станции, а у путей стоит человек. Стоит себе, стоит и вдруг когда состав уже совсем близко – раз! – и бросается на рельсы прямо под поезд. Люди говорят – самоубийство – сам, мол, человек решил под поезд прыгнуть, смерть принять. Но те, кто своими глазами видел такое, знают – не сам человек прыгает, а будто что-то затаскивает его на пути, будто всасывает его какая-то сила.

- А что за сила?

- Говорят, ходит по железным дорогам невидимый локомотив. Призрак. Ходит он на огромной скорости и даже на станциях не тормозит. И особенно любит он следовать прямо вплотную перед обычными живыми поездами. Стоят вот люди, ждут свою электричку, и вдруг прямо перед ней проходит через станцию стремительный невидимый поезд-призрак. А за ним возникает воронка воздушная, вихрь – вот в него и засасывает тех, кто близко к путям стоит.

- Деда, а он получается злой? Поезд-призрак?

- Не знаю. Может злой, а может просто равнодушный к нашему миру. Он же призрак.

Миколка отворачивается от окна – о чугун печки бряцнула крышка кастрюльки. Иван Палыч потыкал внутрь ложкой.

- Деда, а когда мама придёт?

- А вот как картошка сварится, так и придёт. Скоро уже.

Мама и правда приходит скоро. Дверь строжки распахивается, в неё врывается холодный ветер и мама.

- Там двое вдоль путей… - дыхание мамы сбивается, - сюда идут.

Палыч быстро откидывает половик, поднимает крышку погребца.

- Быстрее!

Сам хватает Миколку, тот молчит, только морщится от боли в ноге. Мама уже в погребе она принимает сына.

- Тихо…

Погреб закрыт, половик на месте.

Двое выбивают дверь руганью и ярким фонарным светом. В руках калаши, на самих чёрная форма с нашивками. Палыча слепит, он прикрывается рукой.

- Горилка е?

Двое наводят быстрый шмон, Палыч стоит у стены. Знаки на нашивках похожи на острые куски разломанных и снова сложенных свастик.

- А це що? Картопля! Ми заберемо, а ти соби ще звариш.

Один раскрывает рюкзак, вываливает в него горячую картошку. Палыч видит в рюкзаке брикеты взрывчатки.

Двое не нашли ничего, что бы им понравилось. За это Палыча бьют в поддых. И ещё…

Мама и Миколка сидят у печки. Подсаживается Палыч.

- Вот, Миколка, хоть сухарик погрызи.

Миколка осторожно берет сухарик. Мама плачет. Палыч трогает её за плечо.

- Уходить вам надо.

- Куда? Вокруг фронт, стреляют, дороги перекрыты. Нас же сразу… Целый день пыталась машину найти… Счастье, что вы приютили.

Миколка протягивает маме корку. Палыч:

- По железке. Железка пустая сейчас. Все шоссе стерегут. Можно проскочить. До Крашино перегон, а там уже наши, и граница рядом. Там прямой до Таганрога ещё ходит. Я слышал.

- Пешком? А Миколка? Куда с его ногой… Не донесу…

Спали тревожно. Утром Палыч вытащил из подпола двустволку, положил перед мамой золотые часы с надписью «Отличному движенцу, изобретателю и рационализатору».

- Еды наменяй. Я вернусь. Ждите.

Домишка путевого обходчика у самого полотна. Палыч смотрит вдоль путей. Контактной сети не осталось, провода срезали на цветмет. Опоры побиты пулями и осколками, где-то повалены. Но полотно пока чистое.

Миколка так все дни и просидел у окошка.

Рано, едва рассвело, маму вдруг выбросило из дрёмы истошным его криком – Мама! Мама!

Мама вскочила, ничего не понимая спросонья – схватила сына в охапку, а он все вопил, вопил и показывал рукой в окно. Наконец, мама разобрала:

- Мама! Война кончилась!

Мама посмотрела в окно – к их ветхому домику подходила электричка. Старый глобус ЭР2 с круглой уютной мордой. За машиниста – Палыч.

- Бегом, бегом! – гнал он своих пассажиров.

- Деда! А война, правда, кончилась?

- Для вас – да!

Это был головной моторный вагон. Двери не закрывались. Стекла выбиты. В стенах пробоины от пуль и осколков. Палыч завёл всех в кабину.

- Сидите здесь. Не болтайтесь, - строго показал на заставленный вагон, - Аккумуляторные батареи – 3000 вольт, щёлочь.

Электричка пошла. Покачиваясь, перестукивая колёсами, посвистывая ветром в пустых окнах и дверях… Пошла! Мимо поваленных, изрешечённых опор, мимо раненной земли, мимо войны.

Двое в чёрной форме копались у полотна. Разом повернули к поезду очумелые лица, и разом в их отравленные мозги пришла единственная доступная мысль. Оба подняли стволы, закричали что-то от ярости и злости похожее на – Хальт! Стволы плюнули огнём. И вдруг какая-то невидимая сила словно втянула черных на полотно, бросила на рельсы прямо перед накатывающейся неостановимой электричкой.

Двое завопили уже от ужаса, бросили автоматы, кинулись на четвереньках в стороны. Под колёсами заскрежетали стволы и приклады.

И вдруг – взрыв. Вагон тряхнуло, накренило вперёд и вправо. Задняя колёсная пара подпрыгнула как на изломе рельса. Палыч до белых костяшек сжимал кран тормозной магистрали.

Проскочили.

Путь пошёл под уклон, электричка набирала скорость, уходя от черных людей со сломанными свастиками на рукавах.

Палыч неловко обернулся, его мотнуло.

- Двоечники. Заряда пожалели, да ещё на шпалу положили, небось…

Старик стал заваливаться, мама подхватила его, положила на спину. Возле самого ворота на ватнике Палыча зияла махристая дырка.

- Не бойтесь, следуйте спокойно… сколько батарей хватит… километров на двадцать ещё… а там близко… Добежите.

Ткань вокруг дырки начала набухать чернотой.

Кровь унять не смогли. Миколка держал деда за руку, пока электричка не остановилась.

Мать взяла сына на руки. Под взглядом выпуклых фар доброй круглой морды они двинулись по железным путям… Туда, где всегда ходят и будут ходить электрички.

 

Водкин-Петров

Динь-динь-динь

24 декабря 1953 года Степанида, ударница, попала на открытие ГУМа. Люди толпились перед стендами центральных газет, сообщавших о расстреле Лаврентия Берии. Но разве могли эти малые скопища сравниться с мощью человечьего стада, шедшего сквозь расписные ворота храма советской торговли! Там на узком амвоне над тёмным, затаившим выдох, людским океаном сияли нарядные комсомолки, под сводами горели громадные люстры, от витрин веяло благодатью. На одетую в зимнее публику смотрели свысока зеркала, и в них – вот чудеса! – каждая из сотен особей, спрессованных в монолит, видела только себя. И ударница Степанида разглядела в блеске стекла не грубую оболочку на ватине в три слоя, а бабочку – неотразимую – посреди безбрежного лета.

Можно ли бабочку втиснуть в покинутый кокон? Степанида, вернувшись в Уфу, перестала есть, продала мамины вещи, пошла в салон красоты, сделала завивку, «горячую» – на полгода. Сторговала у ссыльной еврейки боты – «румынки». А главное, с помощью многоходового блата, через военторг, облздрав и так далее, заложив бессмертную душу, добыла шубу – из настоящего котика, ношенную, но длинную, красоты непомерной. Не цигейка сухопутная, не кролик, не лиса, не каракуль – котик! Такой шубы не было ни у супруги первого секретаря обкома компартии, ни у примы театра оперы и балета.

Всю ночь после обретения шубы Степанида пролежала без сна. Котик точно пах морем. Не ледяным, а праздничным, летним. И, наверное, – яхтами, джаз-бандами. Поцелуем.

Утром полетела, окрылённая благородной прохладой подкладки. Бабкин полушалок держала в руках – не закрывать же им, чёрным, солнечный перманент. Необходимая шапка – из убитой браконьером лисы – была и отслежена, и сговорена, и деньги на неё лежали в трусах, но до встречи с ней оставалось часов двенадцать, не меньше.

Села в рабочий поезд. Вокруг колыхались головы в серых платках и шалях – все дремали, урвав минуты покоя, заглушая ощущение голода. И серебристой шубы, стиснутой старым тряпьём, никто не увидел. Ну, и пусть! Степанида летела сквозь холод и тьму навстречу непременному счастью.

Рядом не спала одна только женщина – седая, в ветхом мальчуковом плаще. С костлявым лицом, сосредоточенным на чём-то более важном, чем остановки. Степанида ей улыбнулась в глаза, а в них – не восхищение – темень, гуще, чем за окном.

«Ну её, – почему-то с опаской подумала Степанида и, мысленно ахнув, враз догадалась: – Зэчка! Ведь зэчка, ей Богу».

И тут в вагон вошёл нищий, подросток. Тонкошеий, косо стриженный. Голый, лишь завёрнутый в драное большое пальто. Затянул без вступления:

В лунном сиянии снег серебрится,

Вдоль по дороге троечка мчится…

На него сонно зашикали. Заматерились. Но мальчик пел, заглушая ропот:

Динь-динь-динь

Динь-динь-динь

Колокольчик звенит…

«Ступай!», – начал просыпаться вагон. И вдруг встала «зэчка», маленькая, прямая, как брошенный в доску нож. «У вас интересный тембр! – звучно сказала она. – Продолжайте».

Нищий смешался, «Свободней! – крикнула «зэчка». – Голос выпускайте! Раскройте его, раскройте крыльями, ну!» И подхватила красиво, уверенно: «Колокольчиком твой голос юный звенел…» Вдвоём они допели романс, им никто не мешал, напротив – начали тихонько подтягивать.

«Выше, – командовала «зэчка» поющим. – А вы помолчите. Слушайте соседок».

«Я преподаю, – сказала подростку. – Вам надо в консерваторию. У вас будущность. Вы – артист».

«Артист» сжался внутри пальто, втянул грязное голое тело в заскорузлую скорлупу.

«Живу не богато, – продолжила преподаватель, – но справимся помаленьку, мир не без добрых людей».

Динь-динь-динь

Динь-динь-динь

Колокольчик звенит…

Платки больше не болтались безвольно – раскрылись, обнажая лица, глаза. Женщины – мужиков-то где взять? – затянули песню сначала.

Динь-динь-динь – разбудил колокольчик и самых усталых.

Динь-динь-динь – звенело с нецелованных губ.

Динь-динь-динь – колотилось, будто от бега, под бронёй телогреек, фуфаек, старых шинелей и «плюшек».

«Этот звон, этот звон о любви говорит…» – благовестом лилось в промёрзшем вагоне.

Вспомнился зал мне с шумной толпою,

Личико милой с белой фатою…

Динь! – у Степаниды что-то, распахнувшись, колом встало в груди. Динь! – пробило горло, и наружу вырвался вой: «О-о-ой, не могу-у-у! Больно, бабоньки! Бо-о-льно! Ой, печё-о-т!»

Динь! Динь! Ударница Степанида стала колотить кулаком себя в грудь, словно пытаясь сбить пламя. Но пламени не было, а жёг изнутри холод. И шуба не грела, и Степанида била с ожесточением в её непроницаемый панцирь – или в то, что изнутри ломилось на волю.

В лунном сиянии снег серебрится…

И нет нигде безбрежного лета.

…Пассажирки шли из вагона, вытирая глаза, на выходе тормошили мальчишку, приобнимали, совали в его карманы копейки, хлеб, яйцо вареное, положили картоху в мундире. Бормотали застенчиво: «Выучись… Вот тебе… В консерваторию… В артисты пойдёшь…» Степанида расстегнула шубу, залезла под её прикрытием в трусы, вынула деньги. Дрожа, пихнула бумажки, как в топку, нищему в пригоршню, ещё и прикрыла ему покрепче ладони. Закуталась в полушалок и спрыгнула в непроглядное утро.

*  *  *

История о взятом в консерваторию нищем стала для очевидиц сказкой о Золушке, и лично я услышал её, как минимум, в трёх изложениях. А весной 1954 года мне пришлось добираться на электричках до Троицка. И во время одной пересадки я стал свидетелем удивительной сцены: старуха, встав на скамейку, красила проплешину в волосах щуплого курящего парня карандашным огрызком. Слюнявила грифель, наносила, прищурившись, штрих и ругалась вполголоса: «Ты мальчик! Ты должен вызывать умиление! От тебя не может разить табаком!» Вынув папиросу у него изо рта, задымила сама: «Иди, переоденься, артист!» Заметив меня, зыркнула чёрным яростным глазом – породистая, узконоздрая, злая. Я, смутившись, поспешил на перрон. Сел в свой вагон.

И вскоре услышал:

Динь-динь-динь

Динь-динь-динь

Колокольчик звенит…

А потом – и властный, хорошо поставленный голос: «У вас интересный тембр…»

 

архилох

И тебе повезет!

 

По дороге на вокзал она потеряла деньги. Всю стипендию, на которую предстояло жить целый месяц. И кое-что еще. Точнее, сама отдала. Под гипнотическую скороговорку «эйдорогаяпорчанатебедайпогадаюнедороговозьму».

Говорят, лох – это судьба. По степени лоховитости Лариса была лохушкой не простой, а прямо таки чудовищной. Она даже кличку себе придумала –  лохнесса. Среда обитания – социальное дно – располагала. Будущее в этой среде виделось смутно. Чтобы хоть что-то разглядеть, лохнесса  инстинктивно тянулась вверх, как ей казалось – вся целиком. На самом деле, весомая часть ее существа халтурила. Голова зря вытягивала жилы натруженной шеи и делала вид, что не имеет с неподъемным телесным якорем ничего общего.

В этот раз сгорающей от стыда и обиды головушке было особенно противно волочить за собой предательски отяжелевшее дрожащее тело по замызганным ступеням вокзальных лестниц, протискивать – на вдохе – в переполненную электричку Уфа-Абдуллино.

Выдохнуть предстояло через полпути, не раньше Раевки.  

Электричка, наглотавшаяся пассажиров до отрыжки, резко дернулась, зафыркала, поплыла, со скрипом и скрежетом разминая суставы, болезненно тормозя «на каждом столбу» и бултыхая в разогревшемся чреве разомлевший человеческий планктон. «Чудище везучее чудо-чудное невезучее везет», – усмехнулась Лариса, и тут же в памяти всплыла отключающая мозг цыганская скороговорка, из которой, как чертик из табакерки, выскочило  слово «ПОРЧА».  На этот крючок и подцепила ее бойкая черноглазая тетка, выделив из толпы легкую добычу, не заметившую, как мгновенно вокруг нее  образовался шумный табор и так – под шумок – у лохнессы забрали самое ценное – последнюю веру в людей.

                Между тем, в электричке тоже зашумели. Подгулявшая компания, вольготно занявшая сразу две развернутые друг к другу деревянные лавки, резалась в карты. До Нового года оставалось три дня, но отмечать  праздник почему-то начинают еще в ноябре.

Лариса вспомнила новую прикольную рекламу с грузовиками и пьющим прямо «из горлА» Сантой. Нестерпимо захотелось быстрее оказаться в родительском доме, у праздничной елки, налопаться маминых пирогов за весь полуголодный семестр. Захотелось чуда. Хотя бы самого завалящего. Но приятные чудеса давно обходили ее как заговоренную.

Вот оно! – промелькнуло в лохнессиной голове. МАГНИТ. Она притягивает неприятности. Как будто кто-то или что-то  чувствует её страх – черный камень на сердце, безотчетный липкий страх, омрачающий душу и холодящий тело.  И  если правда, что беда не приходит одна, то в ее случае, похоже, она ходит табором.

                Предпоследняя волна пассажиров схлынула на станции «Глуховская», и наконец-то удалась сесть на любимое место – у окна. Прислонясь лбом к подмороженному стеклу, Лариса печалилась о своем глухом невезении, перебирала в памяти названия железнодорожных станций: как хорошо, наверно, живется людям в ШАФРАНОВО или РАЕВКЕ, а ее ожидал серый вокзал станции «ПРИЮТОВО». У каждого бесприютного должно быть свое приютово, подумалось вдруг, и она улыбнулась смутному отражению в окне.

– Ну, че, подруга, скучаешь?

Лариса не сразу поняла, что обращаются к ней, но вдруг осознала, что в опустевшем вагоне кроме нее и нетрезвых картежников никого не осталось. Развязная интонация не предвещала ничего хорошего, и лохнесса втянула голову в плечи, насколько позволяла не к месту лебединая шея.

– Молчание – знак согласия, – продолжал Развязный.

Не подавая признаков жизни, лохнесса продолжала подпирать лбом окно, за которым уже  плескалась декабрьская тьма. Нечто  рухнуло рядом, навалилось, прижав ее еще плотнее к стеклу, задышало «Тройным одеколоном» и алкогольными туманами:

– Э, ты че, подруга,  глухонемая, бля?

Лохнесса кивнула и, на всякий случай, зажмурилась. Она тщетно пыталась вспомнить молитву, которой давным-давно учила ее бабушка, а выходило только «Господи, ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

– Гражданин, ваш билет! – грозный полубас заставил открыть глаза.

Дородная контролерша напирала животом на частично завязавшегося Развязного:

– Билет! Или ты глухонемой?

Безбилетной оказалась вся компания.

Лариса контролеров не боялась –  она принципиально не ездила без билета.  Сунувшись в карман,  вдруг вспомнила, что билета там нет. «Подарив» кошелек гадалке, лохнесса впервые в жизни решилась нарушить правило – не встречать же Новый год в пустой общаге и без копейки.

– У меня… нет… билета – выдавила она. – И денег… тоже… 

– Тааак, – тетка с интересом рассматривала девицу, будто только что увидела: старое пальто явно не по размеру, не по возрасту, да и не по сезону. Шапка тоже не по сеньке, мужская. Под шапкой – олицетворенное несчастье на длинной шее, торчащей из облезлого  воротника.

Контролерша перевела суровый взгляд на компанию «штрафников», затем на Полуразвязного. И – отрезала:

– Идешь со мной.

Лариса была готова остаток пути шлепать по рельсам. Но контролерша, завершив обход, устало махнула рукой:

– Давай посидим, в ногах правды нет. Скоро твое «Приютово». Замерзла, поди. Чаю хочешь? У меня есть с собой, в термосе…

 Лохнесса почувствовала, как в носу защипало, а глазам стало горячо. По привычке вытянула шею, чтобы не захлебнуться,  сдержать бушующий внутри соленый поток, но не смогла.

– Поплачь, поплачь, – неожиданно ласково приговаривал  полубас, – оставь слезы старому году, чтоб его.

Лариса в уговорах не нуждалась – слезы лились из нее неостановимо, и вместе с ними уходила тяжкая муторная придонная жуть. На ее месте зарождалось какое-то новое, пока незнакомое чувство и радость – как будто тебе возвратили что-то дорогое, потерянное, что и не надеялся вернуть.

– Новое надо встречать с легким сердцем, чистой душой, – бывалая охотница на зайцев говорила не спеша, нараспев, прихлебывая чаек, – тогда, глядишь, гадость никакая не прилипнет. И тебе, девонька,  повезет. Это я тебе точно говорю.

Контролерша неожиданно хитро посмотрела на шмыгающую носом Ларису и подмигнула:

– И к гадалке не ходи. 

 

Искренняя Марго

«Маленький комочек»

 

Я смотрел в окно электрички на мелькающие деревья, которые стремительно уносились вдаль. Вместе с ними исчезали деревушки и сёла. Снег уже постепенно ложился, покрывая все вокруг белым, пушистым одеялом. Дорожки петляли, извивались и при движении электрички казались расплывчатыми.

Сделав кое-какие дела, я ехал из города домой в деревню и думал о предстоящей зиме и хлопотах.

В вагоне электрички нас было четверо: я, спящий пожилой мужчина, контролёр и маленькая девочка лет десяти. Я изредка поглядывал на неё. Честно говоря, меня слегка удивило то, что она ехала одна.

Оторвавшись от окна, я решил, как следует рассмотреть её. Худенькая, небольшого росточка с длинными тонкими ножками. Она постоянно прятала свои большие глазёнки, натягиваю шапку как можно ниже и опуская голову. Коротенькие рыжие волосы слегка выглядывали из - под головного убора. Маленький комочек с большими испуганными глазками. Девочка поджала под себя ноги, и я обратил внимание, что на ней не было ботинок. Тёмные шерстяные носочки, чёрные штаны и старая тоненькая курточка. Я совсем позабыл о пейзажах и заинтересовался ребёнком.

Поднявшись со своего места, я направился к ней. Девчушка мгновенно заметила меня, вздрогнула, подняла голову и показала свои большие серые глазки полные страха и печали. Она резко опустила голову и придвинулась к окну.

Подойдя ближе, я заметил, что у неё всё – таки были ботинки. Они стояли под седенькой.

Я аккуратно присел рядом, почему-то не решаясь заговорить. Она посматривала на меня, но стоило мне встретиться с ней взглядом, девочка мгновенно прятала головку. Мне вдруг припомнился страус, который прячет голову в песок, когда ему становится страшно. Девочка действительно напоминала маленького страусёнка.

- Привет, - тихо проговорил я.

Она молчала.

- Ты когда-нибудь видела страуса?

Девчушка совсем не удивилась моему вопросу и даже не подняла головы.

-Нет.

Её голос прозвучал очень тихо.

Мне очень захотелось показать ей этих длинноногих птичек.

-В зоопарке мы видели жирафов…

-Они понравились тебе?

Ребенок кивнул.

- Почему ты одна?

Девочка вдруг подняла голову и проговорила:

- Я не одна. Со мной Тобик.

И она достала из кармана потрёпанного коричневого маленького плюшевого мишутку.

- Тобик…смешное имя, - сказал я.

- Он мой друг, - гордо проговорила девочка.

Я придвинулся к ней ближе и протянул конфетку, которая  завалялась у меня в куртке.

Она внимательно глянула на сладость, затем схватила и спрятала в свой карман. Мне показалось, что в нём хранится огромное количество вещей.

Девочка перестала прятать голову и принялась рассматривать меня.

Колёса электрички постукивали, вагон нёсся вдаль, слегка покачиваясь.

- Почему же с тобой только Тобик? А родители где? – спросил я.
- У меня их нет.

Я вздрогнул. Стало совестно, что я это спросил.

- Откуда ты едешь?

- Не скажу.

- Это тайна?

- Если я скажу, ты выдашь меня. И тогда мне снова придётся туда вернуться.

Я улыбнулся и проговорил:

- Никому не расскажу. Обещаю!

-Правда?

Её серые глазки засверкали яркими огоньками, она хотела поделиться своей тайной, но не решалась.

Я кивнул.

Девчушка колебалась, глядя то на меня, то на свои тоненькие ручки.

Наконец она придвинулась ближе и тихонько прошептала мне на ухо.

- Я сбежала из детского дома…

- Откуда же у тебя деньги на электричку?

- Украла, - снова прошептала она, - но у меня не было выхода… Я не хотела.

Она отпрянула от меня и вновь опустила глазки, стыдясь содеянного.

Я вздохнул и посмотрел в окно. Снег летел пушистыми хлопьями, и каждая снежинка ярко блестела, как будто бы трясли перину с небес… На миг мне показалось, что падают крохотные светящиеся звёздочки.

Я перевёл взгляд на девочку. Маленькое, хрупкое всеми забытое создание. Именно такой она показалась мне. Я проникся к ней жалостью и нежностью. Её лицо было светлое, доброе, около длинного носа плясали веснушки. Худенькие бледноватые щёчки, тонкие губы и большие прекрасные серые глаза.

-Как тебя зовут?

- Алиса.

- Алиса… - загадочно протянул я.

-А тебя как же?

Теперь она разговаривала быстро и громко, прямо смотрела на меня и не боялась. Я чувствовал это. Она заинтересовалась мной. Осторожно теребила край рукава куртки и трогала за большой палец.

- Иван.

- Ты добрый… Иван. Улыбаешься, разговариваешь, конфеты раздаёшь. Ты волшебник?

Я засмеялся, и меня тронула её детская наивность.

- Обыкновенный человек.

-Неправда! Обыкновенные люди злые и противные. А ты добрый… Значит ты волшебник. Посмотри! – и Алиса указала пальчиком на снежинки, кружащиеся за окном. – Звёздочки! Ты сделал звёздочки!

Во все глаза девочка уставилась в окошко. Так продолжалось какое-то время.

Потом я спросил:

-Куда ты едешь?

- Подальше от города, чтобы снова не нашли.

-Поехали ко мне в дом, - предложил вдруг я и удивился сам себе.

Она покосилась на меня и серьёзно произнесла:

- Твоя семья сдаст меня в детский дом.

-У меня только жена. Она любит детей. Мы живём в деревне. Я работаю в городе.

Девочка поджала нижнюю губу.

- А где твои дети?

- У нас их нет.

Алиса вдруг погрустнела и отвернулась.

- Меня найдут у тебя…

- Ты же сказала, что я волшебник. Я сделаю так, чтобы ты стала моей дочкой.

Я не узнавал себя! Поспешность решений и действия меня шокировала. Но я чувствовал сердцем, что именно так я должен поступить. Этот маленький страусёнок привлёк меня с первой минуты, как только я зашёл в вагон электрички… В её глазках я видел своё счастье. Пройти мимо, значит навсегда остаться несчастным. Я подумал о жене. И я знал, что она поймёт меня. Мы уже давно хотели завести детей, но всё не выходило. Жена всегда переживала из-за этого…

Мне представились её светящиеся от счастья глаза, милая улыбка, на душе  стало спокойной и хорошо.

- Я хочу быть дочкой волшебника! – вдруг воскликнула девочка и захлопала в ладошки. – А Тобику можно?

- Конечно можно!

Этот маленький комочек неожиданно прижался ко мне, и я почувствовал тепло и уют. Маленькие ручки нежно обнимали меня, а колёса электрички продолжали стучать, мы уносились вдаль навстречу новой жизни.

 

Иван on-off

 Ответ

 

Марк ехал из Чертановска в Ашу на выходные к товарищу по университету. Программа предполагалась стандартная. Куринные шашлыки и восхождение на Аджигардак.

Чтобы скоротать время, Марк просматривал на айфоне ролики телепередач. В одном из них яйцеголовый ведущий пытал медийную знаменитость. «А теперь разрешите задать вам вопрос: встретившись с Богом, что вы у него спросите?» Звезда пожала плечами. «Вы все-таки существуете?»

– Следующая станция «91 километр», – вдруг услышал Марк через наушники. Он задумался. Странный полустанок. Пустая платформа, посреди заросшего душистым донником поля.

В голову пришла дикая мысль. Что если бросить к черту все, выпасть на пару часов из цивилизации. Как в той песне: «На дальней станции сойду, трава по пояс».

…Марк дождался, пока электричка отойдет, затолкал айфон и наушники в карман. Огляделся. От платформы тянулась еле заметная тропинка, исчезая в жидкой лесопосадке.

Солнце светило с лазуритовых небес. По временам налетал ветер и расходился травяными волнами. Чувство умиротворения накрыло Марка. Он даже не сразу услышал:

– Наконец-то!

Оглянувшись, Марк увидел старика. Непонятно было, откуда он взялся. Может с другой платформы, через рельсы пришел?

– Здесь поблизости магазин есть? – спросил Марк первое, что пришло в голову.

Старик затряс головой.

– У нас мало времени! Поезжайте в Фершампенуаз, найдите Ивана Ивановича! У него дом на Гумбейке.

– Где?

– Это деревня в Челябинской области. 

Марк пригляделся. Старик выглядел не совсем обычно. Борода, чуть не по пояс, льняная рубашка, подпоясанная ремешком, грубые, как будто выструганные из куска дерева, черты лица. «Сумасшедший?»

Словно подтверждая догадку Марка, старик прибавил:

– У Ивана Ивановича есть Выключатель. Я выяснил, все дело в нем. Надо просто включить…

Молодой человек, пожав плечами, вставил наушники и двинулся по направлению к выходу из платформы. Не стоять же час на солнцепеке и выслушивать рехнувшегося деда? 

– Послушайте, у меня нет времени на глупые фокусы! – ударило в барабанные перепонки.

Марк подскочил от неожиданности. Старик снова был перед ним. Его васильковые глаза смотрели пронзительно и строго. А широкий лоб рассекли глубокие морщины.

– Как это у вас получается? – спросил Марк, торопливо снимая наушники.

Дед развел руками.

– С ангелами ведь не поговоришь, они только исполнять твою волю умеют…

Сжав правую ладонь, он раскрыл ее. Белый голубь взвился в воздух. Затем вокруг головы старика разлилось сияние…

Марк зажмурился, как от ударившей рядом молнии. Он не так представлял встречу с Ним. Странно, почему Бог именно такой. Не негр, не китаец. Впрочем, китайцы верят, что произошли от драконов.

– Вы все-таки существуете?!

– Существую.

– И вы… – Марк выдохнул – еще к тому же русский, или только таким мне представляетесь?

Бог даже обиделся.

– Конечно русский!

– А как же французы или американцы? – удивился Марк. – Они в курсе, что…

Голос Бога загремел:

– Да не верят они в меня, только притворяются! Как же я, поэтому, могу быть не русским? Хотя бы Достоевского почитайте. Он определенно выразился по этому поводу.

Марк решил, что раз у Бога своя логика, он имеет право возмутиться за все человечество:

– А вы где были все это время?! Вы знаете, у нас уже две мировые войны случилось, а еще феминизм и глобализация!

Бог виновато улыбнулся.

– Понимаете, я только приготовился сделать так, чтобы всем было хорошо, как Выключатель вырубился! Связь с миром удается наладить только в короткие промежутки пространства-времени. Исключительно в этой точке.

Марк, позабыв об упреках, вытаращил глаза.

– И что, за это время вам никого не удалось убедить, чтобы его включить?

– Никого. Туристам только пиво подавай. Садоводам – саженцы. Рыбакам – рыбу. А Иван Иванович даже не знает, что у него в подвале.

Лицо Бога внезапно дрогнуло и стало расплываться полосами, словно изображение в экране телевизора. А потом – Бог пропал.

…Следующая электричка пришла с десятиминутным опозданием.

Марк задремал под перестук колес.

Очнулся он от того, что кто-то энергично трясет его.

– Молодой человек, билет надо предъявить!

Обнаружив перед собой бесстрастное лицо мужеподобной косоглазой контролерши, Марк сунул руку в карман. Ничего! Наверное, случайно посеял проклятый клочок бумаги, когда наушники на полустанке доставал.

Тетка надвинулась.

– Билет берешь? Или я тебя на следующей станции ссажу!

– Я, наверное, когда выходил воздухом подышать на «91-ом километре», потерял, – пробормотал Марк.

Лицо кондукторши неожиданно смягчилось.

– А, тогда понятно. Там Лев Толстой живет.

– Кто?!

– Его так называют. Когда-то обходчиком работал, детям фокусы любил показывать, пока его дом пьяные туристы не спалили. А ты куда едешь?

– В Фершампенуаз, – разочарованно выдохнул Марк. Может дед специальную прозрачную пленку использовал? Или дело в гипнозе и солнечном ударе? Эх, а ведь почти поверил!

Женщина рассмеялась.

– Ого! Да тебе надо было сесть в Магнитогорск. А оттуда до Буранного. Дальше только автобусом.

Марк затряс головой.

– Да нет, я не то сказал… Мне до Аши.

Глаз тетки вдруг дернулся.

– Это что рядом с тобой лежит?

Прежде чем Марк успел опомниться, тетка схватила бумажку и, хмыкнув, надорвала ее.

– Чего это ты мне мозги пудришь? Артист!

…Контролерша давно ушла, а Марк продолжал вертеть чудом нашедшийся билет. Бумажка была целой! И никакие это не были трюки: голубь, нимб, исчезновение! Бог, несомненно, существовал. Только вот он и вправду оказался сумасшедшим обходчиком, возомнившим себя яснополянским старцем.

Марк почувствовал озноб. Бог, на которого веками уповали, даже устали уповать, сам… нуждался в помощи. А может быть, все обстоит еще хуже? Что если мир, все люди, безумны так же, как и Творец?!

Но тут Марк приободрился. Поездка в Ашу обрела вселенский смысл. Теперь Марк точно знал, что обращаться за помощью к Нему бесполезно. Придется человечеству самому искать ответ. Но сперва надо будет наведаться в Фершампенуаз к Ивану Ивановичу. На всякий пожарный.

Вернер Сименс

Сияние

В зарослях американского клёна, на  ржавой, поросшей сорняками железной дороге, стоял одинокий головной вагон электропоезда. Где-то недалеко стучали колёса его собратьев, гудки объявляли прибытия составов. А здесь старые пути, обнесённые бесконечным забором, заросшие клёнами до полной непроходимости, берегли своего железного обитателя от всего мира.

Путь к вагону Васька нашёл, преследуя чёрного лохматого щенка. Васька решил, что этот щенок будет его подарком.  Но Черныш, дразня мальчугана, нырял в заросли, убегал, призывно тявкал оглядываясь, и только ему известной дорогой вёл Ваську. Сквозь дебри мальчик пробирался на корточках. Под забором Васька прополз через выкопанный собаками лаз. Вагон, монументально возвышался над сорняками и кустами.

До позднего вечера Васька играл в вагоне. Наломав веток, он тщательно вымел  свою электричку, подладил сломанные кое-где доски на сидениях. Он тянул на себя неподатливые рычаги в кабине машиниста, в воображении мальчик мчался на электропоезде между огромных деревьев, мимо бескрайних полей и рек, и колёса радостно перестукивались на стыках рейсовых полотен.

К вечеру щенок-проводник куда-то пропал и Васька с трудом нашёл тропинку. Когда он вернулся домой солнце уже почти село.

Пьяный отец лежал в кустах у подъезда  Васькиной щитовой двухэтажки. Рядом на скамейке сидели местные пацаны, которые впрочем, Ваське ничем не угрожали – все знали, что брать у него нечего.

Мальчик попытался поднять отца, но сил не хватало.  Тогда Васька сходил в квартиру за одеялом и прикрыл им спящего папу. В кармане штопанной отцовской куртки он обнаружил плитку шоколада. Заметив это один из парней, выгладивший постарше остальных, подозвал Ваську властным жестом. Васька покорно отдал шоколадку, а парень, отломив для него кусочек, раздал своим остальное, добавив «Делиться надо».

Васька уже засыпал на продавленном кресле-диване, когда дверь открылась, и  тот парень с другом затащили в квартиру отца.

- Принимай! – парень и улыбнулся. Потом деловито оглядел обстановку пустой однушки и спросил:

- Жрать хочешь?

Васька кивнул.

Парень достал из кармана куртки банку шпрот и пачку печенья. Мальчик уселся на подоконнике и впервые за день поел. Отец – единственный в мире человек, который знал, что сегодня у Васьки день рождения, храпел на засаленном матрасе.

А утром в квартиру пришли какие-то люди, долго показывали ещё пьяному отцу бумаги, поставили ему бутылку водки. Васька убежал на улицу.

Рядом с тем кустом, от которого начиналась тропинка к вагону, сидел Черныш. Они дружно пролезли сквозь кленовые джунгли, и Васька приступил к осмотру электропоезда. С железнодорожным костылём он обошёл вагон, постукивая по колёсам, футболкой протёр приборную панель. Потом долго и тщательно, той же футболкой, смоченной в луже, мыл окна. День прошел незаметно. Живот мальчика урчал, Черныш заснул на его коленках. Надев грязную футболку, взяв щенка под мышку, Васька пошёл домой.

Вместо привычной, никогда не закрывающейся филенчатой двери своей квартиры, мальчик обнаружил новую, черную, металлическую. И она была заперта. На лестничной площадке сидел отец. Он держался за голову и все шептал «Дурак, какой же я дурак».

Васька сел рядом с отцом. Прижался к нему, дрожа от влажной футболки и пустоты в желудке. Отец приобнял его и заговорил:

- Ты это, прости за вчерашнее. Я ж Андрюхе говорю – сегодня у сына день рождения, а он мне «Так давай отметим!». Ну, вот мы и отметили немного. Я тебе шоколадку принёс. Видел?

Васька кивнул.

- Вот так получилось, Вась. Теперь нет у нас квартиры. За долги забрали. А что за собаку приволок? – только теперь он заметил Черныша. Потом покачал головой и продолжил:

- Я тебя у Андрюхи завтра пристрою. Сегодня у него гужбан… А сам потом придумаю что ни будь уж.

Васька потянул отца за руку.

- Куда ты собрался? А, ну пошли, всё равно, не тут же ночевать. Сбежать бы нам куда ни будь, сын и жизнь заново построить, по хорошему… Эх…

Отец накинул свою куртку на плечи сына. Васька тут же снял куртку и замотал туда дрожащего щенка. На улице было уже совсем темно. Холодная не по времени майская ночь пробирала до костей.

Из окна второго этажа выглянул вчерашний парень и прокричал:

- Ох, и придурок ты папаша! За бутылку водки квартиру пропил. А с сыном теперь куда? Дурак.

Потом парень пропал на несколько секунд и вдруг появился с одеялом.

- Лови! А то замерзнете совсем. Делиться надо!

В одеяло были завёрнуты буханка хлеба и банка шпрот. Отец закинул этот мешок на плечо и огляделся потухшим взглядом. Васька настойчиво дергал его за руку.

- Ну, пойдём…

Отец поплёлся за сыном. Щенок посапывал в отцовской куртке.

Было уже совсем темно, когда трое наших героев дошли до кленовых зарослей. Васька отпустил щенка и тот, радостно тявкнув, бросился к знакомой тропинке. Мальчик встал на четвереньки и пополз за ним. Отец проворчал «Ну куда тебя черт несёт».

Чтобы пройти тайным лазом, отцу пришлось лечь на живот. Матерясь и покряхтывая, он пополз за сыном, а тот, ориентируясь на святящиеся в лунных лучах глаза щенка, уверенно двигался к цели. Под забором отец застрял, и Ваське пришлось за руки, упираясь ногами, вытягивать его. Отец встал, зачем-то отряхнул грязные брюки, и вдруг вскрикнул:

- Мать твою! Вагон!

А вагон был прекрасен. Лунный свет пронизывал его будто насквозь. Казалось, что окна вагона освещены внутренним теплым сиянием. Черныш радостно карабкался по ступенькам. Васька подхватил его и занёс в будку машиниста. Следом вошел отец.

Васька аккуратно потянул рычаг. Тот не поддавался. Тогда отец накрыл своей рукой руку сына, и рычаг плавно опустился. Загорелись лампочки на приборной панели. Вагон дернулся, закрылись двери и застучали колёса. Электропоезд набирал обороты, раздвигая кусты, он шёл по лунным рейсам всё быстрее.

- Поехали! – закричал отец, поднял на руки сына и закружился с ним в узкой кабине. Рядом прыгал Черныш. Васька с улыбкой до ушей наблюдал за исчезающей под вагоном землей. Поезд поднимался к звёздам.

 

Лимонка

Электричка его мечты

 

Злой и раздраженный выскочил из вечерней электрички Виктор. Эмоции прямо распирали его, кулаки непроизвольно сжимались до боли в ладонях. Достало, как же всё достало! Каждый день он был вынужден ездить на работу и обратно домой в переполненной электричке. И хотя эта теснота, эти неприятные запахи постоянно выводили его из себя, Виктор всегда старался сдерживаться, терпеливо переносить все  неприятности. Что поделать, если до места его работы проще было добираться на железнодорожном транспорте, чем на автобусе, где пришлось бы делать несколько пересадок. Вот он и терпел.

Но сегодня случилось то, что заставило обычно спокойного Виктора ругаться тихим матом. Бабулька, подсевшая рядом с ним, поставила свою большую сумку на сидение между ними, а в сумке у неё, как оказалось, был пакет молока. Пакет этот каким-то образом продырявился и начал протекать. Но Виктор, уставший после долгого рабочего дня, в электричке расслабился, почти задремал и заметил неладное лишь тогда, когда почувствовал неприятную мокроту под попой. Немедленно вскочил, но было уже поздно – большое тёмное пятно расползлось по его светло-серым брюкам в самом постыдном месте. Как ни извинялась смущённая бабулька, как ни старалась всучить ему в качестве компенсации какой-то  остро пахнущий бумажный свёрток, с копчёным салом, по её утверждению, но возникшее у него чувство раздражения не только не уступало, а всё нарастало. Виктору казалось, что весь вагон смотрит на него и хихикает за его спиной. Краснея, бледнея от стыда, он закрыл глаза и скрежетал от безысходности зубами, а дождавшись своей остановки, пулей выскочил из вагона и нырнул под сень деревьев.

Чтобы дойти от станции до дома, Виктору нужно было преодолеть небольшой лесок. Да что там лесок, так, жидкую рощицу. Передвигаясь по узенькой тропинке, он начал успокаиваться и постепенно сбавлять шаг. Вечерние сумерки уже залегли между деревьями, первые звёзды начали загораться на светло-синем небе. Красота! В сумерках мокрого пятна на брюках не было видно, и чувство стыда уходило, уступая место размышлениям. Остановившись, Виктор вдохнул прохладный вечерний воздух и загляделся на светлые квадратики окон родной деревни, мерцающие впереди, между стволов деревьев. И вдруг он подумал: «А что, если…?» Да, действительно, а что, если бы всё было по-другому? Если бы электрички были другими? Вернее, стали другими! Давний поклонник жанра научной фантастики (ни в коем случае не путать с фэнтези!),  Виктор вдруг так живо, ярко представил себе её – электричку будущего…

…Однажды утром он проснётся в своём небольшом загородном деревянном домике и по интернету на сайте железной дороги закажет место в отдельном модуле электрички. И пускай это будет дороже, чем в общем, но зато комфортнее. Конечно, утром все спешат на работу, и с отдельными модулями может возникнуть напряжёнка, но попытаться стоит. Пока он будет умываться и пить свой утренний кофе, придёт ответ на запрос. Да, отдельный модуль на сегодня есть. Виктор заплатит за него через мобильный банк кредитной картой и пойдёт одеваться. Когда он выйдет на крыльцо, модуль как раз подойдёт к воротам. Размером всего два метра в ширину и три метра в длину, изготовленный из прочного, но лёгкого металла, электромодуль будет сверкать на солнце своими прозрачными окнами. Его антенны, вытянутые в сторону электрических проводов, будут слегка гудеть, и всё вместе это будет напоминать странное большое блестящее насекомое. Возможно, и называться такой модуль будет соответственно, «Пчела» или «Стрекоза», например. Виктор заберётся внутрь модуля и усядется на удобное мягкое сиденье из кожзаменителя. Свою сумку он разместит в просторной ёмкости под сиденьем. Включит радио, передающее утренние новости или музыкальный канал. На миниатюрном экране встроенного бортового компьютера  он выберет маршрут – и всё, можно будет расслабиться! Он будет полулежать на мягком сиденье, наслаждаться музыкой, рассматривать пейзажи, проносящиеся за окнами, а его электромодуль сам направится к рельсам ближайшей железной дороги. Колёса модуля, которые нужны были для передвижения по обычной дороге, сами уберутся, а взамен выдвинутся другие, необходимые для передвижения по рельсам. Его электромодуль сцепится с другими модулями и все вместе, словно огромные блестящие бусы, они понесутся по направлению к городу! А в городе, в соответствии с заложенным заранее маршрутом, его модуль сам будет перестраиваться, расцепляться, снова сцепляться, пока не доставит его по нужному адресу. Виктор, чистый, опрятный, отдохнувший, отправится на работу, чтобы отработать свои положенные часы. В обеденный перерыв он встретится в кафе со старыми друзьями, и они договорятся провести вечер вместе. Они по интернету закажут на вечер общий электромодуль, мест эдак на восемь. Получат ответ-подтверждение, сразу оплатят. Здорово, что ни говори! Вечером они соберутся в условленном месте, куда в определённое время подойдёт просторный общий модуль. Они сядут на удобные сиденья, заложат маршрут и, непринуждённо болтая, весёлой компанией поедут к Виктору домой. Наслаждаясь вечеринкой, не забудут заказать модуль на обратную дорогу. А так как их вечеринка закончится, скорее всего, далеко за полночь, их ночной модуль обойдётся им намного дешевле, чем предыдущий, вечерний. Вот как это будет!..

Да, вот как это будет! Мокрое пятно на брюках неприятно охолодило Виктора сзади и вернуло из мира грёз в действительность. Да, и ещё один важный момент: в его придуманной электричке в принципе не будет никаких курьёзов с мокрыми штанами! Потому что если кому-то вздумается похулиганить, что-нибудь пролить или испортить, то такого человека тут же обнаружит полиция, так как все модули будут заказываться на определённое имя. Так что не только с комфортом, но и с безопасностью там всё будет в порядке.

Да, всё это действительно будет! Виктор улыбнулся и, довольный своей выдумкой, пошагал домой.

 

Quasarina

 О чём поют электрички…

Радиосигнал в безжизненные пучины космоса можно посылать внеземным цивилизациям бесконечно долго и бесплодно. С тем же успехом можно кричать на закате в осеннем лесу. «Пи-пи-пи!» – жалко и беспомощно плетётся со скоростью света во вселенной, спотыкаясь о блуждающие астероиды…

– А-ууу! Кто-нибу-у-удь! – так же жалко повторял он, повторял уже в сотый раз, без особой надежды, что его кто-то услышит, повторял машинально и монотонно, как обречённый вечно прислуживать на имперском крейсере дроид.

Он безысходно посмотрел на неё. Так отчаявшийся обращает взгляд за поддержкой к светилам, когда исчерпаны все инстанции. Её глаза вспыхнули двумя квазарами сквозь бездну галактик. Сколько раз их свет словно зарождал в его душе новую жизнь. И вот, теперь…

Это надо же было так затупить – заблудиться в лесу! Он раздражённо поддал ногой ворох сухих листьев. Каких-нибудь пятьдесят километров до города!.. Несчастные пятьдесят километров! В их ситуации не ближе, чем до Альфы Центавра…

Она села на поваленное дерево и поёжилась.

– Холодно… Кушать хочу…

– А я не хочу, да?! Я не хочу?! – внезапно сорвался он.

Она метнула в него испуганно-удивлённый взгляд, как если бы перед ней вдруг возник пришелец. Он никогда прежде не повышал на неё голоса. И ей показалось, будто это не он, а кто-то другой, словно кто-то и в самом деле с другой планеты.

– У тебя же навигатор в телефоне! – распалялся он.

– Знаешь же, батарейка села…

– Батарейка села! – передразнил он. – Скоро ночь! Ни огня! Ни палатки! Ни жратвы! А я говорил – от кривой ёлки направо! А теперь поди – отыщи эту ёлку!.. Послушай женщину и…

Он вдруг понял, что кричит на неё и осекся.

– …и? – её глаза сверкнули вспышкой бластера.

– … и сделай ей приятное, – он попытался поцеловать её.

Она оттолкнула.

Между пылким, несущимся аллюром со скоростью семьдесят четыре удара в минуту сердцем землянина и хладнокровным, редкими мощными толчками качающим вязкую зелёную субстанцию сердцем жителя Альфы Центавра лежит бездонная пропасть. Эту пропасть вырыли миллионы световых лет, миллиарды лет эволюции и триллионы клеток, шифрующих и передающих генетический код. Такую же пропасть в считанные секунды могут разверзнуть между двумя бьющимися в унисон сердцами несколько сгоряча брошенных слов.

– А-ууу! – снова заголосил он.

– У-ууу! – отозвался в этот раз кто-то протяжно и резко.

От обычного гудка поезда они вздрогнули, как не вздрогнули бы все насы, получив ответное «пи-пи-пи».

Они бегут на зов гудка. Ветви деревьев щупальцами космических монстров цепляют одежду, бьют по лицу… А в голове в ритме пульса бьётся вопрос: «Электричка? Или же товарняк?»

Вот и железка! Оказывается, она была совсем рядом! Ещё чуть-чуть и они сами вышли бы к ней, и не было бы той пропасти…

– У-ууу! – доносится из-за ближайших деревьев, и слышно, как поезд замедляет ход.

Сверкая огнями, гигантская туша, словно звездолёт, выныривает из темноты. Электричка! Последняя в сторону города!

Электричка, громыхая, проносится мимо. Проносится с поистине космической скоростью. За ней не успеть! Никак не успеть!

Лёгкие разрываются от нехватки кислорода. Вылетающие из-под ног куски гравия – как грунт неведомой планеты. Лениво поскрипывающий на ветру фонарь станции имени какого-то километра – таинственный пятый элемент. На кону судьба мира. Их мира. И добежать до фонаря раньше поезда – спасти этот мир.

– Больше не могу! – она без сил останавливается и хватается за него.

– Ну же! Ну! Ещё чуть-чуть!

Он хватает её на руки, пытается нести, но сам почти тут же валится на землю.

До хвоста электрички каких-нибудь пятьдесят шагов… Несчастные пятьдесят шагов! В их ситуации не ближе, чем пятьдесят километров до города…

– Вдишшшь! – с шипением открываются двери.

Как в дешёвом американском боевике, когда кажется, всё кончено, открывается второе дыхание. Под оглушительные удары сердца, в замедленном режиме, с перекошенными от нечеловеческих усилий лицами они устремляются вперёд. Успеют ли?!

Успели. По всем канонам жанра. И окно во чреве электрички – как иллюминатор в другой мир… Мир холодный и тёмный, столь не похожий на уютный и светлый вагон.

– Та-да, да-да! Та-да, да-да! – словно живые, подпевают друг другу колёса поезда. Эту музыку можно слушать часами, и каждый уловит в ней свои аккорды.

– А знаешь… – В детстве я любил вот так слушать электричку и угадывать, что же она поёт.

– И о чём же она поёт в этот раз? – её глаза светили зимними звёздами сквозь морозный воздух.

Он пожал плечами и задумался. И как он только мог допустить эту пропасть, как мог кричать на неё?! Неужели столь хрупок наш мир, что пустячная ссора может обернуться необратимой катастрофой, сдёрнуть с него безоблачное небо и затянуть в чёрную дыру?

– У-ууу! – проголосила электричка.

– Ти-иии! – отозвался намного выше встречный поезд.

– Прости…

Она не ответила и прижалась щекой к стеклу. Но он успел перехватить её взгляд… короткий и яркий, как сгоревший в стратосфере метеор. Сгоревший, но попавший в самое сердце. И он понял: мост над пропастью налаживается. Не тот мост, что бесконечными метрами соединяет левый берег реки с правым, а мост-портал, который за один шаг переносит из одной галактики в другую, от звезды к звезде, от сердца к сердцу.

За окном в темноте проносились редкие огни и размытые тени. На их фоне выплыли акварельные закаты первых встреч, залы кинотеатров, кафе, такие же вылазки на природу и такие же вот электрички… Бесконечные вагоны встреч длиной в два года. Когда-то же должна эта электричка добраться до своего вокзала... Как же черно за окном! Ни звёздочки…

Поезд затормозил возле какой-то станции.

– Вдишшшь… – прошипели двери.

– …за меня? – негромко добавил он.

Она вздрогнула, бросила на него неуверенный, как первый заглянувший в окно утренний луч солнца, взгляд и снова прильнула к стеклу.

– Вдишшшь? – настойчиво повторили вопрос, закрываясь, двери.

Она улыбнулась. Улыбнулась выплывшей в этот самый миг из-за туч луной.

– Да-да, да-да! Да-да, да-да! – подпевали в ночи друг другу колеса электрички.

 

Lil’ Rusty –

ТИМБЕРЛЭНДЫ 

     

                В вагоне, кроме меня, еще двое: один, как видно, рабочий, он устал и, надвинув кепку на глаза, спит. Другой, еще молодой парень, одет деревенским франтом: под пиджаком у него розовая косоворотка, а из-под кепки торчит курчавый кок. Он курит папироску, всунутую в ярко-зеленый мундштук из пластмассы.
Рустэм закрыл ридер.
                ХАРУКИ ЗАЦЕНИЛ ТАНУКИ Харуки Мураками посетивший Уфу в рамках третьего международного литературного фестиваля…
Рустэм закрыл оперу.
                Знаете какого буддизма я бы хотела достичь? Пьянеть с одного глотка вина.
Рустэм закрыл твитер.
                Залипать в телефон не хотелось, смотреть на людей тоже, в окно – тем более: он ездил по этому маршруту в будни дважды в день.
                Рустэм решил поместить взгляд на свои новенькие тимберлэнды ака тимбы ака жёлтые ботинки как у ниггеров ака ну как в клипе Нэлли «Диллема» – всё-таки он Рустэм ака Lil’ Rusty всегда был рэппером – и то что он сейчас, как последний говнарь ака нефер едет в электричке (ну да в электричке – ладно не стопом) на концерт ЗЕМФИРЫ для него самого – биг ньюс.
                Рустэм продолжал разглядывать свои (так первые жёлтые классические носил семь лет, зелёные отдал Руслану, синие на больших деревянных пуговицах, чёрные отхватил в Уфе закрывался бутик за три тыщи) пятые тимбы. Ну Земфиру он тоже нет-нет да качал – начал с «Вендетты» кажется две тыщи пятого – там была строчка «эти серые ЛИЦА не внушают ДОВЕРИЯ/теперь я знаю кому поёт ПЕВИЦА ВАЛЕРИЯ» – двойная рифма у рэпперов тогда только входила в культ. Ну сейчас он едет на Зёму чисто поностальгировать. Хотя ностальгия ему несвойственна – сколько раз ловил себя теребящего языком застрявшие между зубов волокна от манго или смотрящего ну допустим как сейчас на ботинки на мысли что ничего не происходит и не происходило, а значит ностальгировать-то по сути не по чему.
                Ну вроде что-то и происходит – вон четыре пары тимбов износил же, и телефон вон какой теперь залипательный – не то что раньше сименс какой-нибудь или нокия, где только в смски да в змейку, но по сути НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИТ. Стойкое такое ощущение. Длительное. Лет с двадцати наверное или с тринадцати?
                Нет, в тринадцать происходило всё – в первый раз попробовал водку, ну как попробовал – во время рэп фестиваля в ДК в соседнем городе все скинулись на пузырь и тархун и ему налили до краёв стаканчик и кричат «давай за хип-хоп!» – ну он и выпил (за хип-хоп же). И сразу пошёл обратно в зал, в толпу возле сцены и начал там в толпе читать свой детский рэп тем нескольким кто мог расслышать (вообще-то на сцене тоже читали). Припев (его Lil’ Rusty песни) был типа «из жизни своей вычитаю дни/ещё один день развеял мечты/ещё одна неделя пролетела зря/я отрываю листы календаря йо» – значит и в тринадцать ничего не происходило.
                Может в пятнадцать? Первая любовь – одиннадцатиклассница (он учился в десятом) в красных мартинсах, с фенечками – неформалочка, одна из немногих в его школе. Гуляли по зимнему городку, целовались по скверикам, в её подъезде, в зале ожидания пустого жд вокзала, где он стесняясь читал ей свой новый рэп про любовь, пока охранник не выгнал. Потом договорились прогулять школу. Он припёрся в полдевятого. Та сонная сказала «ну заходи раз пришёл» и легла обратно. Он долго сидел возле кровати, не понимая что надо делать, пока она не сказала «ну ложись уже, сними свой свитер колючий только». И он снимал целую вечность вязаный свитер с горлом, потом прилёг с краешку, полежал на спине, повернулся на бок уткнулся в волосы – о она вся стала запахом! не просто кожи, волос, – запахом женщины! По любви, без презерватива, сразу не кончил – мечта подростка. Он искал потом этот запах повсюду, но даже негритянки так не пахли, вернее не превращались в запах. Даже она сама через много лет (они продолжали общаться как не то чтоб друзья просто родные люди и пить вино в те несколько дней в году когда совпадали в родном городке – оба жили в других городах) не смогла превратиться в этот запах – или просто оба выпили ту мач.

                Тем временем в соседнем вагоне Джанни Родари, отложив блокнот и ручку, разминает пальцы, улыбаясь в окно. Стивен Сигал разминает костяшки, чуя неладное. Карл Фридрих Май вжавшись в спину Огненного Коня, думает не слишком ли много команчей для такого набега и через сколько абзацев запускать Виннету. Яшка-цыган бежит по вагонам с наганом в руке… 

Но спотыкается об Карл Фридрих Майа и улетает с поезда. Но не долетая до земли подхватывается Виннету на его верном Илчи. 
Виннету (вполоборота): Мой красный брат бежал по Огненному Коню чтоб помочь моему белому брату отстреливаться от команчей?
Яшка-цыган (отклоняя голову чтоб перья не задели лицо): Чо говоришь? Да-да красный я! Белых ненавижу! Как увижу сразу стреляю! Цоп-цобэ!
«Виннету толерантен к красным братьям независимо от их отношения к белым! 
А мой верный Илчи – нет!» – с этими словами Виннету ставит Илчи на дыбы и одновременно бьёт затылком Яшку-цыгана в торец.

Стивен Сигал (сжимая в кулаке кепку): Я чую неладное. Не нравится мне этот тип в клетчатой фуражке и с трубкой. Почему он оставил свой чемодан, а сам вышел из вагона?
Джанни Родари (поправляя курчавый кок): Ну что вы, сеньор! Вы совсем не доверяете людям? Не верите в добро? Скоро новый год – в чемодане наверно подарки. А вышел он в туалет?
Стивен Сигал: А вдруг там оружие массового уничтожения? Игил не Игил? Постой на стрёме, я схожу проверю.

Карл Фридрих Май (потягивая трубку): Как приятно выкурить трубочку в компании таких грамотных джентльменов, коллег так сказать! А не возникало ли у вас ощущение, стойкое, длительное ощущение, что мы вот пишем – ну кто о чём, я вот про погони, индейцев, etc., оттого что в нашей жизни да и вообще в наше время ничего не происходит?
Харуки Мураками (жестом отказываясь от трубки): Меня тоже мучил этот вопрос, но я тут недавно был в Уфе – это в России, и там услышал русскую народную пословицу, которая по смыслу повторяет древнюю японскую мудрость…
Рустэм закрыл нотпад.

Заехали под землю, значит скоро выходить.
Рустэм открыл навигатор.
From: Grand Central Terminal
To: Madison Square Garden

 

Психо Логиня

На всю жизнь

Стоя на перроне, Татьяна пыталась увернуться от "садистов-огородников"  и шумных студентов. Сегодня она должна была с друзьями уехать на дачу. Но поздний звонок накануне перечеркнул все планы. Соседка  сестры кричала, что Анжелку увезли на скорой, а Таньку привела воспитательница и оставила у неё. Татьяна пообещала, что завтра же приедет, но утром выяснилось, что машина еще в ремонте. Пришлось ехать на вокзал.  Открылись двери подошедшей электрички и её буквально внесли в вагон. "А со времён моей молодости тут многое изменилось", - подумала она, садясь в мягкое кресло. Соседями оказались мужчина и девушка с мальчишкой лет семи. За окном проносились осенние пейзажи, промелькнули пролёты моста через Белую. Под мерный стук колес вдруг нахлынули воспоминания. Пять лет Таня ездила на электричке на учёбу в Уфу. Весёлое было время. После окончания института ей предложили работать в банке. Татьяна сняла в городе комнату и домой приезжала только по праздникам. Родители скучали и намекали, что не прочь бы с внуками повозиться. Но Татьяна твёрдо решила, сначала карьера, а муж, дети могут и подождать. За 15 лет она доросла до начальника отдела, купила квартиру, машину. Но с семейной жизнью что-то не срослось. Зато Анжелка сразу после колледжа выскочила замуж. Макс оказался лентяем, и через год бесконечных скандалов они разбежались. Потом был Витя - любитель пива и напитков покрепче, Антон, не пропускающий ни одной юбки. Следующих Анжелкиных "мужей" Татьяна уже не запоминала. Родители, не выдержав, ушли один за другим. Анжела осталась в квартире одна и неожиданно завязала с выпивкой, устроилась на работу. А пять лет назад родила дочь. Об отце ребёнка сказала, что мужик он хороший, но женатый и из семьи не уйдёт. К её удивлению, Анжелка назвала дочь Таней. "Хочу, чтобы стала такой же умной, счастливой и богатой, как ты", - шептала она вечером на кухне, когда Татьяна приехала в гости. Девчонка росла спокойной, финансами папаша помогал, поэтому Татьяна общалась с ними редко. Новость о болезни сестры выбила ее из колеи. 

Татьяна вдруг поймала на себе изучающий взгляд мальчишки напротив. 

- Тётя, привет, я Дима. Дай конфетку.

Татьяна растерялась, конфет у неё с собой точно не было. Сидящая рядом девушка резко дёрнула его за руку и прошипела: "Закрой рот, а то щас получишь". Мальчишка вжался в кресло. Татьяна, чтобы сгладить ситуацию, сказала: "Извини, у меня нет конфет. А ты уже в школу ходишь или в садике ещё?" Мальчик испуганно смотрел на нее и молчал. А девушка зло бросила: "Никуда он не ходит. Дурачок он у меня. В коррекционную школу  не берут, очередь говорят, а в деревне у нас школу закрыли. Вот и сидит уже два года дома, ладно хоть раз в неделю училка приезжает. Да толку от этого мало".

 -  А сколько же ему лет?

- Через месяц 9 будет, я его в 16 родила. От большой любви, между прочим. Да только любовь моя укатила, а прицеп вот на всю жизнь остался. А у Вас дети есть?

 -Нет! - резко бросила Татьяна и отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Оставшийся путь ехали молча. На душе и так было тяжело, а теперь еще добавился страх. Как быть с девочкой, если сестра слегла надолго? А вдруг Таня как Димка…?

В больнице дежурный врач сухо сообщил, что сестра в реанимации, пневмония, состояние тяжёлое, но пока стабильное. В понедельник заведующий скажет подробнее. Медленно дошла до дома, у соседки забрала Таню. В квартире почти ничего не изменилось. Таня поела и села играть с куклами. Вечер прошел в напряжённом молчании. А в 7 утра позвонили и сказали, что ночью был кризис, и Анжелы больше нет. Следующие три дня прошли как в тумане.

В среду пришли две незнакомые женщины, огляделись и строго сказали: "Мы из опеки. Девочку в приют будем определять".

- Почему в приют? Я родная тётя и никому её не отдам.

Женщины, как ей показалось, облегчённо выдохнули.

- Ну и хорошо. С документами на опеку мы поможем. Думаем, недельки через 2-3 сможете всё оформить.

Закрывая за ними дверь, Татьяна вдруг поняла, какую ответственность взвалила на себя, и ей стало страшно. Танюшка тихо подошла сзади и прошептала: "Тётя Таня, вы, правда, меня к себе заберёте?" Татьяна схватила её в охапку и только молча кивала головой.

Через три недели они стояли на перроне. Танюшка уговорила ехать на электричке, помнила, как они с мамой однажды ездили в город. День был будний, поэтому в вагоне был свободно. В последнюю минуту заскочила семья с четырьмя детьми. Они сели в купе напротив и шумно что-то обсуждали. Татьяна непроизвольно прислушалась и поняла, что они едут в цирк. Таня тоже услышала о цирке и спросила, что это такое.

- Ваша дочь тоже никогда не была в цирке? - вдруг спросила мать шумного семейства.

Татьяна растерялась и не знала что сказать. А женщина с девочкой уже села рядом.

- Меня Ирина зовут. Пусть девчонки пообщаются. А то моя всё время с мальчишками. Вашей сколько лет?

- Тане пять недавно исполнилось. А вашим сколько?

- Никите и Богдану четыре, а Марине и Тимуру шесть.

Поймав непонимающий взгляд Татьяны, Ирина улыбнулась.

- Так получилось. Хотите, расскажу? Только давайте пересядем. Игорь, за детьми присмотрит.

Они прошли в конец вагона.

- Мы с мужем хотели много детей. Сначала Марина родилась, потом Никита. Его я в Уфе рожала, проблемы были со здоровьем. В соседней со мной палате отказники лежали. Я плач услышала и зашла, а там, копия мой Никита, только смуглый и черноглазый. Мы почти месяц лежали, и каждый день я к нему заходила. Рассказала Игорю и, в общем,  выписывалась я с двумя детьми. Оказалось, что у Богдана нашего в детдоме брат есть, Тимур. Так у нас стало четверо детей.

- А вы не боялись? Наследственность и все такое?

- Побаивались, конечно, но душой понимали, что они просто наши. А проблемы у всех есть, мы свои потихоньку решаем.

- А я боюсь, вдруг у меня не получится. Я ведь не мама Тане, а тётя.

- Зря боитесь, посмотрите, как вы похожи. У вас глаза одинаковые, добрые. А вы звоните мне, если что. Ведь дети – это на всю жизнь.

Татьяна смотрела в окно и думала, как хорошо, что они поехали на электричке. 

 

Человек на стуле

"Опять от меня сбежала последняя электричка"

 

Рюкзак был собран вечером, а на спинке стула (прекраснейшее место для вещей!)  уже висела заранее приготовленная одежда. Я проснулась по будильнику, но внезапно мысли о том, что меня ждёт весёлый день, новые знакомства и - о! - романтика езды на электричке, растворились в лёгком волнении. 

Наконец, я приехала на вокзал. Наша сонная компания постепенно собиралась, все шутили и много смеялись, потом купили билеты и в прекрасном настроении пошли искать выход на платформу. Маршрут Уфа — 95 км (Зуяково), ух! В самой электричке людей было много, и нам пришлось рассесться в разных вагонах. Родители мои, заядлые туристы, тоже мотались по походам. Они рассказали, что раньше в электричках был даже отдельный вагон для туристов: третий с конца, если не изменяет память. Стоит ли говорить, насколько забитым этот вагон ехал? Турьё, горы рюкзаков, котелков, которые испачкали все, что смогли испачкать, и звук гитары! Мы же ехали поскромнее.

 Некоторые ребята из нашей компании опаздывали, и мы уже не рассчитывали, что они успеют запрыгнуть в поезд. Но, когда об этом было уже забыто, и электричка тронулась, с другого конца вагона к нам подошли два молодых человека, запыхавшихся от быстрой ходьбы. 

— О! Смотри! Наши? — выпалил первый.

— Не зна... — не успел договорить второй, как я вдруг, и неожиданно для себя, его перебила. 

— Ваши, ваши! 

Так мы и ехали большую половину пути: рядом со мной сидел Паша, напротив – Катя и Андрей. Мы с Катей переглянулись, улыбнулись глазами и мысленно задали себе вопрос: "Ой! А они с нами?". Пока мы были заняты немым диалогом, ребята тоже обменялись взглядами и обратили их на нас. Потом мы смотрели друг на друга. Такое знакомство, наконец, было прервано Андреем, который решил поддержать беседу; мы разговорились и приятно обнаружили, что все имеем общие интересы. Что может быть лучше для начала крепкой дружбы? 

Постепенно люди освобождали вагон, и вся компания смогла образовать свой круг, который собирался вокруг нас четверых. Беседа оживилась: мы хохотали, делились впечатлениями от путешествий, пели песни, в то время как с нежной грустью на нас смотрел пожилой мужчина. Несколько часов езды начали намекать нашим желудкам: неплохо было бы перекусить! А как же в дороге без еды?! Мы, хотя и не были голодны, все же подкрепились: нас ждала пешая прогулка к горам и подъем по ним. 

Вышли на остановке в Бриштамаке и отправились по железной дороге к Розовым скалам. Можно признаться, что погоду мы выбрали явно не для лазания по горам. Время от времени нас поливал привередливый дождь, который не мог определиться, что же нам не нравится больше, – крупные капли, колотившие по дождевикам и по уже мокрым капюшонам, или мелкие бусинки, предупреждавшие, что отставать от нас они не собираются. К большому сожалению дождя, такой его ход нашу команду ничуть не смутил. Иногда, правда, кто-то выказывал недовольство о том, как неудобно шагать по рельсам, другие же весело поддерживали.

Когда дорога в пару километров была осилена, мы остановились у подножия скал, напоминавших, что по ним нам еще предстояло подняться, зашли в старенькую сторожку, внутри которой были почерневшие от времени деревянный стол и скамейки. Мы перевели дух, дождались отставших и начали подниматься. Крутая дорога вверх по лесу заставляла нас останавливаться: путь усложняли упавшие деревья и сырая осенняя земля.

Где-то недалеко от нашего лагеря послышался говор топора. И я, словно зверек, почуявший опасность, резко повернула голову в сторону, откуда исходил звук, начала слушать и вглядываться в лес. Сделала несколько шагов и заметила Андрея. Он не стал дожидаться, пока остальные налюбуются прекрасным видом, потому что успел разглядеть все по пути, а пошел искать дрова, так как знал: скоро мы замерзнем и захотим есть. Что-то толкнуло меня вперед, и я не заметила, как уже была в паре метрах от человека, о существовании которого не знала еще вчера, но в эту секунду уже следила за каждым его движением и словом.

— Тебе чем-нибудь помочь?

— А? Что? — Андрей вздрогнул от неожиданности, потому как не слышал, что я подкралась сзади, — А-а... Нет, ты чего? Я сам. Но спасибо большое!

Я долго смотрела на то, как его лицо озарила улыбка. Она была прекрасна.

Вскоре наше исчезновение было обнаружено, и нас нашли. Парни помогали рубить дрова, девушки тоже захотели внести свою лепту в это дело и начали собирать тоненькие, как и они сами, веточки. Вообще, рассказ о том, как наша замечательная компания поднималась к месту, где должна была остановиться на весь день, и как потом она там проводила время, довольно занимательный, но я разрешаю себе отклониться от него.

Фраза «Да успеем!» и песня о сбежавшей электричке стали гимном нашего похода. Из-за того, что Катя подвернула ногу (а может, и не поэтому), мы шли медленно и опоздали на рейс. До Уфы он был последний.

Попросив помощи в деревне, мы узнали о расписании маршрутов: дорога лежала в Инзер. Эту ночь мы провели на вокзале. Вечер был беспощадно холодным, но стал самым теплым воспоминанием в моей жизни. Кто-то грелся напитками, кто-то – пледом, кто-то просто сопел и кутался в давно измокшую одежду. Андрей отдал мне свои сухие вещи, чтобы я не замерзла совсем. Он, я и Дмитрий провели время в согревающей беседе. Столько счастья я не испытывала, наверно, никогда.

Когда пришло время прощаться, Андрей улыбнулся и прошептал: «Мы еще увидимся». Я поверила. Он сдержал обещание.

 

***

— Петя сказал, что Деда Мороза не существует, а подарки под елку приносят мама с папой.

— Какие глупости! Просто Дед Мороз приходит к тем, кто умеет верить в чудеса. Ты веришь в чудеса?

— Я? — Настюшка на секунду задумалась. — Да! А ты?

— Конечно! Хочешь, расскажу тебе одну историю? — потом подумала: «Не упусти, пожалуйста, свое чудо».

— Хочу!

И я рассказала ей о нашей встрече. 

Малышка слушала меня и иногда восторженно вздыхала, будто смотрела на очень редкий фокус, а потом счастливая добавила:

— Когда Дед Мороз подарил мне новое платье, и я в нем пошла в школу, Петя сказал, что я красивая.

 

Мария Левицкая

Cон

 

Они стояли на станции как полубоги. В аккуратных майках и джинсах, с модными рюкзаками, и вокруг них звучала тихая приятная музыка. Утренняя электричка подкрадывалась, подобно аллигатору – бесшумно и быстро. Она знала – добыча сегодня будет удачной. И сразу отметила неожиданных пассажиров: «Приятно. А вот сейчас я вас съем». Ребята зашли в вагон, помогая бабушкам занести поклажу. «Я – новенькая, – подумала электричка. – Красавица!», – и наполнилась запахами свежих ягод, трав и цветов.

– Смотрите, новая, –  сказал один из пятерых друзей.  

– Ага, в первый раз в такой еду, – подхватил второй ясноглазый парень.

Электричка заулыбалась.

Ребята встали рядом, посадив всех бабушек и женщин, и приготовились к путешествию. Электричка очень старалась  – тронулась и не медленно и не быстро, а так, как положено.

– Недолго ехать, да, – сосредоточенно проговорил юноша в очках. Из всех он казался самым немного Гарри Поттером. – У нас далеко сад, родители туда ездят, а я не любитель. А вот у тебя, Паша, так здорово!

– Я рад, что понравилось, Аскар, будем выезжать, – откликнулся рыжеволосый юноша самый высокий из всех. – Родители давно мне говорили: «Зови ребят», а нам же всё некогда.

– Ну да, надо было до третьего курса дотянуть, –  ответил Аскар. – И то, если бы Никита не настоял, так и тухли бы в городе.

– Я понял, что мы так не выживем, вас не оторвать от компов, – усмехнулся яркий черноволосый Никита.

Электричка даже забывала объявлять станции, так интересно ей было слушать красавцев.

– Быстро едем, – заметил Артём, коренастый спортивного вида с ёжиком коротко стриженых волос. – Давно в электричке не ездил.

– И я, – откликнулся Костя, – пока к сопромату готовился, в голове иногда образ мелькал – еду куда-то на поезде, и так хорошо становилось.

– Ребят, экзамен тяжкий был… Хорошо, что заснули вовремя вчера, да?

– Ну мы-то да, вот Аскар всё в айфоне вис. Договорились же не засиживаться в нете, – Артём шутливо показал в сторону Аскара.

Аскар молчал и немного стеснялся.

– Чего ты там делал? – спросил Никита.

– Из игры выйти не мог, похоже, а ведь говорила тебе мама, – Костя ласково потрепал Аскара по плечу.

«Вот и места сейчас освободятся для моих голубчиков», – подумала электричка, объявив, что следующая станция «Залесная».

Люди начали вставать, перемещать вещи и готовиться к выходу.

Ребята сели на удобные сиденья друг напротив друга.

– А хорошо шашлычок вчера пошёл, – Костя улыбнулся, вспоминая вечернюю трапезу. –  На свежем воздухе пожарили, отлично!

– Да, отец курицу только вчера зарезал. Свеженькая! – отозвался Паша.

Электричка немного загрустила, стала ехать медленнее, – скоро город, и её приятные пассажиры исчезнут.

– Ой, я вам забыл рассказать, – неожиданно проговорил Паша. – Мне такой сон приснился сегодня: будто отец курицу режет, а она раз – и живая, он опять режет, а она опять живая…

– Вы – очень тонко чувствующий молодой человек, – произнёс светловолосый мужчина, сидевший у окна.

Ребята удивились голосу этого человека стройного сухощавого телосложения, в голубой рубашке и светлых брюках, с седоватыми чуть удлинёнными волосами и светящимися голубыми глазами. «А это ещё кто? Я его и не заметила, –  подумала электричка, – и где же он зашёл?»

– Я давно за вами наблюдаю, вы такие интеллигентные, воспитанные, – мужчина продолжил разговор и улыбнулся.

– А мы Вас не заметили, извините, – ответил Павел. – Почему Вы думаете, что я чувствительный?

– Почувствовали, как плохо было курице, вчера вами приготовленной. Тонкая натура… Убийство всё-таки.

– Ну да, что-то в этом есть… Я проснулся с неприятным ощущением.

– С едой пришла энергия боли. Никто не хочет умирать.

– Да какое там убийство? Их специально выращивают, – включился в разговор Артём. – Они же – для еды.

– В том-то и дело, что они не  еда – такие же живые существа, как и мы. Знаете, как себя ужасно чувствуют люди, работающие на скотобойнях? Загляните в глаза животных, птиц – они бояться умирать.

– Ну да, … это точно. У меня ещё до универа полгода ворона жила. В парке подобрали с перебитым крылом, умнющая, боялась, когда я ей лекарство пытался давать. Потом мы с мамой отдали её людям, которые их лечат. Я б ещё такую завёл, – включился в разговор Аскар.

– А Вы охраной животных занимаетесь? – спросил Паша мужчину.

– Меня зовут Александр, – он по очереди пожал ребятам руки. – Я просто верю, что мы на этой планете все – братья, и не хочу ими питаться. Я давно вегетарианец, пятнадцать лет.

– Как Moby? – спросил Никита.

– Ну да. Только он веган.

– А чем сон твой закончился, Паша? – спросил Костя.

– Да никак… Курица сначала по двору бегала с отрубленной головой, а потом и вообще сбежала.

– Улетела душа. Это Вам высшие силы подсказывают – можно не принимать участия в этом насилии, – Александр кивнул Павлу.

– Ну может быть, – ответил Паша неуверенно. – Но родители-то…

– А Вы начните, а они потом подтянутся, если что, – серьёзно ответил Александр.

– Вот Вы говорите – «душа улетела». Вы верите, что там такие же души, как у нас? – немного тише спросил Артём.

– Да, я верю. Нам просто невероятно повезло, что мы людьми родились. Но можем снова курами стать.

В окнах показалась станция, от которой нужно было подниматься в крутую гору.

Ребята и Александр вышли из электрички и остановились, чтобы обменяться парой фраз на прощание.  

– Не знаю, правы ли Вы, но что-то Вы во мне очень задели, –  сказал Паша Александру. – Я буду думать над Вашими словами.

– Сергий Радонежский тоже был вегетарианцем, и медведя приручил, который пришёл к нему в скит. Сергий с ним коркой хлеба поделился, и тот стал наведываться. Сергий ему отдавал свой обед. И медведь был с ним очень кроток. Вот так… Ну, я побежал, ребят, мне наверх, – кивнул Александр и добавил, махая рукой в сторону электрички, – пока, электричка-красавица!

И быстро полетел в гору.  Молодые люди тоже дружно закричали:

– Пока, электричка!

Электричка закраснелась от удовольствия.

Когда ребята подошли к началу подъёма в надежде увидеть Александра, его силуэт виднелся уже довольно далеко.

– Вот это скорость! – восхитились они и начали восхождение.

 

Рыбак

Электричка

 

Строительство железной дороги Белорецк – Чишмы (Башкирского БАМа) закончилось в 1976 году. Вскоре был пущен электропоезд г. Уфа – пос. Инзер, который сразу же пришелся по душе горожанам, предпочитающим активный отдых на природе. Было очень удобно выйти на любой остановке, спуститься к реке и сплавляться до любого места, где останавливается электричка - нужно было всего лишь как-то добраться до вокзала со всеми туристическими причиндалами, включая плавсредства. Поэтому на маршрут стали ездить любители сплава со всей страны.

Я тоже сплавлялся и с друзьями и с семьей и с рыбаками, но особенно мне запомнился сплав в одиночку. Первую ночь, помню, почти не спал – все прислушивался к разным шорохам, и при этом мне мерещились всякие напасти в виде медведя, волков, змей и прочих гадов, что имело место быть в окружающих лесах. Иногда я ненадолго отключался и внезапно, как от какого-то толчка, просыпался и напряженно вслушивался в ночь. При этом все вокруг тоже как бы замирало, стараясь не выдать ни единым звуком какого-либо движения, а я мучился, стараясь понять, что же меня разбудило, затем снова проваливался в забытье. К третьей ночевке я уже понимал, что человек в природе главный зверь и вся остальная живность старается держаться от него подальше. Дальнейшее путешествие проходило в полной гармонии с природой и с самим собой. Сплав в одиночку имеет замечательные прелести – не нужно никого ни ждать, ни догонять, с кем-либо согласовывать место и время привала или стоянки, делить какие-то обязанности. Где захотел – там порыбачил, увидел красивое место – разбил привал, чего приготовил – то и съел.

Вслед за любителями активного летнего отдыха маршрут стали осваивать рыбаки, исповедующие подледную ловлю. Именно на Инзере я заразился зимней рыбалкой. Виной тому было несколько обстоятельств: Во-первых, мы с женой купили садовый участок, что имело не просчитанные мною трагические последствия – я напрочь лишился летней рыбалки. Во-вторых, друг Славка Афанасьев, страстный рыбак не признающий времена года, с чем смирились и его жена и теща. В-третьих, уже упомянутая выше электричка. В-четвертых, очарование спящей природы – необыкновенная тишина на фоне сочетания всевозможных оттенков белого и серого.

Афанасьев жил тогда на Социалистической, в конце ее, у дворца Пионеров, а я в начале этой улицы. Рано утром в субботу я заходил за ним, и мы топали пешком на железнодорожный вокзал. Электричка отправлялась без пяти семь. В каждом вагоне обязательно садилась какая-нибудь большая компания сослуживцев, считающих зимнюю рыбалку развлечением с выездом на пленэр. Они шумно устраивались поближе друг к другу, доставали и нарезали сало, хлеб и другую закуску - кто чем богат, и начинали ехать еще до отправления поезда, при этом стакан непрерывно ходил по кругу. Солидные рыбаки проверяли снасти, точили ножи ледобура, мы со Славкой смирно сидели и смотрели в окно. Конечно, у нас тоже с собой было, но по железному уговору первый раз мы причащались только когда оба обрыбимся, то есть когда поймаем хотя бы по одной.

По вагону иногда вихрем проносилась толпа безбилетников, через некоторое время на полустанке слышен был топот как от табуна лошадей – это те же друзья неслись в уже проверенные вагоны. Занималась этим в основном деревенская молодежь, работавшая или учившаяся в городе, и на выходные ехавшая домой. Для них проехать без билета было своего рода геройством или обязательным приключением. Рыбаки и люди посолиднее никуда не убегали, хотя многие не успевали купить на вокзале билет. Контролеры относились к этому с пониманием и обычно выписывали штраф в размере стоимости билета.

Начиная с десятого километра вагон потихоньку пустел, но основная масса рыбаков и мы, в том числе, выходили на семьдесят первом. Здесь в полукилометре находилась хорошая заводь, где почти всегда ловилась жирная бакля и окушки. Из больших компаний кто-нибудь, по прибытии на водоем, валился на лед и сразу же засыпал, обняв рыбацкий ящик. Его товарищи подшучивали: - «И зачем променял теплую к…у на холодную лунку!». Главный виночерпий периодически объявлял сбор возле этого тела, его приводили в чувство, проверяли - не отморозил ли он чего, наливали водочки, и он снова падал.

Вячеслав Константинович относится к славной когорте «махальщиков», то есть тех, которые подсекают рыбу резким взмахам всей руки. Эти махи видны издалека и потому если у тебя клюет, то, будь уверен, вскоре у тебя появятся соседи. Признаюсь, и я этим грешен. И еще у Славки прорезался голос после первого же вливания. Я его умолял не комментировать подсечки и вываживание – ведь обурят же. В ответ он трубил: - «А че, я е…ся, что ли сюда за сто километров приехал! И вообще - в радиусе полета бура, безопасность не гарантирую!», и продолжал: - «О, бля,… о бля,… тихо, тихо, тихо - иди сюда!» Если клева не было - он без конца повторял; - «Сперва не клевало, а потом – как отрезало!».

 Все эти поговорки и множество других были в ходу у всех рыбаков, но встречались среди них и настоящие артисты, которые умели разыграть небольшую сценку по любому поводу. Так, например, если проходивший мимо рыбак интересовался: - «Ну, как дела?», вопрошаемый откладывал удочку, садился поудобней и обстоятельно отвечал: - «Ты знаешь - было плохо». Прохожий вынужден был остановиться и с радостной надеждой восклицал: - «А сейчас?!». На что ответчик обреченно вздохнув, констатировал: - «Так и осталось».

На обратном пути в вагоне электрички обязательно кто-то жаловался на отсутствие клева, на что ему говорили, что ловить надо уметь и показывали полиэтиленовый мешок с уловом. Это цепляло еще кого-то, и он показывал мешок с еще большим уловом, встречаемый аплодисментами. В каждом коллективе был свой записной неудачник. Его обычно долго уговаривали показать свой улов и встречали с овациями и криками восторга то, что домашняя кошка посчитала бы личным оскорблением. Не зависимо от улова, все возвращались домой усталые, но довольные.

 

Тесей

НЕЧАЯННОЕ ПРОЗРЕНИЕ

 

Раннее предновогоднее утро. Солнце не спешит одарить своим благодатным светом оснеженную землю Башкирии. Тем временем уфимская электричка уверенно несётся навстречу последнему в уходящем году трудовому дню. Стоящих пассажиров нет, и оттого ровный гомон возбуждённых предстоящим празднеством голосов беспрепятственно заполняет всё пространство светлого, уютного вагона. За окнами задорно вихрятся крупные ажурные снежинки. Они бьются о стекло, рассыпаются на морозе, усиленном движением поезда, но не отступают, снова и снова атакуя невидимое ими препятствие.

Тамаре не до них. Утомлённая, вот уже без малого часовым, обсуждением с Никитой их участия в завтрашнем корпоративе, она безмятежно прикорнула под перестук вагонных колёс. Лёгкая дремота осторожно перенесла её в далёкое беззаботное детство. Нарядная, в разноцветных огоньках ёлка. Дед Мороз со Снегурочкой. Желанный подарок в большом ватном «сугробе». А вот Томчик, как и по сей день называет Тамару её мама, в костюме Белочки читает стихотворение. Спешит, сбивается, не все буквы выговаривает, но не смущается и под громкие аплодисменты заслуженно получает пакет сладостей. А вот она пританцовывает в хороводе вокруг ёлки с Дедом Морозом, Снегурочкой и приглашёнными в их дом знакомыми ребятишками… Музыка! Весело! Легко!

Тамара не сразу поняла – во сне или наяву её слуха коснулся мягкий, глубокий баритон:

– Доброе утро, дорогие мои попутчики! С грядущим Новым годом! Всех вам благ земных!

Открыв глаза, девушка увидела только что вошедшего в вагон молодого человека. Высокий, худощавый, в тёмных очках, из-под которых левую щёку рассекал извилистый иссиня-багровый шрам. Вязаная шапочка вишнёвого цвета удачно гармонировала с далеко не новой, но вполне приличной бежевой курткой с большими накладными карманами, приглушая двойственность первого впечатления от обличия необычного пассажира. Два заметно потёртых ремня, накинутых на его широкие плечи, поддерживали поблёскивающий чёрным глянцем трёхрядный баян.

– Я не в претензии на ваше осужденье,

И не прошу у вас ни денег, ни вина.

Дарю я вам своё расположенье,

А что не вижу вас, то не моя вина.

Певец сделал паузу, замедлив шаг невдалеке от Тамары с Никитой. Липкую дремоту на лице девушки мгновенно сменили сначала удивление, а потом восторг. Своими карими, опушёнными длинными ресницами глазами, она неотрывно смотрела на парня. Но вот приятный голос раздался снова:

– И, как красиво сказал когда-то незабвенный Вадим Котельников, – певец взял несколько аккордов на баяне, нешироко растягивая меха своего баяна:

 

Опять огни на ёлочке блестящей.
А поезд к цели мчится всё быстрей.
И Новый год встречаем мы всё чаще,
Чуть-чуть белей, мудрее и добрей.

 
Вновь Новый год!
Гуляй народ!
Пусть облетела голова – нам нет забот!
Пусть грянет гром,
Пусть рухнет дом – 
Мы из сосуда счастья чарочку нальём.

– Нарисовался – не сотрёшь! Только его здесь и не хватало, – недовольно пробурчал Никита, презрительно посмотрев вслед удаляющемуся певцу.

– Зачем ты так, Ника? Человек старается поднять нам настроение. А ты…

– Старается! Знаю я этих попрошаек. Сейчас насобирает на бутылку, вот и настроение поднимется.

– Ты не прав! Нельзя мерить всех одним аршином, как всегда говорит моя мама. Люди бывают разные, и у всех свои проблемы.

– Не смеши меня, Томчик. Какие у этого певуна могут быть проблемы? Ты думаешь, он слепой? Как бы не так! Эти попрошайки то слепыми притворяются, то хромыми… Ха-ха! Лишь бы разжалобить таких как ты. Все они одним миром мазаны! Их же полно и по электричкам промышляет, и в подземных переходах… Да ты что, сама не знаешь, что ли?

– Нет, Никита, и всё-таки я с тобой не согласна. Этот парень не такой, как некоторые, которых ты имеешь ввиду… Те не поют, не владеют музыкальными инструментами, да и внешне их без труда можно узнать.

– Какая же ты наивная, Томчик. Из одной они шайки все эти артисты, поверь мне, – Никита обнял девушку за плечи и заглянул ей в глаза. –  Да ты, часом, уж не влюбилась ли в этого певуна? А? Сознавайся!

– Не говори глупости! – Тамара освободилась от руки Никиты. – Я просто чувствую, что поёт он по электричкам от нужды. Он ранен… На Кавказе, наверное. Неужели ты не видел его шрам? Он слепой или, в лучшем случае, с очень сильно повреждённым зрением. Как ему жить? Кто примет инвалида на работу? А если у него семья? Какой ты злой, Никита!

– Нарисованный, наверняка, его шрам, глупышка! – смеясь, Никита снова попытался обнять девушку. – Этот народец на всё способен. А ты и веришь…

– Не обобщай, пожалуйста, – Тамара жёстко взглянула на своего спутника. – Никогда не суди о человеке, не зная его. И вообще, мне становится страшно…

– Девочка моя, чего ты испугалась? Кого боишься? Я же рядом!  

– Оттого мне и страшно, Никита, что я рядом с тобой… Страшный ты человек. Страшный! Как же я ошибалась в тебе. Прощай!

Тамара быстро поднялась с сиденья и молча устремилась в конец вагона, где за дверью скрылся певец. Она видела перед собой только его. И слышала только его. На конечной остановке Тамара хотела помочь ему выйти на перрон, но парень вежливо отказался:

– Благодарю вас, я сам… Не утруждайте себя, меня сейчас встретят.

Встретила его пожилая женщина с футляром для баяна. Взяв парня под руку, она отвела его в сторону от хлынувшего из электрички потока людей и открыла футляр, в который парень аккуратно уложил инструмент. «Наверное, мать. Кому же ещё может быть дорог инвалид?», – подумала Тамара и зачем-то пошла следом за медленно удаляющейся парой. Парень нёс футляр с баяном, а женщина по-прежнему поддерживала его под руку. Перед выходом с платформы Тамара на минуту остановилась и с благодарностью посмотрела на только что привезшую её электричку. Чему-то смущённо улыбнувшись, она зарылась вдруг разгоревшимся лицом в жиденький мех воротника пальто и поспешила за своим необыкновенным попутчиком. Почему? Зачем? Тамара сама не знала – почему и зачем.

Впрочем, наступающий Новый год уже совсем скоро ответит ей на этот волнующий всех влюблённых вопрос.

 

Борис Уроборисас

ЗМЕЙ

Луна, дёрнувшись и отдрожав за облетевшей ивой, покатилась по изгибам проводов. Наст, источенный внезапной оттепелью, заискрился перламутром, отбрасывая лучи в мутное стекло и отсчитывая тени телеграфных столбов, крестивших его висок, прижавшийся к окну. Глаза, застывшие на капле, неровно преломляющей свет фонарей, пятившихся во тьму вздрогнувшей Вселенной и гравитационными линзами расставивших по местам оба солнца соляной планеты, ритмическими ударами барабана рассыпая людей по полному ожидания Великому водному Лону с любовью закры...

«..ваются. Следущастновка семсодесятый километр», – прохрипел динамик.
Двери негромко лязгнули, в вагон вошёл старик с густой бородой, в овчинном тулупе, с рюкзаком-колобком на плече, из которого торчали еловые ветви и упакованное в чехол ружьё, и, обдав запахом костра, грузно плюхнулся на сиденье наискосок.

– Вы не против, если я сяду здесь? – мелодичный голос вывел его из созерцания лесовика. В проходе стояла стройная женщина лет сорока в бежевом, не по сезону, плаще и чёрных сапогах на высоком каблуке, извинительно улыбаясь лёгкими морщинками, лёгшими там, где когда-то были ямочки.
– Да, конечно, – ответил он, раскрыв ладонь в приглашающем жесте.
– Спасибо, – она села напротив, запахнув полы плаща и отогревая дыханием тонкие пальцы с парой незатейливых золотых колец. – Там так холодно…

– Сыро, – согласился он. – Я не заметил, как Вы вошли, – добавил юноша для завязки разговора и представился: – Андрей.
– Очень приятно, Наталья, – улыбнулась женщина зелёными глазами.

– У меня есть горячий чай, будете?
– Нет-нет, спасибо, – поскромничала она.

– Полноте. Он на травах и с мёдом, – настоял он, наливая пряный напиток в крышку термоса.
– Спасибо большое, – женщина обхватила импровизированную кружку пальцами, с видимым наслаждением втягивая запахи лета, – её точёные ноздри затрепетали над тягучим паром и свет в салоне стал будто солнечней, призывая забыть о кругах от капель январского дождя на лужах глухой станции.

Почувствовав тепло, Наташа открыла глаза и внимательней рассмотрела своего визави. Перед нею сидел молодой человек в тёплой импортной куртке и промокших унтах, его неровно обкусанные усы забавляли, а взгляд, полный интереса, льстил.
– Ой, совсем забыла! У меня же есть сыр! – полезла она в потрёпанную кожаную сумку.

– А у меня есть кагор! – он извлёк из пёстрого рюкзака бутылку болгарского вина.

– Где Вы его достали? – удивилась она.

– Как где? У медведя в берлоге, – пошутил Андрей.

Наталья рассмеялась, принимая шутку, и украдкой взглянула на своё отражение в окне: не сбилась ли химка. Вино рубиновым бликом скользнуло по волнам золотистых локонов, качнулось в такт вагону в кружке, прикоснулось к кораллу губ, оросило терпкостью нёбо и маленьким живым солнцем вспыхнуло в груди, тысячью малиновых игл заиграв в подушечках пальцев.

Давно забытое ощущение заставило её посмотреть на свои руки, на руки её попутчика, ловко управляющиеся с ножом с белым крестом на рукояти и куском мраморного сыра, на медное кольцо с россыпью мелких царапин, сплетающихся с изморозью на стекле в какие-то иероглифы, на мелькающие за окном поля и перелески бесконечной страны, опоясанной временем, и бабочки восхищались его воодушевлённой речью о нестабильности прошлого, о поле, коим мы бредём, оставляя кровавые следы в осоках и полыни, – а ей хотелось ромашек и тюльпанов и чтобы поезд вечно летел сквозь пространство, застыв в этом мгновении, – ой, она уже думала его словами, смысл которых ускользал, как в тоннель, в тембр его голоса и в свист несущейся сквозь тьму электрички, а он всё говорил, любуясь блеском её светло-сиреневых глаз, изломом бровей, тонким бирюзовым шарфом, свободным узлом лёгшим под идеальным подбородком, угловатостью коленей и сцепленными поверх них пальцами, и пел, связывая ускользающее наитие в предложения и удивляясь рождающемуся Познанию в этой мчащейся в небытие маленькой вечности, жадно улавливая капли влаги в её одобряющих междометиях, пока её зрачки, внезапно расширившись, не сказали, учуяв горький запах дыма от прошедшего мимо старика:

– Боже, что же творится в ваших головах…

Время не взорвалось.

Бог не явился.

– Вы курите? – она достала из сумки пачку «Стюардессы». – Составьте мне компанию.

Они вышли в тамбур, он предложил ей, уловив удивление, Святого Георга, снял пуховик и накинул на её зябко поёживающиеся плечи.

– Спасибо. Я так устала от этого дождя. Зимой и летом. Прикурите мне, пожалуйста, – она протянула ему сигарету.

– С Вами всё хорошо? – спросил Андрей, не домолвив: «Куда Вы едете?»

– Домой. Я очень хочу к мужу. И к сыну, – слёзы навернулись на её фиолетовые глаза. – Ему было бы столько же, сколько Вам, – она глубоко затянулась. – Нет, Вы не подумайте, Андрюша, я счастлива. Вот, получили квартиру по очереди, каждое лето ездим на море. В Адлер. Машину купили. «Жигули». Любимая работа… врачом работаю. Я счастлива. Правда, – обернулась она к нему, виновато улыбаясь. – Вот только бы дождь прекратился. Только бы прекратился.

Он закурил третью сигарету подряд – Наталья отшатнулась от синего язычка пламени, отразившегося в бездонных зрачках – вытер горячую испарину со лба и шеи, капли – крупные, как капли её оплавленных золотых колец, – устремились, обжигая, вниз по позвоночнику, сердце забилось в такт грохоту колёс набравшей бешеную скорость электрички, острая боль осознания и жалости вспорола его от живота до горла, он резко развернул её к себе и впился поцелуем в холодные губы.

– Что. Вы. Наделали, – прошептала она спустя вечность, пряча лицо на его груди.

– Не знаю. Но я люблю дождь, – ответил он и дёрнул стоп-кран, обры…

«…ваются. Следующая остановка 710-й километр», – голос динамика вывел его из дрёмы. Он встрепенулся, проверил, на месте ли рюкзак с ружьём, посмотрел на соседнее сиденье: там кто-то забыл швейцарский нож и женскую сумку.

Игла отчаянья впилась ему в сердце, и он со стоном сжал веки. Когда-нибудь она снова подойдёт к нему. Когда-нибудь он назовёт её имя.

/Памяти оставшихся в Змеином логу 4 июня 1989 г./

 

Redbirds

Возвращение

 

Макс закрывает глаза и размещается в себе. Остаётся ровно пятнадцать минут до отхода электрички, и судьба даёт ему ещё один шанс. Спрашивает последний раз. Она подкидывает ему лотерейный билет, кладёт прямо в верхний кармашек его серого, с годами затёртого костюма и просит тут же вычеркнуть победное сочетание.

Саныча всё не было.

«Куда ж ты делся, чёрт» - волнуется Макс, переминаясь с ноги на ногу. Правой он аккуратно наступает на шнурок левой, развязывает его и тут же нагибается вновь создавать ровнёхонькие бантики.

«Вот оно чувство свободы», думает Макс и оглядывается по сторонам. Десять минут. Он бы поставил свою жизнь на то, что дух Саныча уехал ещё вчера, сразу после местной сауны. То, что они договорились встретится за полчаса до отъезда было обычной лапшой в обычном пакетике, всухую положенной за уши. Нужно привести себя в порядок, придумать легенду, что было, почему не отвечали, погонять друг друга по времени. И на тебе – Саныча как не бывало.

Если не придёт – Макс будет считать его самым великим человеком на этой грешной земле.

Семь минут. «Возьму газетку», решает Макс. В кармане находятся медяшки, десятки, которые скинул ему Саныч по доброте душевной. Помогли, хотя Макс и сомневался. Будет, чем заняться в дороге, если он не приедет. Или всё же шанс?

Макс колеблется, и мнёт свежий выпуск, от которого так и расходятся флюиды типографии. «Свобода или жизнь» - гласит первая полоса, но Макс не проглатывает наживку. Он давно знает, что в этом обществе не принято учитывать слово «или». Кризис палиндромов. За годы поездок Макс узнал многое. Ожидало провести ещё столько же, а потом и целую бесконечность.

Пять минут. Саныча нет. Редкие люди спешат по перрону. Болтаются в разные стороны сумки, свисают рюкзаки, подчёркивая происхождение человека не только от обезьяны. Пора заходить в электричку.

Встанет на ступеньке самого крайнего вагона, решит закурить, вспомнит, что уже как десяток лет бросил и пяток как запретили, взгрустнёт и будет высматривать засаленную шевелюру сорокалетнего отставного военного, спешащего к нему, к Максу.

Три минуты. Он мешает бабушкам, которые никогда не ездили так далеко, как он, и ни одна из которых не знает конечного пункта этой электрички. Только он, Саныч, много Санычей, и много его. Только разного, разных знаков… Только они доезжают до конца. Он всё ещё держит пальцы около рта, как бы ожидая, что сейчас придёт его приятель, и он закурит. Годы прошли, а привычка с ними выработалась. Руки ожидали действий, рот был готов задохнуться в едком дыме.

Две минуты. Саныч ещё может успеть, только надежды больше нет. Макс знал, что всё произойдёт именно так. Ещё вчера, стоя в душе в своём номере, он ожидал, что может вновь оказаться перед этим выбором, не имеющим ответа, и изо всех сил старался отогнать мысли, как делал это множество раз прежде. Предчувствия не врут.

Минута. Машинист сообщает об отправлении состава. Последняя женщина, с явным раздражением отталкивая Макса, залетает в вагон. Макс недвижим. Он всё ещё вглядывается в даль, в уходящие вниз ступеньки, которые через турникет пропускают не одну сотню человеческих душ на вокзал. Ныне нет ни тени, их отсутствие возвещает о том, что Саныча ждать не следует.

Состав трогается, начинают лететь шпалы. Макс, развернувшись и смотря себе под ноги, идёт через весь вагон к следующему. Ему нужен самый первый.

В вагоне всего несколько человек. Рубятся в карты, слушают джаз, смотрят по сторонам в поисках освободившегося хобби. Макс садится у окна, разворачивает газету и погружается в сон.

Контролёр просит предъявить его билет – пробудившись, Макс достаёт из кармана корочки, контролёр в спешке извиняется и уходит. Сон снимается с повестки дня – на первый план выходят пейзажи, которые он неоднократно изображал на своих картинах. Они как палиндромы – он видит их, когда уезжает и когда возвращается, природа остаётся собой и читается одинаково со всех сторон. Вот и вся её красота.

Макс думает о Саныче. Причина, по которой тот не пришёл его сопровождать, довольно проста. Он знал всех, но понять чужую шкуру тяжело. Сегодня, Саныч, через полгода Палыч, потом Матвеич. Сколько у него этих Санычей было – ни с одним он дважды этот путь не проделал, все то в городе исчезали, боясь вернутся, то возвращались и уже потом, смердящим осенним утром, Макс узнавал, что они собрали вещи и ушли.

Немногие вынесут это, так что действия Саныча можно оправдать. Где бы он ни был – он сам выбрал свой путь, равно как и Макс. Теперь оставалось только объясниться перед собой… И решить, как рассказывать происходящую историю в дальнейшем.

К нему претензий не будет, на место прописки Саныча придёт уведомление. Около нескольких месяцев Макс будет одинок. Потом наймут кого-то ещё, заверят, что тот опрятен и ответственен, что больше с Максом такого не произойдёт и их отпустят.

Вернётся первый раз – не факт, что доживёт до второго. Уйдёт сам, исчезнет, чтобы больше никогда не пробовать в жизни вкус крутых поворотов.

«Два дня ходили под руку, жили в «Вечере», сходили на рынок, выбрали обувь (Макс глянул вниз), один раз покушали в баре, но ушли задолго до закрытия. Пришли к электричке, Саныч захотел в туалет, отстегнулся, доверился мне, после чего его следы исчезли. Сел в электричку и приехал самостоятельно. Проявил глубокое самосознание»

Именно за него себя Макс и корил. Когда вагон опустел окончательно, он переодел футболку, засунув бывшую на себе в карман, предварительно скомкав её. На руке защёлкнул браслет.

До остановки оставалось не больше десяти минут. Там его подхватят, расспросят про Саныча и посадят в машину, с другими такими же, если кто и был в соседних вагонах. Оттуда – около получаса до тюрьмы.

А вот там для Макса - уже целая жизнь. Хорошо, что на волю выпускают раз в полгода, да Санычей на него сопровождать не хватает. Работа в тюрьме – само заключение. А сознание только в неволе начинает думать.

Так что действительно, никаких «или».

Газета свёрнута трубочкой, за окном мелькают палиндромы природы.

 

Сенкевич

Как я провёл лето

Однажды мы с другом Максом махнули в Америку – убивать президента Рейгана. Взяли все сбережения, пачку печения, фляжки с водой, спички, компас и, конечно, ножи. Мы знали, если двигаться всё время на запад, обязательно приедешь в Америку. Главное – переплыть Атлантический океан. Пока купили в кассе билеты и сели в электричку «Уфа – Чишмы».

Погода стояла отличная – солнечно, но не жарко, мы, уверенные в успехе своего предприятия, наслаждались дорогой. Смотрели в окно – главное развлечение в электричке, всегда увидишь что-нибудь необычное.

В Юматово мы увидели дядьку, который страшно спешил. Ему, видно, позарез надо было попасть именно в наш поезд. За ним бежали другие, и даже один мужчина мчался на лошади, но первый дядька явно шёл на рекорд. Выпучив глаза, он уже взбирался на насыпь, когда электричка дёрнулась. Дядька поднажал, хрипя, вылез на перрон, ему оставалось сделать последний рывок…

– Не успеет, – сказал сочувственно Макс.

Мы, не сговариваясь, бросились в тамбур, высунулись из дверей и давай махать руками и ногами, словно этот дядька нам родственник. Просто нам его жалко стало – он всех обогнал, такой молодец, а, получается, зря.

Машинист, наверное, рассердился ужасно – у него расписание, а тут два пацана машут, не дают двери закрыть.

И дядька успел! Ему нескольких секунд задержки состава хватило, чтоб запрыгнуть в вагон.

Сначала он просто дышал тяжело, красный, как после бани, – и всё равно пытался нам улыбнуться. Мы тоже ему улыбались: мол, всё хорошо, едем.

– У вас гипервентиляция лёгких, – объяснил Макс со знанием дела, у него мама – медик.

– Факт, – согласился дядька. Он уже почти отдышался, мы вместе пошли, сели у окна.

У дядьки был школьный ранец – смешно, взрослый человек, а носит ранец в каникулы.

– Ну, спасибо, братцы! – он пожал руку сначала мне, потом – Максу. – Выручили. А то бы – во! – дядька полоснул пальцем по шее.

Мы понимающе покивали.

Он спросил вежливо:

– Куда путь держим?

– В Америку.

– Ба! Знатно. К родне или так, погулять?

Нам скрывать было нечего, мы признались:

– Хотим убить Рейгана.

– Дело благородное.

И настолько хорошо он это сказал! Без подтекста, без издёвки внутренней: знаете, иногда взрослые поддакнут, а сами закатят глаза, будто перед ними дебилы. В театре бывает такая же глупость – кривляются в зал, мигают, бровями на других актёров поводят, типа те дурачки, а мы-то с вами – хо-хо… Противно.

А наш дядька правильно понял: нормальные люди едут по делу.

– Только до Америки трудновато добраться.

Понимаем, не детсадники. Объяснили:

– Ну, пока до Чишмов, потом будет видно.

Слово за слово, завязалась беседа.

– Э-э-эх! – хлопнул по ранцу дядька. – И мне бы в Америку! Завидую я вам, братцы, зверски завидую!.. – И зажмурился, глядя на что-то за окном, красивое до невозможности.

Взрослым, конечно, некогда путешествовать. Но мы предложили:

– Давайте с нами! – Может, он пенсионер или в отпуске.

– Действительно! Почему бы и нет? Я ведь могу пригодиться.

Не случайно он нам сразу понравился!

– На границе, объясняться с таможней, – оценил возможности Макс. – И тому подобное?

– Вот именно.

«И тому подобного» долго ждать не пришлось – вскоре в вагон милиционеры зашли. Двое. Такие строгие, по сторонам внимательно смотрят. Нам-то бояться незачем, билеты мы честно купили, родителям записки оставили, но кто их, милицию, знает…

Новый знакомый нас не подвёл. На вопрос: «Ваши дети?», не моргнув, ответил:

– Мои.

И приобнял Макса за плечи. Сидим мы втроём, довольные, ясно – стопроцентно чисты.

– Далеко собрались?

– До Пионерской. Сад у нас там.

Неприятно, когда врут без зазрения совести, но дядька врал весело, вроде понарошку.

И мы поддержали игру.

– Сад, речка, пляж! – выдал радостно Макс.

Милиционеры похмурились и отправились дальше.

– Знаете, братцы, я в тамбуре покурю, – сказал наш новый товарищ. – Вы ни с места?

– Ни с места!

Я голову в окно высунул и ветер глотал, очень вкусно. Правда, волноваться начал немного – оказывается, со взрослым человеком рядом спокойнее, когда едешь на важное дело.

Тем более, к Пионерской подъехали. Неловко – вдруг милиционеры обратно пройдут, а мы по-прежнему здесь, а ни в каком не в саду… Смотрю – что такое? – опять два милиционера! Уже другие. Торопятся. Прыгают к нам.

И, точно, сходу прицепились:

– Здорово, ребятки! Вы одни? Как вас зовут?

Мы представились. Они заявили:

– Идёмте-ка с нами!

– Нет, нам дальше надо.

– Ещё чего! – один милиционер схватил меня за руку, второй – Макса. – Родители с ума сходят, а они, вишь, катаются!

И ранец взяли. Кричу:

– Эй! Это не наш, за ним хозяин придёт!

Они вообще не слушают. Катастрофа и произвол.

Вывели нас из вагона, посадили в машину:

– Ну, что, сенкевичи, едем обратно!

В милицейской машине мы раньше не катались. Между прочим, неплохо. На кочках прыгали, хохотали.

В Уфе нам опять испортили настроение. Мамы плачут, моя меня тискает, мама Макса ругается. Даже ударила сына! А то, что у мужчин могли быть дела мирового значения, им по барабану.

– Только, – я спохватился, – обязательно надо ранец отдать хорошему человеку. Он мог про нас плохо подумать. А это не мы его обокрали.

– Разве ранец не ваш?

– Нет, – ответила мама Макса.

И моя подтвердила:

– Не наш.

А нам не верили!

Вот что: в ранце оказалось огромное количество денег. Просто куча! Выяснилось – в «Юматово», в санатории, главный бухгалтер забрал зачем-то все деньги и убежал. Решил на электричках удрать.

– С виду приличный крендель, – расстроился Макс.

Я же ничуточки не опечалился – такая уймища денег! Здорово! Я никогда столько не видел! Что же касается вора, по-моему, он не плохой. Мало ли, может быть, у него – тоже важная цель. Или мечта.

– Не знаю, то ли на учёт вас поставить, то ли представить к награде, – спросил начальник милиции, когда мы зашли к нему в кабинет.

– Куда на учёт? Они же совсем малыши! – крикнула мама Макса.

Макс сказал:

– Предоставить к награде.

И нам дали премию.

Теперь мне осталось записать эту историю, и можно идти на улицу. Погуляем там с Максом, пока нет зимы. Ну, вы понимаете – ядерной. Пока Рейган не начал войну.

Тезей

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

Человек в военной форме, зеленой фуражке и с дембельским чемоданом с выгравированной надписью «Санек» на металлическом уголке успел заскочить в уходящую с уфимского вокзала электричку в самый последний момент. Усевшись в кресло, демобилизованный окунулся в воспоминания. Два долгих года он мечтал вернуться в свое детство.

В детстве каждое лето родители на отцовском «Запорожце» отвозили его на каникулы в городок Бирск, где проживали сразу две его бабушки. Они даже жили в соседних домах.

 Бирск был совсем не похожим на родной, урбанизированный до Абсолюта город Санька. Все там было по-другому. Там, прямо по улицам, гордо вышагивали со своими птичьими гаремами петухи, сошедшие, казалось, прямо со страниц детских книжек. Гуси грозно вытягивали свои длинные шеи в сторону зазевавшихся прохожих.

 Особенно Санек любил прогулки в так называемый «Центр» – историческую часть города, куда вели узкие тротуарчики в непосредственной близости от заборов приусадебных участков. Поверх заборов, со стороны улицы, как навесы от солнца, свисали ветки яблонь, груш, слив, вишен. Можно было прямо на ходу, слегка подпрыгнув, сорвать наливное яблочко или румяную с одного бока грушу, а из щелей забора набрать горсточку малины или смородины.

По пути, тут и там, встречались колонки, из которых, даже когда и пить-то охоты особой не было, все равно нужно было глотнуть всегда ледяной, даже в самый знойный полдень, водицы.

Рычаги на колонках были страшно упругие, приходилось прилагать немало усилий, чтобы колонка задумавшись на несколько секунд и сделав глубокий всхлипывающий вдох, выплевывала столб воды, который, ударяясь об асфальт, разлетался осколками брызг, обжигающих холодом подземелья голые ноги в сандалиях. Напор был настолько сильным, что струя казалась чем-то твердым и, чтобы напиться, приходилось откусывать по маленькому кусочку влаги от столба воды.

Попадались дома за годы настолько ушедшие под землю, что потолок первого этажа находился как раз на уровне ободранных коленок Санька. Диковинно было наблюдать в окошко на квартиру сверху вниз. Сквозь неплотно задернутые занавески был виден столик у окна, покрытый чистой скатеркой с бахромой, по центру стола – круглый пузатый будильник на коротких растопыренных ножках. У стены всенепременный буфетный шкаф, на полке которого по ранжиру выстраивались фарфоровые слоники или семейка хрустальных лебедей. На стене коврик с оленями, все как в фильмах о молодости родителей. Казалось, время в этом городке остановилось лет тридцать назад.

«Лестница у них обязательно должна быть необычной, – раньше думал Санек. – В наших домах она ведет вверх, а у таких домов, должно быть, надо спускаться вниз, как в подвал». Но, однажды попав в одну из таких квартир, он был поражен, обнаружив, что лестница была обычной и ступеньки ее вели, как и положено, вверх.

В Центре, там, где стояли купеческие дома из красного кирпича, построенные капитально и на века, с коваными изгородями балкончиков и резными ставнями, на сравнительно небольшом расстоянии друг от друга возвышались своими куполами сразу три церкви. Удивительным было то, что в одной из них, вполне легально, проводились богослужения.

В городе Санька никаких церквей не было. Культовые сооружения считались рассадниками невежества и мракобесия. Может быть, поэтому, из-за своей запретности, они и манили Санька к себе. Но подходить близко к действующей церкви, а тем более, набраться смелости зайти внутрь, он побаивался.

Михайло-Архангельский храм, так называлась работающая церковь, находился на Галкиной горе, на самой вершине, которая возвышалась над самой широкой рекой из всех, что довелось видеть Саньку.

Нет, Санек, конечно, слышал о Волге и Днепре, который, как известно, не всякая птица перелетит, но предполагал, что они, на самом деле, если и шире этой реки, то совсем чуть-чуть.

В Санькином городе протекала небольшая речушка, совсем неширокая, местами ее можно было и вброд перейти, а здесь река была широкая, полноводная, со страшными, в представлении Санька, глубинами. По ней чинно и с достоинством ходили белоснежные теплоходы, пролетали «Ракеты» и «Метеоры», а между ними сновали вездесущие катера-буксиры. Иногда эти буксиры толкали перед собой длиннющие баржи, заталкивая их прямо под Галкину гору, где у подножия, на берегу, располагался Элеватор.

В этой реке, в отличие от Санькиной родной речушки, чувствовалась необыкновенно могучая сила. Особенно это ощущалось в ненастную погоду, когда река хмурилась, наливалась свинцом и ее спина покрывалась мурашками из ряби. Тогда она начинала шуметь все громче и громче, грозно шлепая волнами о берег, как бы предупреждая, что шутки с ней плохи.

Но больше всего манило кладбище. Санек вообще-то побаивался покойников и не любил посещать места захоронений, но это кладбище было особенным. За кладбищенской оградой стоял дремучий лес. Такой лес он видел только на картинках, в сказках про богатырей и добрых молодцев. Ощущение сказочности добавляло непрекращающийся гвалт и карканье огромного скопища птиц, что выбрали себе для гнездования густые верхушки деревьев. Среди обычных крестов и звезд советских времен попадались надгробия из черного мрамора, где золотом, с буквами ять и ер, были написаны эпитафии, посвященные купцам II и III гильдии. Были там сооружения с загадочным названием «Склеп». Санек из рассказа своего дяди, бывшего штурмана Бельского речного пароходства, знал, что в склепах можно найти клад. Дядя рассказывал, как в детстве он со своим другом забрался в один из таких склепов и украл оттуда маленькую иконку в золотом окладе. Правда, дома «добытчику» здорово влетело от матери, и он вынужден был, ночью, как трусоватый Ваня из стихотворения Пушкина, пробираться через могилы к тому склепу, чтобы вернуть иконку на место…

Под стук колес Санек не заметил, как уснул. Он спал счастливый и не знал, что в городе Бирске нет железной дороги. Вокзал есть, а железной дороги нет.

 

Дон Алиготе

 Костина любовь

 

Я еду в этом тамбуре,

Спасаясь от жары

А. Вознесенский,

«Последняя электричка»

 

 

Костя Пешкин любил драться. Особенно, когда двор на двор, – догонять, молотить кулаками, или подпрыгнув с разбега, бить ногой в грудь. Но была у Кости еще одна любовь – тайная. Мама Кости работала в привокзальном буфете, и в летние каникулы брала сына с собой – подальше от дворовых хулиганов вроде Жорки. Тогда-то Костя и влюбился.

А влюбился он в электричку. Ее двери закрывались с мягким стуком, за окном ртутными струями сливались и разбегались рельсы, пролетали, покачиваясь, домики, водонапорная башня, шлагбаум и вереница остановленных машин, тополя, одинокая коза, – и провода меж столбов вздымались и опадали длинными океанскими волнами. Электричка несла Костю, как волшебная птица – в окнах сменяли друг друга сиреневые утра и красные закаты, – а вагон то наполнялся людьми, то пустел, – все текло, все менялось, и только Костя был постоянен.

Электричка даже снилась ему, живая и добрая, говорящая с ним и смеющаяся мелодичным смехом. После очередной махаловки с чужим двором Костя приходил к ней, и она лечила его раны.

Так они жили, пока не случился табачный кризис. Из магазинов, с тротуаров и обочин дорог пропало все курево. Грузинский чай и березовый лист не утоляли никотиновой жажды, и когда Жорка придумал подломить табачный киоск, Костя подписался на акцию. Повязали его одного – отвлек ментов, пока пацаны уходили врассыпную. А повесили на него не только десять блоков "Опала", но и все, что могла недосчитать грядущая ревизия.

Когда он вернулся, жизнь была совсем другой. Теперь, вместо мутного портвейна и плодово-выгодного за рубль две, здесь пили спирт "Роял" и ликер "Амаретто"; "Беломор" и "Астру" сменили "Кэмэл" и "Кент", в киосках "Союзпечати" вместо "Правды" и "Труда" продавали "Спид-инфо" и "Мистер Икс" с голыми девушками на обложках, а Жорка из простого пацана превратился в бригадира бойцов. И электричка тоже изменилась. Стенки ее вагонов пестрели обрывками объявлений и рекламных листков, деревянные сиденья местами были сломаны, местами обуглены, тамбуры от пола до потолка покрывали аэрозольные рисунки и надписи. На каждой остановке в вагон втягивались инвалиды всех мастей – слепые, безногие, обожженные, – ковыляли-катили по проходу с протянутыми руками, толкали перед собой детей с картонными табличками. Несмотря на открытые, а кое-где и разбитые окна, в вагонах пахло перегаром и мочой.

Костя скрипел зубами от ярости, Ему хотелось кого-нибудь отметелить – свалить ударом кулака и попинать, как следует, за то, что тот сделал с его волшебной птицей. Но кого пинать, Костя не знал, а пинать кого попало он не любил. Он был так расстроен, что хотел выйти из вагона, но все же решил совершить прощальный полет – и сел на скамейку у окна, как раньше.

Напротив Кости сидела девушка. Он уже несколько лет не видел девушек так близко – ее голые коленки едва не касались его джинсовых колен. Она подняла голову от журнальчика, который листала, и взглянула на Костю. И словно снежная шапка сорвалась с сердца и хлопнулась мягко в низ живота, – он даже задохнулся от этого небывалого ощущения. Вроде ничего особенного в девушке не было, но на Костю она взглянула так доверчиво, что ему захотелось тотчас обратиться в пса, – тогда у него был бы верный шанс положить свою башку на ее колени, и если бы ее пальчики взяли в нежные горсти его уши, он бы и не вспомнил, что был когда-то человеком, – он остался бы просто ее псом, и перегрыз бы горло всем, кто попробует ее обидеть. Но девушка опустила глаза и больше на Костю не смотрела. Она вышла на Правой Уфимке, и Костя не посмел последовать за ней (это он-то – и не посмел!). Он поехал в своей электричке дальше, глядя прямо перед собой, будто девушка все еще сидела на своем месте.

На следующий день Костя захандрил. Он ругал себя последними – и даже запретными на малолетке и на взросляке словами – почему не заговорил, почему не вышел за ней! Он совершил еще несколько полетов на своей птичке-электричке, шарил взглядом по головам на перронах, ища ее светло-рыжее каре, – и только когда пришла осень, и покрыла девичьи головы платками и капюшонами, Костя сдался.

– Это все от воздержания и безделья – сказал Жорка, разливая по стаканам водку. – Будем лечить сауной и общественно полезным трудом. Со следующей недели выйдешь на сбор дани с вещевого рынка, я тебя рекомендовал. А прямо сейчас – в баню! - Жорка набрал номер, заказал жратвы, выпивки и девочек.

– Темненькая – Анжелка – моя постоянная, – сказал он Косте. – Твоя – светленькая – не помню, как зовут, новенькая она, а кликухи у них все нерусские, с одного раза, да по пьяни, и не запомнишь. Между прочим, нетронутая. Ну, почти... Считай, подарок тебе от братвы.

Баня была недалеко – у маленького озерца на выезде из города. Стоял сырой мглистый сентябрь, желтые листья на деревьях висели мокрыми тряпочками. Уже смеркалось, когда Жорка толкнул дверь бани. Костя вошел следом. Две девчонки в коротких банных халатиках прихорашивались у большого зеркала.

– Вспомнил, – прошептал Жорка. Ее зовут Беатрис. Давай, Пешка, иди в дамки, – засмеялся он, подталкивая Костю.

Костя не двигался. Он смотрел в зеркало, в глаза светленькой, а она смотрела на Костю – тоже в зеркало. И когда она улыбнулась ему – теперь виновато, но так же доверчиво, – он повернулся, рванул дверь и, прохрипев "Покурю", вывалился в темноту.

Матерясь, он бежал вверх, скользя по жидкой грязи. Выбрался на пригорок, к шлагбауму, через который въехали, нашарил в кармане папиросы, закурил. Стоял, глубоко затягиваясь, выдувал судорожно-свистящее: "Сссууу..." И тут откуда-то издалека донесся стук. Там, по мосту через реку, шел поезд. А потом кто-то большой, но далекий, дунул сразу во все трубки огромной губной гармошки. Сильный печальный звук пролетел над осенней землей, и Костя сразу узнал его. Это кричала его электричка, его волшебная, улетающая навсегда птица. Он поднял голову, прислушался, мягчея лицом. А когда звук утих, он бросил окурок, вдохнул полной грудью холодный воздух, и пошел вниз, – туда, где светилось окошко.

 

Юша КЛУБКОВ

Хороводоводоведы

 

   Электричка шипит огромным зелёным ужом, пробивая траншею в заносах, настырно ползет по укрытому снегом железному пути. Проехав переезд, состав понёсся открытой степью, слипшись с рельсами, как намагниченный.

   Внутри вагона тепло. Свет едва приглушенный. Я устроился в мягком кресле вагона и смотрел сквозь заоконную снежную мазь. В двух соседних рядах никого, значит можно глядеть в запудренное окно сколько угодно. Бывает, что пассажир напротив от скуки или любопытства впялится в твое личное отражение, хоть может смотреть прямо на тебя. От этого сам не знаешь, куда смотреть, а глаза слезиться начинают от расфокусировки. Остается только протереть очки, глубоко вздохнуть и продолжать вглядываться в даль. Пространство всегда успокаивает, когда душа мечется, и приумножает радость, когда она есть, и грех этим не воспользоваться. Как говорил недавно громко в моё ухо сотрудник – «случайные случаи случаются, а произошедшие происшествия происходят?», – испытывая душевный оргазм от своей несуразной шутки.

   Распахнулся проем, неуживчивые створки хлопнули друг о друга несколько раз стылыми боками. В тамбуре послышалась возня, хотя сквозь скрежет обмороженных рессор едва можно было что-то расслышать.

   – Вот здесь свободно.

   – Согласен. Вполне пристойное местечко…

   Этих двух молодых людей я заметил ещё на станционном перроне, как встретились, как остановились. Они поздоровались без перчаток. Шумно похлопали друг друга по плечу и стали активно обсуждать предстоящую поездку. Я отметил, что им лет по сорок, поскольку подобные бородки могут быть только у сорокалетних. Навскидку один чуть старше, а, может быть, это другой выглядел моложе.

   Двоица разложила вещи по верхним полкам. Сели друг против друга. Один поднял столик и оперся руками, другой туго потягивался перед тем, как съежиться.

   Дрёма осталась только в веках и на кончиках ресниц, потому я невольно стал вслушиваться в их диалог. Их одинаково резкие голоса различались по чистоте и глубине.

   – Помнишь, я как-то тебе рассказывал, что хочу построить памятник человеку, который придумал капюшон?

   – Помню, – ответил моложавый. – Но нужно ещё найти того человека.

   – Вот послушай теперь. Памятник представляет собой, собственно, вместительный капюшон, по основанию написано так: «Памятник человеку, который придумал капюшон». Тут же стрелка-указатель с приглашением воспользоваться данным укрытием хочешь от ветра, снега, дождя, да, даже в жару от палящего солнца… Есть конечно предположение, что слово «капюшон» от фамилии произошло. А придумал его какой-нибудь Фердинанд Капюшье.

   – Неее… Это от капуцинов пошло… Точно тебе говорю!

   – Ага, ты еще скажи, что «капуста» тоже от капуцинов произошла!

   – Неее… капуста – от слова «копать».

   – Интересно… В этом что-то есть… тогда, «копка» с «пусто» смешались и получилась капуста?

   – Конечно. Копнул, а в ямке пусто – ничего в земле нет – капуста же поверх растет, – тот, что помоложе показал, как копают, и скинул куртку на сиденье.

   – Ты так сказал «в ямке пусто», будто кто-то там живет, как в норе.

   Старший сидел спиной, и я не видел выражения его лица, но кончики его ушей приподнялись – возможно он улыбался, а моложавый не унимался:

   – Если бы кто-то там и мог находиться, то только кролик… – причиной запинки послужил короткий смешок. – Извини… Сейчас-сейчас… Представил просто: подходишь к грядке, в руке лопата, вот капуста, копнул, капусту дёрнул, в ямку глянул – там норка, а в норке кролик…

   Старший поднял руку, в знак нетерпения, как школьник:

   – Следуй за белым кроликом…

   Моложавый одобрительно кивнул:

   – Именно... Кролик в Закапустье! – и поднял указательный палец, призывая к вниманию…

   Я застыл то ли от изумления, а может от ощущения зябкости ритмичного перестука простуженного металла с шипящими от жара вагонными колесами. Нога затекла и пришлось перевалиться на другую.

   Вдруг загремел мост, – и сквозь тамбурные щели в вагон потянуло свежестью мерзлой воды. Подъезжаем. Молодой замолчал. Было едва заметно, как смутился, замешкался, знать отвлекся. Он посмотрел в окно и уставился в пустую природу, а там непролазные вечерние, уже сизые бели, снежными барханами уходящие вдаль вплоть до резкого горизонта. Студеный настырный ветер приставал, но всякий раз обжигался о нагретое изнутри тело вагона, от этого колебания исходящих потоков увлекали внимание и утягивали мысли в неизвестность. Вот-вот соскочишь с поезда, чтоб по-ребячьи ткнуться головой в сугроб. Моложавый удовлетворился своим созерцанием и продолжил уже менее уверенно:

   – Неее… Все-вроде-ничего-так… – сначала тянул, потом затараторил резким фальцетом – заметь, что все так хорошо начиналось, а дошло до «закапустья» какого-то… – концовка ушла в фальцет.

   Старший обратил на себя внимание тем, что стал собирать вещи – перчатки, шапку, шарф, развешанные на спинку кресла, – и утверждающе сказал:

   – Предлагаю допинать оставшуюся недосказанность на вершинную точку абсурда.

   – Весь во внимании, прошу…

   – Если до этого нам было хорошо, всем было хорошо, – он уже нахлобучил шапку, привстал, но продолжал рассудительным тоном, – а когда мы дошли до «закапустья», стало так себе, неважно, может кому-то даже откровенно плохо. Значит нужно вернуться в «предзакапустье». «Предзакапустье» – туда-то мы и отправимся прямо с перрона. Согласен?

   Моложавый схватился за рюкзак в тот момент, как вагон дрогнул. Электричка резко сбавила ход – машинисты так часто делают, чтобы перед конечной растормошить задремавший груз.

   Я скоро собрался. Вышел на привокзальную твердь. Пахло углем, прогорклым мазутом и таинственным, в то же время тревожным запахом пространства, что всегда витает на вокзале. Несмотря на стужу двоица задымила рядом. Я подошел и спросил зажигалку, так как окоченелыми руками не смог отыскать в глубоких карманах свою. Закурив, тут же спросил:

   – Вам в какую сторону?

   – Пока ещё сами не знаем, – хором ответили Старший и Моложавый.

   – Не хочу показаться навязчивым, но глубоко уверен, что нам по пути.

 

Необрыдл

Изнанка

 

Что может быть прекраснее в век сверхбыстрых самолетов и гоночных болидов, чем передвижение на электричке? Легкое покачивание, проносящиеся за окнами города и веси, разговор случайных попутчиков, задушевный, но чаще всего не предполагающий дальнейшего общения после точки прибытия…

- Все ли столь предсказуемо в отображении наших ощущений? – задумчиво спросил Схимнин, изобретатель лет шестидесяти, чудаковатый, но убедительный. – Каждое определение имеет место только при бесспорном наличии этого самого места. Форма и содержание только краешек одеяния госпожи Истины. Однако заглянуть ей под подол доступно не каждому. Не каждому…

Спиридон Пяльцев, как все полные люди, выглядевший немного моложе своих сорока, степенно кивнул:

- Конечно, правы вы, Франц Альбертыч. Чтобы девку раскрутить, не только голова нужна. Тут своего рода чуйка вперед лезет. Что да как, словами покрасивше и попроще.

Схимнин несколько недоуменно взглянул на Спиридона, но, задумавшись на секунду, просветлел лицом.

- Истинно так, дорогой мой Спиридон Дмитриевич! Эту самую чуйку методами научного реализма я и закончил буквально перед вашим приходом. Сейчас мы ее протестируем.

Спиридон озаботился:

- Только, может, поначалу агрегатину мою глянете? – Узнав, что попутчик – изобретатель-технарь, он все ждал возможности попробовать решить свою проблему.

Народу было немного, и наши герои сидели с удобствами друг напротив друга на двухместных скамьях.

Схимнин взял протянутый ему планшет с неудобоваримым китайским названием и, открыв дорожный набор инструментов, приступил к таинству излечения порождения Алиэкспресса.

В молчании прошло с полчаса. Спиридон от скуки и деревенского любопытства прислушивался к разговорам вокруг. Веселая молодая мамаша учила капризного сына тыкать пальцем в глаза, уши, хвосты зверей в книжке. Три хмурых железнодорожника в форменных куртках открыто употребляли «беленькую». Студентка за спиной с самого отправления щебетала по телефону то с парнем, то с подругой, то с родителями. Из конца вагона слыщились возня и стрекотня чуждого говора так называемых беженцев. Семья таких же обосновалась в полуразрушенном брошенном доме в деревне Пяльцева, и отвадить их от огородов и погребов соседей не удавалось ни уговорами, ни побоями.

- Проверим прибор, - оторвал Схимнин хозяина планшета от сканирования звукового пространства электрички. Подключил съемный аккумулятор, нажал пару кнопок. На экране появилась заставка «Андроида», и Спиридон удовлетворенно заулыбался. Попутчик сразу сказал, что денег не возьмет, а экономить современному фермеру приходилось даже в мелочах. От смены морды негра на холеную рожу капиталиста в Америке улучшений в своей стране труженик земли не ждал. Россия всегда била, прежде всего, своих. Чужие уважительно побаивались. «Землица была бы, - привычно сам себя остановил в непатриотичных мыслях Спиридон. – А остальное приложится».

Схимнин деликатно кашлянул:

- Пусть пошуршит машинка для проверки. А теперь, Спиридон Дмитриевич, я похвастаюсь последней своей разработкой. Надевайте.

Ученый протянул Пяльцеву странную на вид конструкцию, несколько напоминающую золотистую тарелку с пучком тонких кабелей сантиметров тридцати длиной свисающих с затылочной части. Каждый из них заканчивался зеленоватой присоской миллиметров пяти в диаметре.

- Надевайте на голову, ну же!

Пяльцев неуверенно взял прибор в руки и тут же уронил.

- Да что же вы, - обиженно воскликнул Схимнин, но затем помог напялить «тарелку» на голову Спиридона на манер шлема Дон-Кихота и аккуратно закрепил аппарат с помощью кожаного ремешка.

- Не бойтесь, это не больно. – И присоски надежно влипли в кожу. По одной к каждому веку, еще две обосновались на мочках, пара к крыльям носа и последняя, несколько длиннее остальных, прикрепилась под нижнюю губу, обойдя лицо с правой стороны.

Во время подготовки «естественного пытателя» изобретатель читал небольшую лекцию одновременно бывшую инструкцией.

- Этот прибор я назвал «мировизором», Спиридон Дмитриевич. Исходя из предположения, что все вокруг – совсем не то, чем это все считаем мы, он должен точечно изменять представление о предмете в спектре известных мне одиннадцати чувств. И не спорьте (хотя Спиридон, облачаемый в странную амуницию, молчал), одиннадцати! То есть, направив взгляд на какую-нибудь вещь и нажав на вот эту кнопку (Схимнин помог руке испытателя нащупать на лбу небольшой выступ), вам откроется его иная сущность!

Наконец, все было готово.

- С чего начнем? – спросил изобретатель. – Выбирайте, уважаемый.

- А вот мой планшет и проверим, - взял в руки работающий механизм Спиридон. – Тэкс-пекс, смотрим на предмет, жмем кнопочку… Щелчок какой-то и вспышка. Ух ты! Там теперь сколопендр. Какой здоровый! И глаза недобрые такие.

Сидящий напротив Схимнин как-то по-детски тонко сказал:

- И в самом деле. Скорпион. Но я же без прибора. Что за…

Огромный, сантиметров сорока в длину, скорпион, будто ожидая этих слов, подпрыгнул, одновременно ударив отливающим металлом кончиком хвоста по окну. Стекло лопнуло, и следующим прыжком насекомое покинуло вагон.

Рачитый хозяин, поняв, что лишается непокорного имущества, Пяльцев, заорал: «Планшет, стоять!», метнулся было за ним, но отпрянул от порывистого ветра из разбитого окна.

Загудели недоуменно соседи. Один из железнодорожников встал и сделал шаг к испытателям.

Глаза Схимнина вдруг встревоженно блеснули.

- Ну, конечно! Удар изменил полярности многомерного восприятия мировизора. От визуализации к материализации. Необходимо срочно проверить! 

Пяльцев слышал и не слышал. Дочка не простит потерю любимой игрушки, ради ремонта которой он и затеял это путешествие. Рассеянный взгляд Спиридона обошел весь вагон. - Вот ведь! – ударил он себя по лбу, как обычно в минуты душевных травм. Щелчок и вспышка…

Над рельсами парил синий дракон. Новый мир ждал своего повелителя. В животе его что-то недовольно бурчало.

 

Почти филолог

Обычная электричка

Люди сидят и при этом находятся в постоянном движении. У них разные цели, но направление у всех одно. Электричка. Маргарита Семёновна, шестидесятипятилетняя пенсионерка. Три дня назад она развилась с мужем, с которым прожила более тридцати лет. Она едет к своему тридцатидвухлетнему воздыхателю, с которым она познакомилась по интернету. Могли ли предположить внуки, во что выльется подарок ноутбука? Дама и сейчас разговаривает со своим новым другом в одной из социальных сетей. Сорокапятилетний Леонтий едет с работы домой. Пытается разгадать кроссворд. Написал три слова. За час. Пятидесятидевятилетний Арсений Георгиевич едет на свадьбу племянника . Размышляет о том, хорошим ли подарком является электрочайник. В электричке множество пассажиров. Тут есть и молодые, и старые, и работающие, и безработные, трезвые, и не очень. За окном мелькают деревья, дома, лет десять ждущие ремонта, особняки, являющиеся местными достопримечательностями, речки, магазинчики, школы. Весьма скучно. Какие-то мужики рассказывают друг другу неприличные анекдоты, одна дама постбальзаковского возраста рассказывает другой даме постбальзаковского возраста рецепт маски для лица, по словам первой, омолаживающей лицо на два десятка лет. Скукота. Кто-то храпит. Кто-то скалится. Кто-то с умным видом смотрит на брюки. Электричка идёт. Стрелки часов движутся. Газеты перелистываются. Лайки ставятся. Семечки грызутся. Маргарита Семёновна говорит сидящей рядом Алевтине Степановне – «Все осуждают. Все косо глядят. Что я сделала предосудительного? Разве я убила кого-то? Разве украла что-то я? Климент – свободный человек. Я теперь тоже. Захар Иванович, мой бывший муж, хороший человек, но разные мы с ним. Понимаете? Включит он футбол. На меня не глядит. Сделаю причёсочку – не замечает. Говорю ему что-нибудь – он в ответ только «угу» да «ага». Алевтина Степановна, шестидесятивосьмилетняя пенсионерка, супруга с сорокапятилетним стажем, молча, кивает в ответ головой. Кто-то улыбается, глядя на пожилую женщину, изменившую свою жизнь. Кто-то смотрит на Маргариту Семёновну крайне осуждающе. Все молчат. Немолодая женщина, влюблённая в тридцатидвухлетнего парня, продолжает выступать перед Алевтиной Степановной. А заодно и перед всеми остальными. - Люди ржут надо мною, дразнят меня. Даже надписи неприличные в подъезде писали. Матрёна Филипповна, с восьмой квартиры фломастером написала «Маргаритка – зараза».Завидует она мне сильно. Фёкла Борисовна, в двадцать третей квартире обитающая, угольком написала «Маргарита Семёновна - дура». С чего дура-то? Агния Михайловна, что в двадцать шестой квартире живёт, мелом цветным написала Люболюбова М. С. – дрянь. Сама дрянь. Люболюбова это фамилия моя. Не по мужу. Девичья. Знаете, какая у моего мужа бывшего, Захара Ивановича, фамилия? Тугодумов. Представляете, не фамилия, а клеймо. А вот у Климентика фамилия хорошая. Чаровников он. Вот и очаровал меня. Вот я думаю, ежели Климентик замуж меня позовёт, мне его фамилию взять или свою оставить? Люболюбова – фамилия хорошая. Чаровникова – тоже. Обе фамилии славные. Не то, что Тугодумова. Алевтина Степановна находится в легком шоке. Она не знает, какая фамилия лучше, Люболюбова или Чаровникова. Много лет назад женщина променяла свою девичью фамилию Хвостовертова на фамилию своего возлюбленного. Алевтина Степановна стала Пустомеловой. Равноценный обмен. – Так какая фамилия лучше – снова спросила Маргарита Семёновна. – Не знаю. Обе фамилии замечательны, тихонько хихикая, сказала Алевтина Степановна. Пьяный мужик, не попадая в ноты, пел один из хитов девяностых годов прошедшего столетия. Женщина средних лет читала программу передач на завтра. Старичок, лет семидесяти, разгадывал судоку. Паренёк, являющийся ровесником возлюбленного Маргариты Семёновны, слушал музыку через телефон. Тридцатичетырёхлетняя пассажирка пыталась развлечь трёхлетнего сына. Не молодая, но и не старая женщина пыталась засунуть нитку в иголку. Арсений Георгиевич придумывал поздравительную речь и вспоминал имя избранницы своего племянника. Маргарита Семёновна выходит. Кто из пассажиров начинает едва заметно смеяться. Кто –то говорит: - Молодец женщина. Раздаётся чей-то бас: На старости лет разводится. Вот дура. Дружок её, мент, в сыновья ей годится. Кто -то негромко: Простите, не мент, а Климент. Тот же бас: Так я и говорю, мент. Дамский голос: А что она сделала гадкого? Я тоже скоро с мужем разведусь. У моего фамилия обычная – Иванов. Но фамилия Тугодумов ему подошла бы больше. – Маргарита Семёновна молодец. Скоро звездой она станет. Скоро все газеты напишут «Люболюбова рулит!» - произнесла какая-то дама. – Да. И Нобелевскую премию ей дадут. – сказал какой-то мужик. Раздался всеобщий смех. Через тридцать секунд выяснилось, что Маргарита Семёновна посеяла в электричке мобильный телефон. Один из пассажиров достал из этого телефона сим-карту и сломал её, телефон Маргариты Семёновны сей пассажир быстренько положил себе в карман. Многие видели это. Никто ничего не сказал. Никто. Пассажиры сидят. Электричка движется. В её окнах мелькают закусочные, заправки, придорожные туалеты, кустарники, коровы, лошади. Электричка мчалась. Пассажиры смотрят фильмы через планшетные компьютеры. Травят байки. Играют в шахматы. Листают блокноты. Чешут затылки. Мнут газеты. Разглаживают брюки. Арсений Георгиевич думает, не подарить ли новоиспечённым супругам вместо электрочайника чайник заварочный. Пассажиры пишут сообщения. Едят шоколадки. Играют в компьютерные игры. Грызут грецкие орехи. Свистят. Слушают попсу в наушниках. Ищут мелочь в карманах. Поют птицы. Лают собаки. Мяукают кошки. Ржут лошади. Мычат коровы. Сквозь все эти звуки проносится набитая людьми электричка. В этой электричке зевают. Вяжут носки. Пытаются найти паспорта. Жуют жвачки. Глядят на маникюр. Изучают каталоги. Электричка идёт. Люди сидят. Приехали.



Крошка Цахес

Водопад

 

Вокзал в нашем городе – загадочная штука. Новое здание начали строить давно, а закончили совсем недавно – впритирку к старому.

Поэтому пассажир может зайти в новые блестящие двери, пройтись по  холлам, заглянуть в ларёчки с медведями и расписными тарелочками и умиротвориться в просторном зале ожидания нового вокзала. Люди будут там ходить медленно, степенно поглядывать на табло и небрежно возить за собою пластиковые сиреневые чемоданы.

Однако, если он по старинке зайдет в хищные дюралевые двери старого здания – его тут же обступит шумная, хлопотливая толпа. У круглых столов будут дуть одноразовый кофе чумазые таксисты и праздные пацанята. Утыканная клетчатыми баулами толпа будет дежурить под единственным табло,  а вокруг неё будет подозрительно поглядывать полицейский.

Я выгружаюсь из такси под неприветливое небо привокзальной площади, закидываю на спину тяжеленный рюкзак, беру в руки чехол с гитарой и двигаю в сторону вокзала. Привычным жестом задрав рукав, смотрю на часы. Отправление моей электрички аж через двадцать минут – это непривычно.

Всю свою сознательную жизнь я опаздывал. Прибегать на вокзал в мыле и догонять  электричку для меня так привычно, что я и рюкзак стараюсь собирать так, чтоб с ним удобнее было бегать. Но в этот раз и такси приехало быстро, и  рюкзак почему-то собрался накануне вечером. А теперь я стою как дурак под зеленым табло, кручу в уме эти двадцать минут как ключи на пальце, и решительно не знаю, что с ними делать.

Побродив по залу ожидания, выпиваю кофе в автомате и спускаюсь на перрон. Небо, кажется, наклонилось ниже, моросит ненавязчивый дождик. Ещё вчера днём я был уверен, что со мной в горы поедет добрая компания, однако ближе к вечеру большая её часть, сославшись на скоропортящуюся погоду, решила остаться в городе. В результате, в поход на водопад едут только зачинщики: я и Сашка.

Электричка уже стоит на путях, но лезть в неё одному не охота. Сашка появляется за пять минут до отправки. Отплевываясь и заливаясь дурацкой минералкой он выкатывается с эскалатора и, не дойдя до меня, лезет в вагон.

Таких вагонов я, признаться, раньше никогда не видел: мягкие, откидывающиеся  кресла, у каждого окна – столик. Радуясь неожиданному комфорту, мы усаживаемся как короли. Поезд трогается и набирает ход.

Я смотрю на часы. Телефон будет работать ещё часа полтора, но я уже испытываю это сладко-болезненное чувство безвозвратного ухода. Несколько судорожных полуистерических сообщений – будний день, люди собираются на работу – и я усилием воли убираю телефон, достаю пиво, наливаю нам по кружке – поход начался.

Глядя в окно на мокрые дачи, желтеющие августовские поля, я вспоминаю, как в последний рабочий день смотрел на  заваленный бумагами стол. Стол был бежевый, но бумаги его покрывали полностью. На бумагах лежала грязная клавиатура, на пантографе настольной лампы пришпилены зажимы для бумаг. Тогда взгляд мой случайно упал на фотографию, которую я распечатал лет десять назад и повесил магнитиком на свою перегородку – под ярко синим небом рельсы, уходящие вдаль за зеленые горы. Я сделал её когда мы большой и веселой компанией дожидались обратной электрички на полустанке глубоко в горах. Много лет назад ходить минимум раз за лето на водопад было для меня как дышать. Тяжелый двенадцатикилометровый переход по горам от электрички до стоянки забывался напрочь, когда я скидывал рюкзак на родном берегу горной реки, разжигал костер, ставил палатку, с разбегу заскакивал в зеркало водопада. Год, в который я не ходил на водопад смело вычеркивался мною из жизни. Потом друзья начали становиться инертнее, привыкать к покою, а вслед за ними и… Последний раз я был на водопаде шесть лет назад.

За окном светлеет. В прогалы между серыми тучами пробивается синева, да и тучи уже кажутся белыми облаками. Прошумел мост – электричка переехала реку. Но это ещё равнинная река – с крутыми берегами, зелеными омутами. Сашка клюёт носом над книжкой, я пинаю его по коленке и наливаю ещё по кружке пива – к переходу надо протрезветь и освободить тару под воду, а три литра пива сами себя не выпьют. Мы планируем пройти более пологой и живописной, но значительно более длинной дорогой.

Глядя из поезда на проплывающие мимо поля, леса, я всегда думаю одно и то же: а что бы было, если я внезапно оказался бы вон там, далеко-далеко, под незнакомым деревом, в неизвестном поле? И испытываю всегда одно и то же чувство – торжественной пустоты, звенящей неизбывности и… сладкой безвозвратности.

Влад позвонил мне две недели назад и сказал, что собирается ложиться на операцию. Вроде пустяшную и штатную, но я, мол, просил сообщать о таких вещах, вот он и сообщает. После того, как три года назад я случайно узнал о его опухоли в мозгу, провожая его в Москву на операцию прямо перед поездом, на перроне я выругал его за скрытность. Он обещал больше так не делать. Потом уже, вернувшись домой, Влад признался, что ужасно испугался. Я не стал ему говорить, что тоже испугался неслабо.

После его звонка какое-то время я сидел и думал – следует ли бояться. А потом пошёл к Сашке и мы начали планировать поход. Обзванивали людей, писали сообщения в соцсетях, уговаривали, заманивали, угрожали.

В последний мой рабочий день Влад позвонил из больницы, и сказал, что назначили дату и время операции.

Я смотрю на часы – один час двадцать три минуты.

Фотографию железной дороги, убегающей вдаль среди зеленых гор под голубым небом я тогда забрал с собой. Она больше не понадобится.

За окном начинают мелькать горы. Сначала они надламывают горизонт, а в какой-то момент электричка ныряет в их бархатные складки, и дальше уже плывёт по широким зелёным волнам. Я достаю телефон и проверяю сообщения – пусто. Начало рабочего дня, всем недосуг реагировать на праздные сообщения. Через пару минут последняя чёрточка связи исчезает. Впереди – только тишина.

Небо снова набрякло. Электричка громыхает последним мостом и тяжело, неизбежно замедляет ход. Мы стоим в тамбуре. Нам выходить. Двери открываются.

 

Экскурсовод

Сумка для путешествий

 

Нина Ивановна поставила на плиту чайник и подошла к окну. Нудный осенний дождик наконец  прекратился. «После обеда, пожалуй, можно будет выйти за продуктами», –  решила она. По устоявшейся в последние годы  традиции они с мужем по выходным ходили на рынок.

Женаты Нина с Василием были давно. Годы пролетели быстро – не заметили, как и на пенсию вышли. Жили дружно, понимали друг друга с полуслова.  Об одном только печалилась Нина Ивановна. Далеко теперь их единственная дочка. Да что поделаешь, другая нынче жизнь у молодых. Могут выбирать, где жить и работать, где отдыхать. Не то, что они –  пенсионеры, всё больше дома сидят да скучают.

Вот раньше им с Васей скучать было некогда. По заграницам, правда, не ездили, но и дома по субботам-воскресеньям не сидели. Вспомнила Нина, как проводили они все выходные на своём садовом участке. К сожалению, пришлось сад продать, когда понадобились деньги дочери на учёбу. А сад Нина очень любила. Нравилось ей в земле возиться: сеять, сажать, а затем любоваться плодами своего труда. А уж какие роскошные цветы в их саду росли – всем соседям на зависть!

Уезжали на электричке обычно в пятницу вечером. Электрички были   в те времена основным транспортом для садоводов и поэтому ходили переполненными. Но Нину с Васей это не смущало, да и ничего не стоило  им, молодым, постоять каких-нибудь сорок минут до Пионерской. Зато ждали их впереди целых два дня жизни в собственном маленьком зелёном раю.

Вспомнила также Нина, как любили они с Васей в молодости, когда только начали встречаться,  выезжать по субботам на природу. Ездили в те места, куда можно было добраться на электричке и успеть вернуться назад в тот же день. Заранее продумывали маршрут, встречались в субботу утром на железнодорожном вокзале и отправлялись в очередное  путешествие. Выходили на выбранной остановке и уже вскоре оказывались на берегу реки, или в светлом берёзовом лесу, наполненным птичьими трелями, или на цветущей ягодной поляне. И вся эта красота принадлежала только им двоим. Они чувствовали себя безмерно счастливыми, потому что были влюблены. Друг в друга и в природу.

 Нина тогда даже специальную сумку для этих поездок купила. В основное отделение  укладывались бутерброды, а в боковом кармане лежало расписание пригородных поездов. Очень удобная была сумка. Кстати, она до сих пор хранится в кладовке. Неоднократно собиралась Нина выбросить старую сумку, но каждый раз что-то её останавливало. А Вася, помнится, ездил с рюкзаком и всегда брал с собой фотоаппарат.

Однажды они поссорились. Из-за чего та ссора случилась, Нина давно забыла. А вот как сильно тогда переживала, хорошо помнит. Целую неделю не звонил Вася ей, а она – ему. Сначала думала, что ни за что не сделает первый шаг к примирению, но в субботу не выдержала, оделась по-походному, схватила сумку и поехала на вокзал. Только вышла из автобуса, так сразу Васю и увидела. Ждал её на привычном месте у пригородных касс. С того дня они больше не расставались. 

Часто ездили в сторону Чишмов. А иногда выбирали дальний маршрут. На такую поездку уходил весь день, с раннего утра до позднего вечера. Не один раз посещали Ашу в соседней Челябинской области.  Любопытно было пройтись по маленькому уютному городку,  заглянуть по пути в магазины  и купить там что-то особенное: интересную книгу, необычную ложечку местного производства или ещё какой-нибудь оригинальный сувенир на память. Затем они обязательно поднимались вверх по склону недалеко от вокзала и осматривали оттуда живописные Ашинские окрестности. В Уфу возвращались затемно.

Доехав однажды до Миньяра, они пешком прошли через посёлок и, полюбовавшись открывшейся с горы великолепной панорамой, направились к станции Биянка. Не успели до неё добраться, как начался сильный дождь. Пришлось прятаться от него под гигантской елью. Дерево оказалось таким огромным, что, стоя в полный рост на нижних ветвях, лежащих на земле, они не задевали головами следующий ярус еловых лап. И ни одна дождинка не попала под сказочный  зелёный шатёр, ставший для них надёжным укрытием на эти полчаса.

Особенно впечатляли поездки в Инзер. Сама дорога туда и обратно занимала гораздо больше времени, чем пребывание в Инзере. Но какая это была замечательная дорога! Примерно через час-полтора после отправления электропоезда из Уфы основная часть пассажиров покидала вагон. Народу оставалось совсем немного. Нина с Васей вдвоём занимали целое «купе» –  две трёхместные скамьи. Можно было перекусить, чтобы не тратить на еду драгоценное время на природе. А за окнами мелькали изумительные пейзажи – горы с таёжными лесами, бурные речки, сказочные деревеньки на полянах у подножия гор. Внезапно поезд нырял в туннель и так же внезапно вылетал из него. Оторваться от чудесных, постоянно меняющихся картин за окном было невозможно! В Инзере они забирались на гору возле станции и разглядывали сверху реку, посёлок, соседние горы. А на обратном пути выбирали в вагоне такие места, чтобы теперь уже любоваться видами по другую сторону железной дороги.

Громко засвистел закипевший чайник. Нина очнулась от нахлынувших воспоминаний. Ей вдруг захотелось проверить старую походную сумку. Она достала её с дальней полки и внимательно осмотрела. Довольно потрёпанная, сумка, тем не менее, была целой, с исправными замками. А в боковом кармане обнаружилось безнадёжно устаревшее расписание электричек. «Это знак! – подумала Нина. –  И в самом деле, почему бы нам не съездить куда-нибудь? Здоровье, конечно, уже не то, но ведь не инвалиды, на своих ногах». Она подошла к Василию, сидевшему перед компьютером.

–  Вася, помнишь её? – она показала  мужу сумку.

– Конечно, ведь это  твоя  знаменитая  «сумка  для путешествий»! – улыбнулся он. – Надо же! Ещё «жива» и даже выглядит почти прилично.  

– Прямо как мы с тобой! – засмеялась Нина и предложила: – А давай съездим куда-нибудь на денёк. На электричке, как раньше.

Через пару минут они, склонившись над монитором, уже изучали расписание электропоездов в интернете.

 

Пётр Алтынов

Пятачок

 

Декабрь выдался бесснежным, уж и середина месяца подошла, а асфальт по-прежнему украшали только замёрзшие лужи. Словом, темно, холодно, скучно и гнусно. Тем более что в тот далёкий год дни свои я коротал в детском санатории, куда родители пристроили меня едва ли не по блату. Нас учили арифметике и русскому языку, кормили очень полезной тушёной капустой, и мы жили исключительно надеждой на приезд мамы в родительский день. И созрел у нас коварный замысел. Сбежать! Четырнадцать лет, знаете ли – тот ещё возраст!

У нас – это обо мне и новом моём приятеле Илларионе. Почему мама дала ему такое весёлое имя, никто из нас не задумывался, зато услышав, как она ласково называет сына сокращённым именем Ларик, мы быстро перевели это на свой мальчишеский язык: Ларёк. И вовсе не потому, что киоск такой бывает, а как-то так привычнее – Санёк, Витёк, Ларёк. Илларион быстро прославился на весь санаторий своей прямо-таки уникальной говорливостью. А ещё тем, что мог распутать узел, завязанный на волосе любой толщины: постучит, потрёт ногтём и нате вам – узла нет!

Так вот, задумать-то мы задумали, но чтобы сбежать, нужно было добыть деньги на автобус, не пешком же в мороз топать с окраины города. Да ещё и по снегу, которого за неделю навалило столько – мама, не горюй! На двоих у нас имелось семь копеек, а надо было двенадцать.

Как-то раз вывели нас гулять в соседний санаторий для взрослых. Денег не было, но киоск «Союзпечати» с марками и значками всё равно притягивал. Глазея на прилавок, я по привычке бросил взгляд вниз. А там… Там на снегу лежало маленькое круглое счастье – пятак.

Пути к отступлению были отрезаны, так что утром следующего дня, усыпив для верности бдительность пионервожатой, мы уже катили среди снежных валов в шустром бело-зелёном «Икарусе». Кондуктора в автобусе не было, а брать билеты в кассе самообслуживания почему-то не хотелось. Мы болтали и радовались жизни, а я крутил в руках свой пятак. Вдруг Ларик взял у меня монету и, вглядевшись в неё, заметил:

– Слушай, а у моей бабушки в Мокше лежит старинный пятак – огромный такой. Все рисунки как на этом, а ведь он совсем другой – чёрный.

Класса с пятого вместе со старшим братом я собирал монетки и потому спросил, можно ли увидеть тот пятак.

– Конечно! Делов-то: полчаса на электричке и уже на месте!

…Но в следующий раз я встретил Иллариона только лет через десять: он помогал матери нести покупки с рынка. Поболтали немного, Ларик рассказал мне, что работает часовщиком, показал дом, в котором живёт. Вспомнив санаторий, да и для поддержания разговора я напомнил о бабушкином пятаке в Мокше. Он резким движением поправил выбившиеся из-под кепки свои непослушные, чуть вьющиеся волосы и вдруг изрёк:

– Конечно, поехали, прямо сейчас! Делов-то: полчаса на электричке и уже на месте!

Но мать быстро остудила его пыл:

– Давай домой, ковры ещё вытрясти надо.

С тех пор пути наши не пересекались. Проезжая мимо его дома, я, правда, из окна автобуса не раз видел его. То идущим под ручку с какой-то высокой худой дамочкой, должно быть женой, то с коляской. А потом и с двумя маленькими девчушками. Ни номера квартиры, ни телефона его я не знал. Да и, честно говоря, интереса большого к общению с Лариком тогда почему-то не испытывал.

И вот совсем недавно, на выставке старинных часов в краеведческом музее я вновь встретил Иллариона. Животик его заметно выпирал под свитером, торчащие во все стороны кучерявые волосы заметно отливали серебром. По волосам я и узнал его. Вспомнив, кто я такой, Ларик повёл себя так, будто мы не виделись не тридцать лет, а… три дня. И болтал без умолку, порой явно пытаясь убедить меня в чём-то совсем уж маловероятном, словно сам очень хотел в это поверить. Я понял, что с годами он ещё больше погрузился в некие созданные им самим эмпиреи, и потому перебил его вопросом, спросив, где он нынче живёт. Ларик нехотя остановил свой вечно живой «граммофон», быстро поправил волосы, выдохнул и неожиданно пригласил к себе домой.

…Жил он всё там же, в панельной однушке, которую когда-то получила его мать. Жил совершенно один. В комнате стоял диван, столик с компьютером, телевизор на табуретке и кактус на окне. Он объяснил, что всё остальное отвёз матери и жене в деревню, после смерти бабушки они переехали туда: сказалась многолетняя привычка работать в огороде.

– В Мокшу что ль, – спросил я.

– Откуда знаешь? – удивился Ларик.

– Так ещё в 71-м ты звал меня за пятачком, помнишь?

– Каким пятачком?

– Медным, старым.

– А-а-а… Слушай, а давай съездим, мать будет рада. Делов-то: полчаса на электричке и уже на месте!

Мокша давно стала частью города, туда ходили автобусы и маршрутки, но, похоже, Ларик этого не знал и по привычке каждый раз тащился на вокзал. Пошли и сейчас. Но вдруг выяснилось, что и на этот раз поездка может сорваться: Ларик вспомнил, что вечером наши играют с «Металлургом». Чувствуя, что я всё больше начинаю походить на едущего в легендарные Петушки Веничку, и что Мокша так и останется для меня недостижимой мечтой, я решил принять меры.

– Пошли, пройдёмся по парку, – предложил я.

…Цвели липы, тяжёлые головы белых и розовых пионов настраивали на лирический лад, над озером и вовсе витал дух вечного праздника. Народ наслаждался сладким вкусом прекрасной и удивительной, но такой быстротечной жизни.

У выхода из парка стояла оранжевая «газелька», под лобовым стеклом которой крупными буквами было выведено одно лишь слово – «Мокша». Но витающий в облаках Ларик как обычно этого не заметил.

– Пойдём, прокатимся, – предложил я

– А куда она едет?

– За речку, там хорошо.

Когда Ларёк увидел торчащие за рекой трубы ТЭЦ, его вдруг охватило непонятное беспокойство:

– Такие же за рекой напротив Мокши. А мы куда?

– Вокруг города объедем, как раз к хоккею вернёмся.

…Мы неспешно шли по одноэтажной улице Мокши, когда из-под калитки вдруг вылезло розовое поросячье рыло.

– Вот тебе и пятачок! – обрадовался Ларик.

Впрочем, дома никого не оказалось, хозяйки уехали в город на рынок. И пошли мы на электричку: остановка-то рядом. Да и дешевле, чем на маршрутке.

 

Юлианна Семенова

9 ½ СЕКУНД

Волна избыточного давления, ударив в солнечное сплетение, заставила тело вывернуться в полёте и выплюнуть воздух. Надпочечники выбросили в кровь ударную дозу адреналина, молоточки сорвались с наковален, улитка соскочила с насиженного места и устремилась неизвестно куда, коллаген кожи, упруго сжавшись, попытался восстановить форму, но трещащий по швам гиподерм втянул его внутрь, корень брыжейки оторвался от стенки брюшной полости, селезёнка, мячиком отскочив от поджелудочной, врезалась в печень, воротная вена рассеклась вдоль, обливая густым тёмным содержимым комок желчи, как пуля вонзившимся в желудок, полный рекомендованной учёными минералки с небольшим количеством йогурта, съеденного за завтраком, всё это гидроударом вломилось в лёгкие, и бронхи, обретшие необычайную твёрдость, выдрали аорту из сердца. Тело успело подать сигнал о многочисленных повреждениях, но спинной мозг, перерубленный у седьмого позвонка, прервал передачу.

 Боли не было.

Церебрум, ощутив отсутствие ответов на запросы и команды, сделал единственно верный вывод, на что Эго, забившись в истерике, вспомнило, что кто-то обязан показать ему кино и открыть чёрный тоннель со светом в конце – благо, тоннель с громыхающим потолком, дрожащим полом и сыпящими искры из-под реборд колёсных пар стенками был в наличии – но  память почему-то перебирала лица и варианты спасения: какого-то мужика, внезапно удержавшего её от падения на гололёде,  Лёшеньку, однажды спасшего её – спаси меня ещё раз, любимый, и я тебя никогда больше не брошу… нет, это не поможет… – мужа? – он точно выручит, как выручал не раз, правда ведь, милый? – нам было так хорошо вместе! – опять не то, а вот, может, Геннадий Валерьевич, который… но тут последняя молекула гемоглобина избавилась от кислорода, последний пирамидальный нейрон неокортекса разорвал последнюю синаптическую связь – и смотреть кино стало некому.

«Фуух!» – подумала она. – «Пронесло! Да чтоб я ещё когда-нибудь! Из-за этих ссудаков! Да чтоб ещё раз подумала об Этом! Ну уж нет! Хорошо, что в последний момент выпрыгнула, а то не знай что со мною было бы!»

Дождавшись, пока дикая, разбивающая руки о землю, дрожь стихнет и сердце хоть немного успокоится, девушка встала, отряхнула юбку и пошла своей дорогой. В паре шагов за её спиной, в окнах судорожно колотящихся буферами вагонов электрички, мелькали лица и причёски выброшенных из сидений повышенной комфортабельности пассажиров.

– Щелочь тебе в электролит! – выматерился машинист с двадцатилетним стажем Игорь Анатольевич Черепанов, дёргая петуха на кране.
– Вот же ж поршень в цилиндр! – закричал помощник машиниста Мишаня Сланцев, пытаясь удержаться на ногах.

– А-ах! – дружно выдохнула толпа на платформе, синхронно выхватывая айфоны и планшеты, чтобы запечатлеть событие дня для себя и ютуба.

– Да чтоб тебя раскурочило, дура, куда ж ты полезла, проститутка, тьфу, прости господи! – закрестилась оказавшаяся поблизости обходчица Валя Шайкова: «Ну вот, опять на работе задержат, опять сериал свой пропущу, ой, боже ж ты мой, я ведь курицу оставила размораживаться, как бы не попортилась по такой-то жаре, Людка обещала приехать, родненькая моя, ведь такая умница, прям как я, когда замуж выходила, не то что этот кобелюга её, да и мой-то тоже дундук оказался, а пожарила бы курицу, посидели, поговорили, поплакались бы, а теперь вот эта там валяется и отскребать её, спаси господи!» – с грустью представила она пошедший насмарку вечер и свою непутёвую жизнь под визг срабатывающей системы экстренного торможения.

То, что было когда-то черноволосой кареглазой красавицей, обладательницей красного диплома Башгоспедунивера имени Акмуллы по специальности «учитель русского и литературы» и не менее красного диплома по специальности «коучсорсинг, юриспруденция, управление персоналом, мерчандайзинг, психология  и бухгалтерия» Тульскополянской гуманитарной академии, перспективным чейртейбл-менеджером, оформленной по ТК, стройной, высокой, умной, нежной, интеллигентной, с параметрами 91-62-89 и грудью-двойкой, знающей цену себе и всем этим козлам, побывавшей замужем (а, значит, не порченной), с аккаунтами в большинстве соцсетей (Дикая кошка в ВКонтакте, Wild Cat в Ливжурнале и Анна1989 на мейле) разбирающейся во французской, итальянской и греческой кухнях (чекпойнты у ресторанов «Прага», «Белый кролик» и кафе «Пушкин» и, кроме того, 47 репостов с рецептиками салатиков из группы «Сохрани себе на стену, чтобы не забыть!!»), сексуально раскрепощенной (после просмотра «50 оттенков серого» и прочтения «Тропика Козерога»), сильной, независимой, имеющей собственное мнение, с которым согласились бы и Чак Паланик, и Бродский (увы, опередившие её),  интеллектуальной (с томиком Умберто Эко со слегка замызганными первыми пятью страницами в сумке «Лиу Веттон»), позитивной и вообще клёвой, так выгодно смотрящейся на фоне этой серой мышки Кити (53 селфи с нею в инстаграме, «нет, ну вы посмотрите на эту тэпэшку-овуляшку и на меня! ну почему ей достался такой лапушка??? так не честно!!»), в активном поиске материально обеспеченного, с чувством юмора, без проблем с жилплощадью, понимающего, внимательного, нежного молодого человека от двадцати пяти до сорока пяти для встреч без обязательств с возможным последующим продолжением, способного заботиться и оберегать, без заморочек, спортивного телосложения («где ты, мой принц? найди меня, покори, завоюй своё сокровище – а там уж я придумаю, как сделать тебя домашним котиком!»), – всё то, что считаные годы называлось Нюркой Карелиной – теперь оказалось  равномерно распределено между четвертым и девятым пикетами одна тысяча какого-то там километра Куйбышевской железной дороги.

Белоснежная гордость компании – высокоскоростной электропоезд «Альбатрос», совершавший первый рейс по маршруту «Москва – Столица Башкортостана», прибыл к месту назначения с опозданием на один час тридцать пять минут.

 

Гражданин Земного шара

«Работа всей жизни»

 

Никакой дождь не был мне так приятен, как льющийся тонкими перегибающимися струйками по стеклу электрички, в которой я еду, раздумывая над чем угодно, что бы скоротать немного времени. Наверное, это было моим любимым занятием – смотреть в окно во время дождя, воображая себе портреты, которыми дождь пытался говорить с моей полусонной фантазией. Всегда сложно объяснять людям, какого это – ехать в поезде хотя бы 2 часа. Они не верят, что все идеи связанные с занятиями во время поездки будут схоронены на перроне, и ты останешься лишь наедине со своими мыслями или уснёшь, в лучшем случае.

Будучи студентом 20 лет, я уже немного привык к поездкам на электричке, но иногда это привычка к длительному пребывания в одиночестве среди людей, которые точно также как и ты, ничего не могут поделать со смирением перед неумолимой сталью рельсов, притупляется, и ехать становится снова невыносимо.

Как и всё в этом мире, дождь имел одно свойство – он заканчивался. На счёт приятности этого свойства или наоборот, вряд ли можно судить объективно, находясь в поезде и быть защищённым от его грозного натиска, в то время как кто – то, прикрываясь зонтом, борется попутно с порывами сильного ветра. Тем не менее, сейчас, в поезде, для меня имело значение лишь то, что дождь заканчивался, а вместе с ним и моё занятие – наблюдение за ним. Этот случай был предусмотрен моим опытом неоднократных поездок без книги. Поэтому – то я и взял одну в этот раз.

Не то, что бы я очень увлекался чтением, но сейчас в этом было больше смысла во многих моих занятиях. Я не знал, чем я буду заниматься после окончания университета, не знал, что мне нравится, и волна чего сможет захлестнуть меня полностью, настолько, что мне захочется заниматься этим всю жизнь. Я оправдывал своей учёбой года своей бесценной молодости, но был лишён возможности знать этого заранее. Я лишь ехал на учёбу, зная, что это необходимо, что это нужно и веря в то, что это обязательно пригодится.

- Это остановка Юношеская, молодой человек? – внезапно оторвал меня от чтения вошедший пассажир.  Моя растерянность и излишняя тревога не дали мне спокойно отреагировать на вопрос, и я выронил книгу. Пока стопка листов, перехваченная корешком, лежала на грязном полу, я решил разглядеть автора вопроса. Им оказался  мужчина лет 40 – 45, с карими глазами, не густыми, но ухоженными по местным меркам усами, не высокого роста, с фетровой шляпой на голове. Я стыдливо опустил глаза вниз, пытаясь не подавать виду, что я разглядывал внешность вошедшего. Он же лишь снял шляпу в лучших манерах и подал мне упавшую книгу.

Его внешность, хоть и выделялась из общей массы, не была тем самым вопросом, который вызывал наибольший интерес. Самое первое, что мне хотелось узнать, так это то, почему он не знает название остановки, с которой вошёл.

- Да, это остановка Юношеская. Следующая будет остановка «Завод Креон».

- Спасибо. Я не знаю, что бы со мной было, если бы я пропустил свою остановку.

- Например, вы бы перешли железнодорожные пути и, подождав час, сели бы на электричку в другую сторону, доехав до нужной станции.

- Нет. Это невозможно. Я встречаюсь с девушкой на этой станции, на заводе Креон. Она там работает. Это моя дочь, которую я не видел уже 19 лет. Сейчас, когда я решился впервые вложить виноватый взгляд в её глаза, я не могу сделать что – либо не так. Поэтому я так спешил – боялся опоздать и поэтому переспросил у вас, на всякий случай, что бы быть уверенным.

Я ничего не ответил, лишь непринуждённо улыбнулся, дав понять, что был рад помочь, а после принялся дальше узнавать историю, развязку которой делала ближе каждая перевёрнутая мной страница.

- Знаете, она у меня такая умница, моя Лизочка, - снова обратился ко мне мужчина. – Она, когда школу заканчивала, никто не верил, что он станет работать на этом самом заводе. Вот! Стала же! – не без гордости сказал отец Лизы.

- Это здорово. Я рад за вас и за неё. В наше время не так просто найти работу, которая предполагает карьерный рост.

В этот момент зашумел всем известный динамик, который видел лучшие времена, и голос машиниста известил нас о прибытии на станцию «Завод Креон».

- Спасибо вам! Хорошего пути, - пожелал мне незнакомец.

- И вам всего хорошего!

На этой остановке, чаще всего, электричка задерживалась, потому что входящих и выходящих пассажиров было очень много, но в этот раз мы задержались слишком долго. Лишь после того, как в наш вагон зашла девушка, все двери закрылись, и мы снова продолжили путь, каждый свой – отдельный, идущий одной и той же железной дорогой.

Вошедшая девушка долго оборачивалась и ходила между рядов, ненавязчиво  заглядывая в лица сидящим пассажирам, будто бы искала кого – то. Чуть позже она ушла, но спустя 10 минут, вернулась.

Когда она стала вновь оборачиваться, я подошёл к ней и спросил,- "Простите, вас зовут не Лиза?». Спустя несколько секунд неловкого молчания и вида удивлённых глаз девушки, я всё же увидел утвердительный кивок.

- Да, меня так зовут. Откуда вы узнали?

- Я видел вашего отца, который слез на предыдущей остановке.

Я сказал это, надеясь услышать вопросы о пересадке или подобном, но Лиза лишь расплакалась, начав привлекать взгляды даже спавших ранее людей. Я попытался её успокоить и решил спросить, что же такое случилось?

- Я не работала на заводе Креон. Я лишь врала отцу, чтобы он не был разочарован во мне. Что бы он думал, что я добилась чего – то в жизни после окончания учёбы. Меньше всего в жизни я хотела разочаровать его. Я пыталась, правда пыталась  его впечатлить, но даже не успела приехать вовремя, что бы увидеть его, разминувшись с ним на каких – то пару минут.

В момент, когда я слушал бедную девушку,
разминувшуюся с отцом, я услышал из хрипящего динамика: «Следующая станция
Речная» и понял, что я сам проехал остановку. Я не очень – то верю в судьбу, но
тогда я бы вряд ли смог оставить человека наедине с собой, когда ему была
необходима поддержка, пусть даже незнакомца, не знающего как начать разговор. Наверное,
это самая важная работа на Земле – помогать тем, кто в этом нуждается.

 

Larison-ne-chicafica

Геля ела яблоко…

   
     -  Ладно, на электричке доедете, -
оптимистично заявил муж, когда выяснилось-таки, что горбатенький «Судзуки»
чихнул в последний раз.

-
Ура! – закричали Ваня и Тимка и запрыгали вокруг несчастного автомобиля, а у
меня, наверное, вытянулось лицо.

-
Ты вещей много не бери, - я разберусь с машиной денька через два и приеду, -
муж виновато крякнул, - вам же быстрее надо к бабушке. Сейчас провожу.  Обратно вместе поедем.

-
Не волнуйся, Дим, нормально мы доедем, и детям давно приключений хотелось.  Дим 
было совсем успокоился, да из подъезда выкатилась Геля, подруга детства.
Муж недолюбливал соседку с момента нашего знакомства, как он выражался, «за
излишнее жизнелюбие». На Гельке  было
цветастое платье  с полевыми цветами на
хрупких стеблях. Они были сорваны и увядали, но краски буйствовали, и соки
продолжали циркулировать.

-
Цирк просто! – кивнула она на то ли на мужа, то ли на многострадальный
«Судзуки», - давно из окна смотрю. Поехали вместе – мне тоже в Инзер надо было.

-
Тебе-то зачем? – дёрнулся Дим.

-
Так, проблемы надо решить внутренние. Место силы, всё-таки…

Вообще-то
Гелькина внутренняя проблема вчера 
мрачно собирала чемоданы при активном ее участии.

-
Катись-катись,- тихо улыбнулась она  лестничной площадке. Герой не возражал.

    Геля ела яблоко под мерный стук колес, и
глаза ее светились счастьем. Электричка была нашим общим детским воспоминанием.
 Мы когда-то вместе катались на
электричке в «Наше Горное Резное Королевство» к нашим бабушкам. А теперь у меня
еще была бабушка, у неё - уже нет. Я любила Гелю, за это же самое излишнее
жизнелюбие . Глаза у нее разные, как у хаски – один голубой, а другой зеленый,
когда приглядишься. Но она безумно красива и яблоки ест смачно, да и все
остальное делает так же…

Пока
мы перебирали наши детские воспоминания, 
и дети тыкали пальцами в окошко, вдруг появился он. Я точно помню, что в
этот момент от нас отплывала уютная избушка с надписью «Уршак».

-Здравствуйте!
Не занято?

Мужики
при Гельке глупели. Не знаю, что на них так убойно действовало. Но было забавно
наблюдать, как из них испаряются остатки интеллекта. У этого вид был точно
такой, будто они испарились уже заранее.

Конечно,
есть мнение, что электричка теперь недостаточно популярна из-за отсутствия в
ней Wi-Fi. Но в нашем вагоне она от этого не
страдала, и места возле нас было только на край сиденья опуститься и багаж свой
поставить.

-
Нет, - ответила я, а Гелька на всякий случай поправила на себе цветастое
платье.

-
Ну, скажи на милость, Леонград Георгиевич, зачем же ты его на электричке
отправил? Дорогостоящее же оборудование. Кого там только нет на электричках! –
молодой , подающий надежды ассистент кафедры медицинской кибернетики NГУ Иноходиев, двоюродный племянник
профессора Леонгарда Георгиевича Взбрыкина, не мог сдержать недоумения и едва
не расплескал стакан чаю. Стакан удержался.

-
Потому и отправил, что лучшего места протестировать его не будет. Лев -  компаньон по специальности, младший брат Мита
Реррера, которого представил Масаеси Сон. Лёвушкой он стал благодаря моему
имени и фамилии. Если ты, Митенька, постараешься, то у него и фамилия будет –
Дмин.

 - Что Вы мне как маленькому всё жуёте? Я не о
том. Пропадёт он в этом бардаке, и труды наши насмарку.

 - Да, нет, Митя, у него несколько степеней
защиты. Стоит ему уловить хотя бы малую степень агрессии в свой адрес, он
найдет способ быстро и незаметно улизнуть так же ловко, как это делают
карманники, зацеперы и прочий сброд.

 - Хорошо, а зачем же ,уважаемый дядя Лёня
Георгиевич, Вы его в такую дыру сослали?

-
Башкирия? Уфа-Инзер? – Георгиевич рассмеялся. Это я старый стал, любимый
туристический маршрут вспомнил. Да и ему полезно будет. Ландшафт там сложный,
места красивые. Так сказать, духовно обогащающие. Место силы, одним словом. Да,
кстати, там иногда сотовая связь не справляется, и придется нашему клиенту
самому соображать. «Звонок другу» не пройдет.

-
Ну вы даете! – совсем по-домашнему стал горячиться Дмитрий, - Нужно немедленно
активировать следящее устройство и пасти.

-
Хорошо. Активируйте. Будем «пасти», как вы выражаетесь. Вы неправы в одном:
умную машину нужно уважать и доверять ей. Ладно. Смотрим.

-Как
вы думаете, коллега Дмитрий, почему наш клиент избрал себе именно эту компанию?
Эх, жаль, нет звука!

-
Женщины с детьми, с сумками и без помощников. Мало ли что?- резонно заметил
ассистент и тут же не удержался:

 -  Та,
что в ярком платье, особенно обаятельная.

-Митя,
- с укором глянул Леонгард Георгиевич, - Лёвушка глупостям не обучен.

-
Это я так,  от себя, - смутился Дмитрий.

-
Вот-вот, - пробурчал Леонгард Георгиевич.

-
Смотрите-смотрите, он подсаживается к даме с детьми и общается с мальчиками.
Рассказывает. Все смотрят в рот ему буквально. Очень увлечены.

-
Я в него все легенды об этих местах закачал, туристические байки и анекдоты.
Надолго хватит, - хмыкнул довольный профессор, -  ну а про стандартные загадки и головоломки я
вообще молчу.

-
А та, другая, в платье, похоже, нервничает, руки теребит, и чуть ли не обижена…

-А-а-а,
не справляется конструкция. Чего-то мы с тобой недоглядели, - профессор
закурил.

-
Дамы, похоже, обмениваются колкостями. Хорошо, что звука нет.

-
Лёва наш молодцом. Конфет со станции принёс. 
И детей угощает тоже.

-
Он берет даму в платье под ручку и куда-то с ней дефилирует…

-
А говорите, глупостям не обучен…

-
Тихо! Обессточить. Снять с маршрута. Старый я дурак. Он остро реагирует на
чужое одиночество, и, если не сможет помочь…  Есть вещи, не предусмотренные программой…

-
Да, тише, дядя Лёнь, там уже Ассы. Сами же говорили, умной машине нужно
доверять.

-
Ладно. Будь что будет. Техники у нас хорошие…


Съездили мы удачно.Никогда не видела Гелю такой раздражённой. Валя и Тимка
узнали много интересного про горы и пещеры. Кажется,   переели сладкого. Бабушка была рада.  Чаю напились и наболтались, как школьницы.  Посмотрела я на Гелю искоса – а глаза-то у
нее как у всех, одинаковые. Со станции 
срочно увозили какое-то дорогостоящее  сломанное оборудование…

  

Мисс Марпл

Ашинский экспресс

 

- Который?..

Окидываю вагон цепким взглядом бывалой контролерши. Взгляд этот отрабатывался годами и вызывает нервную дрожь даже у бывалого "зайца". Но "зайцы" в электричке №6423 "Кропачево-Дема" отсутствуют – последний вошедший был обилечен пятнадцать минут назад.

- Который, Петрович?

- Вон тот, у окна, - показывает напарник. - Я это... того.

И он торопливо направляется в сторону головного вагона.

Мне очень хочется объяснить, в каком из смыслов Петрович "того", но тот неожиданно сбивается с шага – видимо, чует мои флюиды.

Хватаю губами теплый, чуть отдающий резиной воздух, и на почтительном расстоянии следую за напарником. Электропоезд едва миновал Ашу, так что народу в вагоне немного – всего-то семь человек.

У самой двери в четвертый вагон уселась немолодая женщина с усталым лицом. Обычно она садится в Миньяре и едет до Иглино, временами наоборот; причем выражение лица у нее не меняется, стабильно зафиксированное мимическими морщинками.

Чуть дальше устроилась молодая мать с двумя шебутными детьми: девочкой лет восьми и мальчиком лет пять.  Сначала они бесились, но потом поутихли и мирно вырывают друг у друга планшет.

На них недовольно поглядывает кругленькая бабулька с двумя тяжелыми сумками. Она не смогла оплатить билет до Уфы, и мне пришлось простить ей не только четыре рубля, но и пятнадцать минут бурчания в адрес РЖД.

Наискосок от бабули висит в смартфоне студент с билетом до Урмана.  В ушах у него наушники, во рту – жвачка, и я о-очень надеюсь, что он не решит засунуть ее под сиденье. Иначе я ему не завидую.

На предпоследней скамейке в ряду в расслабленной позе полулежит мужчина средних лет – тот самый, на которого показал Петрович. Со стороны кажется, что он просто дремлет под стук колес, и лишь подойдя вплотную я замечаю небольшую рану на шее, "заботливо" заткнутую носовым платком. И кровь, совсем немного крови на сиденье и на полу.

Вздрагиваю и отдергиваю протянутую руку, с трудом удерживаясь от крика. Так-так, спокойно, глубокий вдох – но не над телом, а чуть-чуть в сторону, еще не хватает, чтобы меня стошнило.

Уф, вроде прошло.

По крайней мере, Петровичу было хуже. Напарник ужасно боится крови; когда он влетел в четвертый вагон и, вцепившись мне в руку, шипел, что в соседнем вагоне мертвый мужик, казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Но обошлось.

Вздохнув и мысленно помянув его фобии, протягиваю руку к «невезучему пассажиру». Ощупываю еще  не совсем остывшее тело и отмечаю, что пульса нет. И дыхания тоже. А крови на самом деле полно, то есть много, просто она впиталась в одежду. Ой, мама…

Ноги становятся ватными; падаю на соседнее место и мерно дышу, освежая в памяти «Отче наш». Потом достаю телефон, набираю Петровича:

- Ты был прав, -  он знает, о чем я (мы условились не пугать пассажиров). - Ну что, вызвал?

Напарник шипит, что полиция будет в Урмане, через три станции. Слегка успокоившись, усаживаюсь на соседнюю скамейку и думаю… о том, как легко подойти к заснувшему пассажиру, ударить ножом по шее, заткнуть рану платком, чтобы кровь не лилась фонтаном, а после спокойно вернуться на место и выйти на нужной станции.

Или не выйти.

С ужасом вспоминаю, что наш пассажир сел в Аше. С тех пор из электрички никто не выходил, а, значит, убийца все еще здесь. Сидит на скамейке и мирно ждет станцию. Хотелось бы знать, кто этот гад… и куда вдруг собрался студент?

- Эй, молодой человек, постойте! Покажите билет!

Студент замирает, роется по карманам, находит-таки билет и сует со словами: "я сейчас выхожу".

Электричка начинает притормаживать. Я в панике бросаюсь вперед, хватаю студента за куртку и нагло обвиняю его в том, что он рассчитался со мной фальшивой купюрой.

Электричка подъезжает к платформе, двери открываются.

Потенциальный убийца лихарадочно вспоминает, что купил билет на перроне. Поздно! Двери закрываются, электричка набирает скорость.

Студент провожает взглядом свою остановку, а я достаю телефон и звоню Петровичу. От стресса он соглашается с тем, что кретин, и уверяет, что двери не будут открывать до Урмана.

Дорогу до  нужной станции разнообразит дискуссия со студентом; примерно на полпути вспоминаю, что остановок больше не будет, значит, никто из подозреваемых не сбежит (только если через окно), и сообщаю, что в вагоне мертвое тело. Убедительно прошу пассажиров сохранять спокойствие – и чудо! Оно действительно сохраняется. Правда, какое-то нервное.

Вскоре электричка добирается до Урмана и наполняется полицией.  Наконец-то позволяю себе расслабиться… и замечаю, что бабушка тихо-тихо направляется ко второй двери. Та самая бабушка, которой не хватило четыре рубля на билет до Уфы.

Смотрю ей вслед, пытаясь сообразить, что же меня смущает. Ах да!

 Современная молодежь не особенно жалует носовые платки.

- Эй, стойте, куда вы!..

Мой вопль привлекает внимание полицейских:

- Так, женщина! Я что, неясно сказал – все задержаны как свидетели? Поставьте сумки на пол, сейчас закончим с телом и начнем досмотр личных вещей.

- Будут искать пистолет, - восхищенно перешептываются дети под строгим взглядом напуганной мамаши.

- И не только, - поощрительно улыбается полицейский. – Нашу жертву убили ножом. Даже если преступник успел от него избавиться, на вещах могли остаться следы крови. Их очень тяжело уничтожить. Достаточно пропустить маленькое пятнышко, скажем, на рукаве...

Петрович бледнеет – нервы не выдерживают. И не у него одного.

- Не надо! - это бабуля бьется в истерике. - Не надо, я не хотела! Это ведь он посадил Володьку! Зачем он поехал на электричке?! Зачем?!

Занавес.

 

Из-за всей этой кутерьмы электричка прибывает в Иглино с опозданием на четыре часа. В вагон набирается возмущенно бурчащий народ.

Я знаю, что следует извиниться за опоздание, но, честно, сил уже нет. С трудом мобилизую остатки, изображаю вымученную улыбку:

-  Проходим, садимся, показываем билеты и не ворчим. Федеральная пассажирская компания приносит свои извинения за задержку. Эй, девушка, вы туда не садитесь! Там уже один сел.

И показываю на кровь. 

 

Георгий Степанов

Пирожки

 

– Пирожки, пирожки, кому пирожки? –

кричали неизвестные женщины

Учительницу начальных классов десять назад отправили скучать на пенсию. На покой провожали с вином, благодарностями и поклонами, длинными речами и лозунгами. Колька и Машка, дети Валентины Степановны, давно разъехались за тысячу километров. В Надеждино теперь они добирались редко. Хоть дорога на поезде и занимала всего ночь и день, но большой город надолго не отпускал. Летом на несколько недель приезжали внуки. Тогда женщина оживала, суетилась возле плиты, пекла пироги и пирожки, блины и оладушки, заваривала травяной чай, доставала лучшее варенье – крыжовник с апельсинами, которое так любил Петр Григорьевич. Пять лет прошло, но Валентине Степановне до сих пор казалось, сейчас гаркнет своим военным басом: «Валюш, накрывай скорее на стол! Гости у нас!».

Зимнюю тишину в поселке разбивал лишь лай дворовых собак и крик поездов, эфир которых висел плотным облаком над домами. Две женщины сидели за столом и о чем-то горячо спорили:

– Я тебе говорю, верное дело! Плюнь ты уже на свою гордость. Это раньше ты белые воротнички носила, а теперь кто?

– Ну, бабушка, наверное.

– Пенсионер ты, вот ты кто. А знаешь хоть, что слово-то значит? Оплата! Оплата, слышала? Вот эти рублики деревянные? Они? Про старика из Йошкар-Олы видела в новостях? Выстрелил себе в голову, а потом неделю с пулей в виске проходил. Поплохело, супруга скорую вызвала. И теперь шьет ему наша доблестная милиция уголовку. «Незаконное изготовление и хранение оружия». А чиновников на кол кто посадит?

– Елизавета, ну и жаргон у тебя, – Валентина Степановна подливает соседке кипяток.

– Ты мне не указывай! Я тридцать лет на рынке отпахала, жопу морозила, пока ты в кабинете книжки читала. Как хочу, так и выражаюсь. Ладно, Валь, если что не так, прости, побежала. Ты подумай!

«Иди, говорит, по электричке и продавай пирожки. Сама идти не хочет, артрит, видишь ли. Ага. Бегает туда-сюда как на пожаре». Валентине Степановне пенсии хватало, она даже раз в месяц покупала торт, приглашала бывших коллег на посиделки, обсудить кто женился, а кто умер. Но неделю назад Тимофей позвонил. Говорит и смеется: «У Деда Мороза телефон попросил. Ты, бабуль, подскажи ему». Вот загорелось Валентине Степановне купить внуку заветную игрушку!

 

– Пять тысяч такой. Вы себе присматриваете?

– Да нет, куда уж. Внучок попросил.

– А сколько лет мальчику?

– Двенадцать уже.

– Тогда этот берите. Прорезиненный корпус, в воде не тонет и не бьется. Долго прослужит.

– И сколько же он стоит, сынок?

– Со скидкой семь тысяч девятьсот девяносто.

«Восемь тысяч. Больше половины пенсии. А может, звонить чаще станет, когда свой телефон-то появиться. А вдруг не понравится? А денег откуда взять?». И тут вспомнила Валентина Степановна про предложение Лизки.

Зимнее утро темнее летних ночей. За окном мигают огоньки вокзала. Встала. Замесила тесто. Почистила картошку и лук. Салфетки, чтобы завернуть первенцев и последышей в теплую ткань. «Вот и не стыдно тебе? Заслуженный учитель, а попрошайничать идешь. Вот Петенька бы увидал, со стыда бы сгорел. А чего стыдиться? Не воровать же иду. А если поймают? Может, там делиться принято? Соберись, Валя, ты же не трусишка. Ох, электричка-то уже через час».

 

– Здравствуйте, Валентина Степановна!

– Ой, Витя! Здравствуй. А ты откуда в такую рань? Красивый какой стал. Дай хоть разгляжу тебя.

– Полгода уже дома не был. Плюнул на всё, дай думаю, как в студенчестве махну с первым поездом. И вот я здесь.

– Женился?

– Пока не женился, но летом планируем обвенчаться на тропических островах, поэтому коплю, куда деваться, – Виктор смеется, а потом вспоминает про телефон, отпуск отпуском, но через полчаса видеоконференция с партнерами. Подождет, когда еще с первой учительницей вот так на улице столкнешься. – А вы куда в такую рань? По привычке в школу?

– Шутник как был, так и остался. На вокзал иду, – Валентина Степановна резко обрывает, – Ты забегай на днях, я дома всегда.

От Виктора не утаилось, как его первая учительница вцепилась в корзинку, радость от встречи с родителями омрачили навязчивые мысли: «Всю жизнь со спиногрызами. А теперь по электричкам. Может, денег ей предложить? Да не возьмет, гордая. Вот так пол страны с соленьями и пирожками по вагонам, вокзалам и рынкам. Неужели и у нас будет такая же старость?». Виктор отбрыкнулся от предчувствий. Поэтому он и уехал в Москву.

 

Подошла электричка. Одна из женщин запрыгнула в вагон и протянула руку. Другая передала ей рыжую корзинку.

– Валька, давай быстрее, сейчас тронется. Все равно не сбежишь.

Раздается громкий гогот бывшей продавщицы с колхозного рынка. Валентина Степановна запрыгивает в электричку. Как Лизка ее быстро уболтала! Говорит, если одна не можешь, пойдем вдвоем. Они замесили с утра тесто, нажарили вагон пирожков, а затем на вокзал по сугробам. С утра народ толпится. Люди едут на работу в город.

– Пирожки! Горячие! Кому пирожки?

– Вкусные?

– Другие не держим, – скалится Лизка.

– И мне три.

– А мне пять, – рука протягивает пятьсот рублей, – сдачи не надо, пожалуйста. Этим пирожкам нет цены.

Валентина Степановна достает из рыжей плетенной корзинки светящиеся от масла пирожки, каждый размером с мужскую ладонь. И тут же роняет их. Осматривает вагон. Вот Колька Ситников. Женщина вглядывается. Нет, ни он, 40 лет прошло. Хотя похож, но Колька по слухам на север уехал. А рядом с ним всегда сидела Вика Жданова. Так и умчалась с ним в Сургут. Вот Мария Контюк. Серьезная девочка в очках. Кажется, что весь вагон расселся по партам. Это 3А, 1Г, 2В, 2В, но в 98-м. А это Витька Контюков. Его она видела неделю назад, когда торопилась на электричку, но так в нее и не села. Не смогла. Сквозь грохот металла слышится зычный голос Лизки, она смеется: «Эх, ну и дура же ты». А школьница Валька всё так же не знает, куда деть свои старые руки.

– Валентина Степановна, может, споем, как раньше? – спрашивает Витька и заговорщически оглядывает улыбающийся вагон:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры – дети рабочих.

Близится эра светлых годов.

Клич пионера: «Всегда будь готов!»

 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Вчера, 23 мая, редакция журнала "Бельские просторы" посетила Шаранский район, встретилась с библиотекарями и побывала на празднике Славянской письменности.
1.jpg
2.jpg
3.jpg
5.jpg
6.jpg
7.jpg


В течение двух дней в Белорецком районе проходили встречи с писателями, редакторами ведущих журналов и газет республики. От журнала «Бельские просторы» в встречах принимали участие заместитель главного редактора Светлана Чураева и редактор отдела прозы Игорь Фролов. 18 мая творческий десант принял участие в музыкально-поэтическом мероприятии для отдыхающих и коллектива санатория «Ассы». 19 мая гости прибыли в город Белорецк, где для них была подготовлена большая программа. Встречи проходили в нескольких школах и библиотеках. Заключительное мероприятие состоялось в школе №1.

Чураева Белорецк.jpg

Светлана Чураева знакомит читателей Белорецка с новинками журнала "Бельские просторы"

белорецк.jpg

Писатели РБ возлагают цветы к бюсту А. С. Пушкина

ф и ч белорецк.jpg

Игорь Фролов и Светлана Чураева среди читателей



Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.