Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

рами гарипов.jpg Рами Гарипов
123. Ким Федоров.jpg Ким Фёдоров
Крюкова1.jpg Елена Крюкова
фото Татьяна Шишкина.jpgТатьяна Шишкина
Артём Колодин.jpg Артём Колодин
лязин.jpgВиктор Лязин
Ямалетдинов.jpg Маулит Ямалетдин
Хрулев.jpg Виктор Хрулёв



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Тагир Ахунзянов (Тагир Тагиров)
Тагир Ахунзянов (Тагир Тагиров)
Землянка телефонистов
Землянка телефонистов
Владислав Меос. Холодное утро. Ул. К. Маркса. 1960-е
Владислав Меос. Холодное утро. Ул. К. Маркса. 1960-е
После грозы. 1976. Акварель
После грозы. 1976. Акварель Эрнст Саитов

Публикации
Извините, информация отсутствует

ЛИТО "Кавказская ссылка"

№ 1 (218), Январь, 2017


Кавказская ссылка

В январе 2017 года исполняется пять лет литературной группе «Кавказская ссылка». Первый, пусть и не совсем серьёзный, но юбилей.
Большинство из нас познакомились значительно раньше. Были и совместные поэтические проекты, и музыкальные спектакли, и творческие встречи. С течением времени мы поняли, что готовы сделать что-то посерьёзнее – нечто такое, о чём будут говорить не только в нашем городе и в крае, но и в России. Так родилась идея создать литературную группу, ездить на слэмы и фестивали, знакомиться с лучшими поэтами современности, набираться ума-разума и двигаться вперёд. 
Что-то получилось. Что-то – нет. Но за нами потянулась молодёжь. И мы чувствуем, что нет пропасти между поколениями. Той пропасти, что ощущали мы в 90-е и 2000-е. Когда ни впереди, ни позади никого не было видно. Мы – не потерянное поколение. И не потерявшееся. Скорее, нашедшее. Себя. Своё творчество. Свою душу. А это уже немало.
Игорь Касько


Амиран Адамия

Четыре всадника

Смотри – четыре всадника – они –
не станут медлить.
Один из них – чума, поэт, –
как день последний,
но вечной болью – без конца –
распят – и в бездну.
Художник есть, официант и кто-то местный – 
в доспехах призрак на коне – 
и каждый бледен.
Мой ангел, свет, мой дорогой –
кому за тридцать – 
ответь, –
ты веришь в новый год и жизни принцип?
Четыре всадника не спят – 
мелькают лица – 
спешат на север и восток, на запад, к югу,
все мельтешат, а где звенят – 
зарей, округой.
Но иногда...
под звездопад,
под злую вьюгу,
когда идут часы назад
и жизнь спасают, друга –
спешась с коней, садятся в ряд,
спокойно, чаще – кругом, –
знакомый клуб на новый лад – 
обычный тренинг, свежий взгляд –
и в небо тянут руки.
И говорит один, как брат:
«Тут ловчий каждый, гопник.
Здесь будет город, господа,
с ним сад, и снимут ролик.
Мне все равно – iPhone, iPad,
что Bentley, бизнес, генерал,
любовный треугольник, –
всех не назвать имен и дат,
уже моих – не вспомнить.
Не изменился в целом пир –
уклад, устройство – этот мир,
он, как и был, покойник.
Сейчас меня зовут – кто-как – 
Конец, Джо Блэк, где страж у врат –
и –
я алкоголик»...


Бабушка

А моя бабушка курит трубку. Добрый чубук.
Курит из трубки возраст и космос, извлекает звук
с губ удивительный. Тот, что стремится по краю – 
рая соломенных шляп. И песен. Где месяц,
словно китаец, щурится в ночь и растет трын-трава.
И я замечаю, что моя бабушка – это индеец,
родившийся где-то не там и как-то не так.

Моя бабушка курит в трубке вечность.
В скольженье уставших в браслетах рук
мне слышится бой барабанов из племени майя,
а в темных и мудрых глазах ее – змей Чингачгук,
ей видится красное темя и белое семя,
с клубами дыма – туман в берегах реки,
она вспоминает про время и смотрит на пламя,
и ждет этих птиц с обратной и той стороны,
и деда, как раньше, в его орденах и медалях,
их долгих свиданий и бурного танца любви;
и верные тени ложатся воспоминаний,
а бархат печали – на плечи, на старость и сны;
табак обращается в пепел, слова – в корабли,
и пишут ответ в узелках играющих – смерти,
с которой она знакома не раз и на «ты».
Я знаю одно: моя бабушка – это индеец,
причаливший как-то сюда, – 
на одну бледнолицую жизнь. 


Игорь Касько

*  *  *

Спит усталый горожанин.
Город, тоже, спит.
Только месяц хулиганит:
Держит ножичек в кармане,
Курит и молчит.
Спят усатые торговцы.
И студенты спят.
Спят калмыки и литовцы.
Стоп! Откуда здесь литовцы
В нашинских степях?
Спят Мамайка, Осетинка,
Центр, ж/д вокзал.
Спят проспекты, парки, рынки.
Олимпийский, тоже, дрыхнет,
За город сбежав.
Спят усталые детишки.
Их планшеты спят.
Спят сто лет на полках книжки –
Их никто давно не ищет –
Пыль за рядом ряд.
Месяц скрылся за туманом.
Звёзды вслед за атаманом
Убежали вон.
Только я не сплю и слышу,
Как рассвет скользит по крышам,
Как всё явственней и ближе
Утра перезвон.


*  *  *

Человек тихонечко лежит,
Смотрит в небо через этажи.
Человек прокручивает жизнь,
Словно в сельском клубе киноплёнку:
Вот он, ещё маленьким ребёнком,
Бегает и по двору кружит,
Вместо крыльев – два листа картонки;
Вот он в школе, в классе семь ребят –
Остальные укатили в город,
Невелик отряд из октябрят,
Но глаза у каждого горят:
«Ленин с нами! Ленин – вечно молод!»;
Следующий кадр – райцентр, июнь,
Выпускной, ни капельки не грустно,
За душой, как и в карманах, пусто,
Но, зато, свободен, пьян и юн;
Дальше – восемь перелётных лет
(Латвия, Россия, Украина),
Свадьба, служба и рожденье сына,
Смерть страны, которой больше нет…
Жизнь куда-то мчится и бежит.
Человек тихонечко лежит.
Человек не молод и не стар.
Просто он устал.


*  *  *

По безжизненному многоточию
Я бреду, потеряв крыла,
Со своей не рождённою дочерью –
Не узнавший Христа Пилат.
Не познавший любви и прощения,
Заблудившийся пилигрим.
Три перста – это признак крещения.
Три дороги – конечно, в Рим.
На троих столько мерзости выпито,
Что подохнуть давно пора…
Смертью три одноклассника выбито
Из редеющего двора.
Жизнь – покорна, тиха. Смерть – капризна.
Дочь приходит ко мне во сне.
Значит, смерть – продолжение жизни…
Или нет?


Ольга Кравцова

Пастернак – 2015

О Пастернак, 
стоящий прямо
и поднимающий со дна 
святого марбургского хлама
еще живые имена,

о, эти стертые могилы,
в воде земли, в дыму огня
свой карамельный вкус текилы
у смерти на губах храня, –
привидятся, –

и станет ясно
свечение сгоревших лет,
немногих, тайно не напрасно
сокрытых в топливе комет,
дарение

свое помножив
календарями на нули,
в них единицы станут строже,
как будто руки у земли,
как будто

в долгие объятья
возможно время заключить,
и плыть по небу, словно братья,
и в небе навсегда почить, –
почить

как первобытный атом,
как проба первая души,
как южный крест на нем распятом
в непознаваемой глуши.


Мёртвые на мели...

Мертвые на мели
рыбы и корабли
тянутся к центру земли,
видят по курсу солнце.

Может быть, это есть
суши и тверди месть,
берегу с неба весть –
кельту или бретонцу.

Может огонь слепить,
может душа любить,
верить и дальше плыть
к центру земли и краю.

Но как ни ярок свет,
ласковый или нет,
даже закат, не рассвет, –
я его выбираю.


Андрей Недавний

*  *  *

Ты – мельница, любовь, и каждой лопастью
Всё кружишь мифы о безгрешной близости,

Но нет мужчин с врождённой пенелопостью,
И женщин нет счастливых от улиссости.


*  *  *

Посреди декабря в небольшом городке, где один снеговик, да и тот без моркови,
Улыбаться снежинкам на бледной руке и искать по окраинам след от подковы.
А потом рисовать полубелые сны. И записывать рифмы трамвайных билетов.
Нам осталось немного совсем до весны, и почти ничего до короткого лета.
И когда ты с тоскою глядишь в календарь – выгибается бровь, выпадает ресница.
И смешной снеговик, обменяв инвентарь на морковь, убегает, чтоб срочно жениться.


*  *  *

Загадывают имя между двух
Желаний. И кому какое дело,
Что, падая в высокую траву,
Сливаются в одно два разных тела.
Что, память завязав на узелки, 
Обкрадывают будущее зряче.
Что холодны свиданий угольки,
А пепел расставания – горячий.


*  *  *

Девочка – серый волчок
Вдруг отделится от сна.
Ляжет с тобой на бочок.
Станет весна.

Женщина – инь или ян,
Прядь ли, седая косма.
Ты просыпаешься пьян.
Скоро зима.


Александр Фоменко

На смерть Дантеса

Дантес лежит у Чёрной речки,
Склонились врач и секундант.
Ему всегда был верен фарт,
Был верен глаз, и вдруг – осечка.
 
Итог понятен − пуля в брюхе.
А пуля, други, не ватрушка.
Проклятый век! Проклятый Пушкин!
Повсюду змеи, змеи-слухи.

Жгуч холод неродной земли,
А в небесах всё тот же холод.
Он был красив, он был так молод!
Прощай, чертовка Натали.
 
И ты прощай, Екатерина.
Нет, ни сенатором, ни мэром
Ему не быть. Так, между делом,
Дантес убит. Убит безвинно?

Никто теперь не разберёт.
Лишь только завершится месса,
Как все забудут про Дантеса.
О боже, как болит живот!

Был жребий продиктован свыше.
Поэт, оставшийся в живых,
На смерть Дантеса горький стих...
Не обольщайся, не напишет.


*  *  *

Постпраздничный январь, начало скверных будней.
Постпраздничная хмарь клубится на душе.
Мне кажется сейчас, что нового не будет,
Ни года, ни меня. Безжалостным клише
На розовом «Пежо» проносится блондинка,
Бросает сквозь меня высокомерный взгляд.
А где-то всё орут «калинку да малинку»,
Да что-то там ещё. На кой, скажите, ляд
Я втиснут в этот мир угрюмым силуэтом,
Бредущим сквозь парад уродов и калек?
Хватает без меня и пьяниц, и поэтов,
И прочих горемык. Такой уж нынче век, −
Не отыскать причин, начал, корней, истоков.
А если отыщу, то, думаю, едва ль
Смягчится мой режим, и сократятся сроки,
И вдруг придет апрель. Э нет, − придет февраль.
 

* * *

Ветер пущен с руки, ветер − бешеный кречет.
Он швыряет на стёкла то воду, то лёд.
Ветер крыльями бьёт, ветер рвёт, ветер мечет!
Я неистовый бреющий этот полёт
Наблюдаю. Стеклянные пыльные двери
Пустоту, что в стенах, от небес пустоты
Отделяют. И мне вовсе незачем мерить
Толщину, чтоб понять, как ничтожна преграда,
Что она ненамного прочней бересты.
Пустота, что внутри, будет, думаю, рада
Окунуться в объятья большой пустоты.
И, конечно, вернуться уже не захочет.
Вот и ветер завыл, как голодный койот.
Я − стеклянная дверь между этих пустот.
Я дрожу, но пока ещё держит замочек.


Елена Чурилова

*  *  *

Зимний город сегодня особенно как-то замедлен…
И жемчужно спокоен, как это февральское небо.
Зачарованно смотрятся в окна притихшие ели,
Погружая в иллюзию сна и реальность иную.
Словно айсбергов глыбы, народы бесшумно дрейфуют,
Суету потеряв на какой-то другой параллели,
Растекаясь по улицам и оседая на мели
Остановок прозрачных. А сверху привычно тоскует,
Близоруко прищурив глаза, заблудившийся Ленин.
Я хочу, как ребенок, забраться к нему на колени,
Рассказать, то, что солнце на мерзлую рыбу похоже
И что город дождался морозов (читай: заморожен,
Заторможен… Заснежен… Засахарен… Закарамелен…
Что я по уши влип в безмятежность его настроений
И похож на замерзшую рыбу мой Ленин! Я тоже! 
Я попался… А город… возможно… доволен трофеем.


*  *  * 

на руках неуклюжей молитвы
приношу Тебе то, что есть
неточность созвучий, рваные ритмы
безумие, лень и спесь
волю, точнее, отсутствие воли
любовь и страсть (читай: одержимость)
все, что сложилось, что не сложилось
и уже не сложится более
приступы гнева, припадки ревности
чувство собственной неуместности
стыд от даров неуместных
слов неуместных 
чувств неуместных
молись не молись – в руки не уместить
даже пытаться не стоило
(буду сама нести)
прости, что побеспокоила
прости


Эгвина Фаталь

Рашен

Мы будем говорить с тобой по-русски, когда ничто не ок, не гуд, не вэривэл,
горел фонарь в предел и дох на перегрузке,
пока я мирно спал и не хотел
тебя
увидеть где-то в тусклом
просвете между четырьмя-пятью эй эм
в обычном разлинованном и тем 
сложнее удержаться в конъюнктуре –
в составе сопредельных частностей систем с простым значеньем в общей квадратуре,
и ху́лит аналитик с пеною, до дури, что смешивать нельзя ни под каким
предлогом, соусом, углом, 
чтоб параллель лежала, точно в лом
ее сгибать, коверкать, будоражить, чтоб как бы был Мигда́ль Ба ве́ль, но вот облом –
не в курсе даже – мы будем чисто мыслить на своём, а вслух перемежать слова и кашу,
не ты, не я, а кто-то очень рашен нам запретит и ок, и гуд, и вэривэл…

…и вот за чашкой ла́те в небольшом
кафе
тебя я, не надеясь встретить, вижу
и так словесно малость обездвижен – не подобрать, не выдать, не найти –
ни повода, ни просьбы подойти, и как нарочно, я без словаря, пальто
наброшено – на улице до одури, до умопомраченья 
жара стоит,
я принимаю всё, как есть, без увлеченья: медведей, водку, балалайку, сто рублей,
но только рашен больше не тудэй.


Genatsvale

Этажи ложатся на этажи, на один и тот же, как мы с тобой,
не вставай, не дергайся, не дыши, мой беспечный, 
снедаемый немотой, 
генацвале, 
от меня до тебя ровно столько, как и вначале –
ляжет тень, сожмется до тонкой полоски шва, –
как бы ни был май перманентен и чрезвычаен,
мы его разняли на си́нема
на речном причале,
теперь едва
в нем найдется место пустой печали –
так, под титры, сползающие с экрана
в абсолютно темное никуда,
разойдемся-разжижимся без следа
как бы странны
ни были мы тогда,
как случайны...


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


хамитов.jpg
- нужно помогать людям подписываться на газеты и журналы, особенно малоимущим
- тиражи СМИ упали в десятки раз
- идет борьба идеологий
- никакие санкции не сломят Россию
- нужно создавать кооперативы, в том числе кооперативы переводчиков
- я сам двадцать лет жил на пятом этаже "хрущевки" и знаю, что это такое
- руководители театров должны уважать своего зрителя и чистить для него в том числе и дорогу к театру
- в 2017 году будет сделано 1500 ЭКО, совсем недавно делали 100-200, республике нужны дети


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.