Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Я ДЫШАЛА ЕГО ТВОРЧЕСТВОМ

Когда Рами Гарипов приезжал в нашу глухую башкирскую деревню Мякаш Давлекановского района Республики Башҡортостан с товарищами по перу, мне исполнилось всего несколько месяцев. Так что наша встреча зимой 1975 года не состоялась. Тем не менее, у нас дома было достаточно его книг. При жизни поэта вышли полюбившиеся читателям: «Юрюзань» (1954), «Каменный цветок» (1958), «Песни жаворонка» (1964), «Полет» (1966), «Заветное слово» (1969), «Рябинушка» (1974) – мама приобрела их все.

Лариса Абдуллина



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
15. Холмы и Кара-Даг.jpg
15. Холмы и Кара-Даг.jpg
Винокуров Е.А. Уфа. Весна на окраине (1985)
Винокуров Е.А. Уфа. Весна на окраине (1985) Город над Белой рекой
Марат Марин. Город жирафов. 2005
Марат Марин. Город жирафов. 2005
10. Утро среди  скал Кара-Дага.jpg
10. Утро среди скал Кара-Дага.jpg

Публикации
Гали Гизетдинович Ибрагимов (16 января 1919, Стерлитамак – 26 ноября 1989, Уфа) – башкирский писатель, участник Великой Отечественной войны. Окончил Башкирский государственный педагогический университет и Высшие литературные курсы. В 1959–1973 годах работал заместителем редактора журнала «Агидель». За роман «Кинзя» удостоен премии имени Салавата Юлаева. В 1988 году по роману снят многосерийный художественный фильм. Заслуженный работник культуры РСФСР и БАССР. Кавалер Ордена Красной Звезды, Отечественной войны I степени, «Знак Почёта».

Кинзя. Книга третья. Сенатор народного царя. Исторический роман. Пер. с башкирского Гульфиры Гаскаровой

№ 1 (218), Январь, 2017

Подготовила к изданию С.Г. Ибрагимова

Специальный редактор и литературный обработчик – С.Н. Шарипов

Рецензент – профессор А.З. Асфандияров

 

 

Гали Гизетдинович Ибрагимов (1919–1989) – известный башкирский писатель, автор исторического романа монументального характера «Кинзя» о событиях Крестьянской войны 1773–1775 годов под предводительством Е.И. Пугачева. Роман создан на основе подлинных событий, биографических данных реальных людей. По жанровой разновидности «Кинзя» является историко-биографическим романом. Изучение архивного материала, фольклора, обычаев, обрядов и ритуалов народа, языка той эпохи, местного ландшафта, географических и этнографических данных того периода формирует поэтическую структуру романа, его эпичность.

Исторический роман «Кинзя» состоит из трех книг. В 1-й книге в переводе Рима Ахмедова «Растоптанное кочевье» (1982 г.) широко показана жизнь башкирского народа накануне Крестьянской войны под руководством Емельяна Пугачева, и повествуется о его сподвижнике Кинзе Арсланове.

Во 2-й книге в переводе Рима Ахмедова «Народный предводитель» (1988 г.) отображена жизнь башкир в годы Крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева; показана борьба народа против притеснений царских чиновников, произвола башкирских феодалов, а также дружба между народами.

Содержание 3-й книги в переводе Гульфиры Гаскаровой «Сенатор народного царя» посвящено борьбе башкирского народа и русского крестьянства под руководством Емельяна Пугачева и его сподвижников – Кинзи Арсланова и Салавата Юлаева.

На башкирском языке 3-я книга опубликована в 2009 году. В переводе на русский язык – публикуется впервые.

 

 

Раздел первый

Предводитель восстания

 

 

…что вы от единого бога просите, равно пожалую, ибо всемилостивейший ваш государь я. О чем верно знайте и верьте: отныне я вас жалую землями, водами, лесами, рыбными ловлями, жилищами, покосами и с морями, хлебом, верою и законом вашим, посевом, телом, пропитанием, рубашками, жалованьем, свинцом, порохом и провиантом, словом, всем тем, что вы желаете во всю жизнь вашу…

Из именного указа Е.И. Пугачева башкирскому народу… 1 октября 1773 года

 

1

 

У высокой горы и подъем круче. Чтобы добраться до ее вершины, необходимо пройти долгий путь, обходя обрывы и теснины, одолевая преграды и трудности. И лишь упорно идущие к своей цели, настоящие батыры достигают той вершины…

Именно так думает казак Емельян Пугачев, вступивший на нелегкую стезю, взваливший на плечи имя царя великой земли российской, чтобы дать волю простому люду. Его решимость вынести любые испытания придает отвагу его сердцу и храбрость поступкам. А взялся он за очень большое, просто невообразимое дело. Ему предстояло подняться на такую гору!.. Пройденный доселе путь, захваченные форпосты и крепости были всего лишь попыткой приблизиться к подножию той горы. Главное еще впереди. Словно желая охватить взглядом предстоящие битвы, он рысью взлетел на пригорок у городка Сакмар, остановил там своего скакуна и направил взор вдаль. Впереди – Оренбург. Горят огнем в лучах солнца купола церкви. На том берегу реки Яик кыр-казахские[1] степи, а направо – дорога на Москву, российские земли. Местные называют этот берег «самарской стороной», а стоит пересечь Яик – начинается Азия, то есть «бухарская сторона».

Но Пугачева интересует не противоположный берег. Не собирается он бежать в степи. Его вершина – на московской земле, он двинулся в путь, чтобы дойти до Санкт-Петербурга, завоевать трон, стать царем. Только… широка Россия, словно бескрайнее небо. Деревень и городов в ней как звезд на небосводе. И кажется безрассудством его решение пройти через них, поднимая народ против армии императрицы Екатерины Второй.

«Я всего лишь простой казак, жалкий хорунжий, – иногда посмеивался над собой Пугачев[2]. – Совсем недавно не было у меня ни пищи, ни ночлега, ни коня, ни тулупа. Раб Божий, который бежал из Казанской тюрьмы и был вынужден прятаться. Будущее в тумане. Но я ведь не один, – тут же оправдывал он себя. – Вон сколько рядом со мной людей, бедных и обездоленных».

В прошлом году игумен Филарет дал ему совет на берегу реки Иргиз, благословляя и наставляя на этот нелегкий путь:

– Если народ поверит в тебя и признает своим предводителем, он последует за тобой и Россию своею сделает.

Пророчество оказалось верным.

Успехи, конечно, были, он выдвинулся внезапно и довольно долго шел победным маршем. Много казаков и солдат перешли на его сторону, к нему присоединились башкиры, татары, калмыки, перед ним открылись ворота Илецкой, Татищевской, Чернореченской крепостей. Крестьяне получили освобождение, нашли свою погибель офицеры и дворяне, не преклонившие колени перед ним. Путь к трону не обходится без крови. В каждой крепости остались виселицы. Но эти форпосты, крепости – лишь капля в море по сравнению со всей Россией. Да и рано бить себя в грудь кулаком – не удалось захватить Яицкий городок, его комендант Симонов так и остался непобежденным. А этот, который правит в Оренбурге, не чета подполковнику Симонову, он губернатор, генерал-поручик, кавалер многих орденов… Тем не менее, засел в своей берлоге, боясь высунуть голову.

Так Пугачев успокаивал себя. И в этом его сила. Вон сколько у него последователей! Вдохнув однажды в них веру, нужно только держать, объединив в единый кулак.

В настоящее время его войска готовятся к маршу, чтобы разнести губернатора в пух и прах. Перебираются на другую сторону реки Сакмары, выстраиваются полк за полком. Скоро выступят. По велению Пугачева на этой возвышенности готовятся разжечь костер, чтобы его яркое пламя стало маяком для предстоящего наступления. Дрова сложены в форме четырехугольного сруба. Вот их запалили, и вспыхнул огонь.

Сейчас свое святое дело исполнит и батюшка. Поп Михайлов[3] сначала встал перед Емельяном Пугачевым, взглянул на его смуглое лицо, черную бороду, бойкие глаза и перекрестил его, как принято в богослужении, затем, повернувшись к народу, взял кадило в правую руку и начал размахивать им взад-вперед. Тлеющие угли разгорелись сильнее.

– Боже, царя храни…

Три дня назад Пугачев велел ему прочесть перед народом бумагу, подписанную как указ царя. Батюшка попытался противиться. Видно, не хотел признать его государем. Но Максим Шигаев[4] с Иваном Зарубиным[5] хорошенько поднажали на него… Да и как он посмел бы не покориться? Вот и пришлось вытащить иконы, взять в руки большой крест и кадило. Наставляет, словно так и надо. Говорит, что чудом спасшийся Петр Федорович снова перед нами… Склоните головы перед ним, станьте его подданными.

– Будь послушаше яко агнец …

Пугачев метнул на него быстрый взгляд и почувствовал, как дернулась левая бровь. Скажет ведь тоже… Яко агнец перед стригущими его безгласен. Как ягненок, лежащий безмолвно, когда его стригут… Так и святой Исаак, словно баран, послушался своего отца Авраама и лег под его острый нож… Но Бог пришел ему на помощь… В этих часто повторяемых попами словах нет ничего необычного. Они ведь призывают к повиновению царю. Пусть говорит… Провожая Пугачева из Литвы, староверы говорили ему то же самое. Он тогда склонил голову в знак клятвы верности… Да, яко агнец… Когда прошел Волгу и добрался до Иргиза, те же слова повторил и игумен Филарет. И перед ним, склонив голову, поклялся Пугачев. Послушаться не кого-нибудь, а Филарета. А сейчас поп увещевает, чтобы слушались его. Правильно, так и надо, пусть повинуются ему, признают в нем царя Петра Третьего и не пожалеют живота своего, чтобы завоевать для него трон, корону и скипетр государства российского.

Такие наставления из библейских преданий близки и казакам, и крестьянам. И воины мусульмане приняли это по-своему, как историю про пророка Ибрагима и его сына Исхака.

«Будь послушаше…»

И внешность, и горделивая осанка Пугачева заслуживают того, чтобы о нем говорили такие слова. Серьезное выражение смуглого лица также выглядело весьма по-царски. Казалось, в его взгляде одновременно отражались как милосердие к своим сподвижникам, так и ненависть к врагам. Ладна его фигура с широкими плечами и узкой талией… И одежда на нем богатая. К тому времени его уже успели приодеть. Нурали-хан[6] прислал ему в подарок вышитый узорами синий кафтан, желтые сафьяновые сапоги достались от яицких казаков, новую шапку на голову надел ему Идеркай Баймыков[7]. Красивый камзол – от каргалинских баев, железная кольчуга подарена Кинзей Арслановым[8]… Самое важное – это драгоценный широкий пояс с пристегнутой к нему саблей. И отличительный знак царя, его главный блистательный атрибут – широкая голубая лента, перевязанная наискосок через правое плечо …

Всё есть, всё как и подобает. И на нем самом, и на коне, и на всем снаряжении лежит отпечаток величия, высокого авторитета. Государь-батюшка, Его Величество царь, Петр Федорович…

Он оглядел стоящие перед ним войска, словно видел всех и каждого. Если он носит имя царя, так и должно быть. Он должен смотреть так, как будто зрит всё даже под толщей глубокой воды…

Пламя маяка горит, разгорается… Пусть оно пылает, пусть все заметят его – и в Оренбурге. Пусть видят и содрогаются …

У этого костра поп зачитал манифест царя. Потом выступил вперед сам Пугачев и снова оглядел стоящие перед ним войска.

 – Я всем вам даю волю! – крикнул он зычным голосом. Народ загудел, полетели в воздух шапки.

– Всем вам землю, воду, жалованье…

Даны клятвенные обещания. Все стараются подойти к нему ближе и в знак благодарности облобызать руку, хотя бы подержаться за подол кафтана, за край рукава. Какой-то рыжий мужичок с обросшей бородой и усами и с визгливым голосом не отходил от него, бил поклоны, стараясь привлечь к себе внимание.

– Осударь, осударь…

Пугачев положил руку на его плечо.

– Кем будешь?

– Я… Емеля…

Пугачев насторожился на какое-то мгновение. Что это значит? Дескать, он Емеля, а царь – Емельян? Еще и тезкой назовут. Однако он ничем не выдал свои мысли. Царь должен оставаться невозмутимым.

– Будь послушаше, – сказал он, повторяя слова попа, и приподнял того за подбородок.

– Тебя когда-нибудь били?

– Живого места не оставалось.

– Да… Творится еще такое в моем государстве. Совсем распоясались, когда меня свергли с престола. Не осталось в них ничего христианского. А сейчас ты отплати им тем же. Громи дворян, коли они против нас. Помещиков, офицеров, генералов…

Пугачев обратился ко всему войску:

– Вы слышали?

– Слышали, слышали!

– Бейте злодеев. Ловите их. Они никого не жалели. Кто нам не подчиняется, генерал ли, боярин – все равно. Не глядите, что капитан или майор. Они вас достаточно грабили, относились к вам как к рабам. Сегодня пришел ваш день. Я дарю вам этот день! Я был рожден для вас, ради вас я снова явился в этот мир. Как яркая звезда, как только что родившийся месяц. Никто вас не смеет угнетать. Вы свободны, и сами вы, и ваши сыновья, и ваши внуки.

Тут же посыпались вопросы:

– Что делать с их землями, как повелеваете, государь?

– Поделите меж собой.

– А как быть с их добром?

– Заберите себе… Но знайте: нужно всё делить поровну, должна быть справедливость. Обману, подлости потворствовать не буду. Делите честно.

А огонь маяка горит, пылает.

Затаив дыхание, народ ждет, чтобы он говорил еще и еще. Они ждали этих слов всю жизнь, ждали как глоток свежей воды… В это время, как будто желая подлить масла в огонь, какой-то старик снова заговорил на эту тему:

– Сейчас-то так говоришь, государь… А потом, потом будут ли крепостные?

У Пугачева ответ готов. Выпятив грудь, оглянулся по сторонам и повертел рукой перед собой в знак отрицания.

– Нет! Всё будет по казацким законам… Вот как здесь. По всей России так. Это я вам говорю, анпиратор. Петр Третий!..

– А будут ли брать в солдаты?

– По очереди. Один возвращается, другой идет.

Тому, что разговор идет так гладко, «царь», конечно, был очень рад. Народ доволен, народ ликует. Это их извечная мечта. С давних пор они надеялись стать казаками. Не вынеся угнетения, прятались в степи, в лесу, старались прибиться к казакам, чтобы жить, собравшись в одном месте. В этих целях давали выкуп, в первое время даже готовы были идти к кому-нибудь в батраки… А тут царь сам зовет. Наденут на голову горшок, состригут по его краям волосы – и станешь казаком.

Все желают такой жизни!

Сняв шапку, склонился перед Пугачевым и Емелька, одетый в рваный армячок, рыжие волосы его разметались по плечам.

– Осударь! И меня возьми! – он погладил носок сапога Пугачева, взялся за подол его синего кафтана.

Его писклявый голос вызвал насмешки.

– Казаком захотелось стать? Думаешь, это интересно? А ты знаешь, как тяжела жизнь казака? Вот идем в поход, на войну.

– Возьми, осударь, возьми…

– Ладно, будь послушаше яко…

– Слушаше яко агнец…

… Пугачев рукой подал знак. Его сподвижники отдали приказ своим полкам, и полк за полком тронулись повстанцы: воины-казаки, воины-башкиры, воины-татары, воины-крестьяне. На Оренбург! В пристанище губернатора.

Еще с первых дней после прибытия в Яицкий городок он обмолвился, что пойдут на Москву, на Русь. По его мнению, по пути многие, очень многие присоединятся к нему. А на третий день битвы, когда прошли Яицкий городок, в ходе круга, собранного согласно казацкому обычаю в долине Ак-яра[9], его воины зашумели:

– Сначала возьмем Оренбург!

– На Оренбург! На Оренбург!

«Новый царь» не мог не посчитаться с таким рвением. Для здешних знатных казаков и Яицк, и Оренбург были как занозы. Подполковника Симонова[10] пока оставили в покое, а впереди ждет главный лиходей. Эту занозу необходимо вытащить из тела.

Вот они и выступили. И вправду, Оренбург был для них средоточием зла. Там правит жестокий губернатор. Его пристанище нельзя оставлять нетронутым. Пугачев и сам это понимает. Ведь в недавнем прошлом его земляк Степан Разин, живший в той же станице Зимовейской, поднял восстание и после начала действий оставил за спиной старшину Корнея, от коварства которого сам же и погиб. Емельян Пугачев знает и тамошнего Кондрата Булавина. Чтобы истощить силы донского атамана, он попытался взять город Черкасск, крепость Азов… А логово губернатора Рейнсдорпа[11] Оренбург не идет ни в какое сравнение с ними. Нет уж, сначала необходимо разгромить его.

А сил хватит ли? В этом Емельян Пугачев не сомневается. Вон их сколько? В одном строю с казаками шагают башкиры, над ними тыу[12] Кинзи Арсланова, да и каргалинские полковники Муса Алиев[13] и Садык Сеитов[14] собрали столько сторонников. Немало и калмыков. Еще прибудут, а оренбургских казаков и солдат на свою сторону перетянут. Полковник Максим Шигаев даже не сомневается в этом. По его совету во главе сакмарских казаков поставили попа Михайлова, когда их бывший атаман Донской[15] скрылся в Оренбурге, уведя с собой значительное число казаков. Максим пытался вернуть Донского, используя все возможности. Ему написали письма, направили тайных посланников. Мало того, в первый же день октября в город отправлены два посла. Одному из них вручили указ царя с призывом, адресованным лично губернатору. А другой увез письмо для подполковника Могутова[16]. Могутов – тоже высокопоставленный человек, атаман оренбургских казаков. От имени государя обоим приказано безо всякого сопротивления открыть городские ворота и сдаться. Послы направлены. Это отчаянные казаки. Дойдут они, доставят аманат[17]. Конечно, будет нелегко. Возможно, им даже угрожает смертельная опасность, но они не струсят, не повернут назад.

Ответа до сих пор нет. Неизвестно, дошли они, живы ли, здоровы ли. Эх, хорошо бы, как в Илецком городке, их встретили с открытыми воротами под звон колоколов…

У Пугачева терпения хватит. Ведь идет он сам, не может быть, чтоб не дали ответа… Иначе… пламя возгорится не только на Сакмарском маяке, и здесь могут быть сооружены виселицы, оставленные в Илецком, Татищеве. Без этого царское дело не вершится.

Он – царь. Все должно быть, как положено. Вот он идет во главе своих войск. Рядом ординарец. И он нужен ему. А ведь не так давно, во время войны с Пруссией он сам был ординарцем полковника донских казаков Ильи Денисова. В суматохе одного из боев Емелька потерял коня полковника. Нелегко пришлось тогда ему. Денисов отхлестал его нагайкой от души.

Увидел бы он сейчас Емельяна Пугачева! Но новоявленный царь быстро отогнал воспоминания о давно минувших днях и снова принял горделивую осанку.

Он – император… Вот его войска… У него есть свои полковники. Вот идет Иван Творогов[18], подалее – Максим Шигаев… Артиллерию возглавляет Федор Чумаков. Витошнов[19], Овчинников[20]… Предводитель башкирских войск – Кинзя Арсланов, татарских – Муса Алиев, Садык Сеитов. В его армии теперь есть даже оренбургские казаки. Их отправили воевать против Пугачева под командованием сотника Тимофея Подурова[21]. Добравшись до крепости Татищево, тот же сотник вывел их на сторону повстанцев. Это было одновременно и странно и лестно. Ведь Подуров является депутатом комиссии новых законов, которую основала сама императрица.

Так что и свой депутат имеется.

Еще на том казацком кругу у Яицкого городка, в долине Ак-яра, согласно своим обычаям казаки решили главным атаманом всей армии избрать Андрея Овчинникова. Пугачев позволил им выразить свою волю.

– Ну, как казаки? Любо?– спросил он.

– Любо! Любо!

Теперь же этот самый Овчинников ведет все полки на Оренбург, указывая им дорогу, отдавая приказы. Они идут разными дорогами, рассредоточившись, чтобы силы казались огромными. Обычно так и наступают казаки, надвигаясь как лава, словно разливающийся поток.

И вправду, это было настоящим нашествием.

 

2

 

Решительно вышагивают и башкирские полки. И подгоняет их не ветер – они спешат добраться до Оренбурга.

Во главе строя идет старшина бушман-кипчаков атаман Кинзя. Однако он больше напоминает героя прусской войны, чем старшину, потому что и в калмыцком походе он был в этой самой одежде. На нем брюки из зеленого сукна с красными лампасами и синий кафтан. На голове – островерхая шапка из белой шкуры... Рядом с ним его ординарец кошсо Алпар[22]. Трудно отличить их коней караковой масти друг от друга, так как они были жеребятами одной и той же дикой кобылицы. Алпар приручил и сам их вырастил. Теперь же довелось бедным животным следовать одной военной дорогой. Они любят идти рядом, никогда не разлучаясь, касаясь мордами друг друга.

Прошло совсем немного времени после перехода моста через Сакмару, когда атамана нагнал один из воинов почтенного возраста и поравнялся с его лошадью.

– Кинзя-абыз[23], – обратился он, не зная, как начать. – Хочу попросить тебя. Скажи...

– Ну, говори, карнэ-почтенный, – с уважением к его возрасту по-книжному откликнулся Кинзя. – В чем дело?

– Ты передай Его Величеству царю... пусть возьмет этот Яман-кала[24]. Пусть обязательно возьмет. Это просьба людей нашей волости.

– Возьмем, почтенный, возьмем.

– Когда возьмете... Пусть уж там губернатора не будет. Нам не нужен такой ненасытный туря[25]. Для нас только царь – голова. Передай, не отмахивайся от нашей просьбы. Скажи, что иначе люди обратно уйдут.

– Хорошо, передам.

Потянув поводья, повстанец хотел было повернуть назад, но приостановил коня.

– Хочу еще сказать... Как бы не сглазили твоего каракового, уж очень быстроног. Спина широкая, что удобно для седока и хорошо для дальнего пути... Должно, жеребец твой – диких кровей...

– Так и есть.

– Пусть он бережет тебя в сражениях, пусть доведет до цели, до мечты.

– Спасибо тебе за благие пожелания.

– Это пожелание для всех нас... Смотри, не забудь передать царю наши слова.

Изредка оборачиваясь на Кинзю, воин отъехал к своему полку.

– Ладно, передам. – Кинзя улыбнулся, поняв глубокий смысл простых слов этого человека. Не он один, а многие – и стар, и млад спрашивают: «Возьмем ли Калгай-город, что будем делать, когда схватим губернатора?» Не любят Оренбург, считают, что в нем корень зла. С тех пор, как с почтением приняли пришедшийся по душе манифест царя, написанный на Покров день, присоединились к его армии, встав плечом к плечу с казаками, рвутся в бой за волю, которая и не снилась отцам и дедам, и знакомых призывают присоединиться к восстанию. С того самого дня и сам Кинзя Арсланов написал много писем, разослал указы от имени Пугачева.

И простой народ услышал эти призывы.

– Перед Его Величеством императором челом бьем, – говорят они, присоединяясь к восставшим. Вслед за простым людом трогаются с места и главы волостей. Уж коли начали борьбу, нужно завоевать свободу. Правда, некоторые из них не особенно и рвутся, но все же присоединяются. Они, скорее, боятся остаться в одиночестве или плестись с позором в хвосте. Все-таки лучше встать во главе строя, чем оставаться без войска.

Таким образом, народы, настрадавшиеся от дворян Екатерины Второй[26], поднялись в каждом яйляу[27], в каждом иляу[28], в каждой местности.

Когда дошли до каргалинской дороги, со стороны полка Мусы Алиева появился давний друг Кинзи – Усман Арысланов. Он был не просто однокашником, но и наперсником. С давних пор были друзьями и их отцы. И все же Усман любит повилять хвостом перед губернатором. Работает толмачом в его канцелярии, большую часть времени проводит в своем городском доме. Есть у них дом и в Каргалах. То ли по этой причине он приотстал, то ли беда какая случилась: выглядел он растерянным. А может, просто приболел.

– На праведный путь вы ступили, да будет вам удача.

Кинзя окинул взглядом внешний вид друга – никакого оружия с ним не было.

– А ты не идешь с нами?

– Эй, друг Кинзя... Если бы я мог... также вскинул бы ружье, пристегнул бы саблю. – Усман, словно завидуя, мельком оглядел снаряжение Кинзи. Да, у него есть все, что полагается. За спиной лук с колчаном[29] и стрелами, мало того, еще и ружье имеется. Помимо сабли прикреплено к луке седла и копье. К корману[30], что на поясе, подвешена сумка с патронами, кошель с порохом... Кинжал и дубинка при нем. Вооружен с ног до головы.

– На сегодняшний день я могу только пожелать вам удачи.

Видно, у Усмана дела были действительно плохи.

– Чем ты так озабочен? – спросил обеспокоенно Кинзя.

– Мой сын... Мой Амир остался… там.

Ничего удивительного, что он там. Ведь Амир[31], следуя отцу и деду, крутился вокруг губернатора толмачом, занимаясь писарскими делами на тюркском. Видно, там и остался. Не он один, многие оказались там…

Как только губернатор узнал о начале восстания, он отдал приказ населению Каргалов перебраться на время в Оренбург. Переехали, конечно, не все. Тем не менее, он сумел срочно призвать в Оренбург некоторое число баев и служащих канцелярий. В городе осталось очень много купцов, а также тех, кто прибыл на осеннюю ярмарку. Домой никого не отпускали, изловив же тех, кто тайком пытался бежать, плетьми забивали до полусмерти, бросали в острог. А приближенные губернатора – на противоположном берегу реки. Они, уж точно, не останутся в стороне от сражения. Как страшился Усман-толмач, многие сложат головы в сумятице такого большого столкновения. Отец, прибывший, чтобы спасти Амира-толмача из такой заварухи, мог полагаться только на милость Аллаха. Кинзе однажды удалось спасти друга от гнева казахов, когда тот распространял подстрекательства бывшего губернатора Неплюева. Как же сегодня помочь сыну? Он ведь на стороне Рейнсдорпа. Поэтому, наверное, и Муса Алиев с Садыком Сеитовым не сказали ничего обнадеживающего своему земляку Усману.

Кинзя же не стал отмахиваться.

– Придумаем что-нибудь, чтобы переправить его на нашу сторону. Черкни ему пару слов. Уговори, чтобы он примкнул к царю.

– Конечно, примкнет, иншалла[32]... Выздоровлю с Божьей помощью, сам тоже присоединюсь к нему... Надеюсь, и от меня будет польза.

Кинзя отошел немного в сторону от дороги. Усман тут же написал коротенькое письмо. За это время конь Кинзи Акъял успел подать голос, ему ответил призывным ржанием Тумак, верхом на котором перед строем шел ординарец сотник Алпар. Стоило Кинзе, взяв письмо, отпустить поводья, как конь рванул к головной части полка. Да, скакунов тоже ждала долгая дорога.

 

*  *  *

 

...К Оренбургу подошли под знаменами. Всю округу огласили звуки горна, волнуя сердце, забили барабаны. Казалось, что надвигается несметное войско, чтобы растоптать весь город.

Остановились на Казачьем лугу, когда минули озеро Камышлы. Справа – Оренбург, а слева – слобода Берда. Едва успели войти в нее, как местные казаки присоединились к Пугачеву.

У Пугачева теперь более трёх тысяч повстанцев, двадцать две пушки. Достаточно было и ядер.

Недалеко друг от друга были сооружены отдельные курени[33], коней пустили пастись, а подводы расставили по кругу. Получилась своебразная крепость. Лицом к городу установили пушки.

Все умеют казаки, все устраивают сами. Организованы охрана и дозоры, отправлены наблюдатели. Как только останавливаются, сразу разжигаются костры, подвешиваются котлы на таганках. Необходимо варить кашу, кипятить чай.

– Больше костров! – приказал Пугачев. Пусть огня будет много, чтобы войско казалось огромным, чтобы при одном виде костров у городских властей душа в пятки ушла…

В эту ночь не спали ни за стенами города, ни на Казачьем лугу. Там насторожились, испугались и наблюдали, а у костров царил душевный подъем, не было конца возбужденным разговорам. От костра к костру подходил Пугачев. Ему и самому интересно, и другим дух поднять надо. Он останавливается, беседует, слушает собеседников. У одного из очагов какой-то повстанец с лохматыми рыжими волосами увлеченно рассказывал другим:

– Вот бегу я, несусь… Заяц – под мост, я – за ним! Поймал-таки. Вон под тем мостом.

Пугачев узнал его.

– А, это ты!.. Мели, Емеля, нынче твоя неделя, – подмигнул ему.

Рыжий Емеля вскочил, увидев его. Поднялись и все остальные.

– Осударь, батюшка… – запищал он, – луна была, вот и словил косого…

Пугачев пошел дальше. Дескать, кому помешает безобидный брехун. Но все же его посетило смутное сомнение. Это же одинокий бродяга, который появился нежданно-негаданно и пристроился к ним без друзей-товарищей. Не лазутчик ли… Если так… для такого случая есть цепи и оковы. Ему и самому пришлось походить в железных оковах, сидеть привязанным к тяжелым колодам, волочить по земле гремящие цепи. А если и этого мало, научились они и виселицы строить.

…Гулкие звуки горна рано утром подняли всех на ноги.

Рассвело. Словно нехотя поднимается солнце. Его первые лучи отражаются на куполах городских церквей. Там тоже бьют в колокола, объявляя общий сбор. Для острастки пару зарядов выпустила пушка, как делают борцы перед схваткой, ударяя себя кулаком в грудь, чтобы показать противнику свою силу. От выстрела по всей округе загремело, загрохотало, а от самого взрыва затряслась земля под ногами. Пушки смолкли, а переполох внутри крепости так и не прекратился.

Вот он Оренбург – проклятое средоточие всех мук и страданий. Там губернатор, там горная контора, соляная контора. Именно они захватили земли, закрыли соляные дороги. Здесь тюрьма, здесь армаи-палачи. Все они и им подобные нашли там пристанище. Они ведут наблюдение из-за стен крепости и строят коварные планы, то вдохновляясь, то трясясь от страха.

Храбрые словно львы и крепкие сердцем повстанцы горели желанием разбить их всех в пух и прах. Они объединились под общим знаменем… И теперь ждут только приказа.

Прежде всего, были приняты меры по захвату города за короткое время. Все вокруг знакомо. В сторону Сибири тянется хребет Алатау, на север – гора Аргын, на юге – Майтубэ, там – меновой двор. В каждом направлении имеются городские ворота. Бывало, и выходили, и заходили через них. Уже целую неделю все они заперты. Войти в эти железные ворота могут все, а выходить имеют право лишь те, у кого есть особые поручения…

Вот на этих холмах, на возвышенных местах, напротив тех самых ворот и разместились отдельные полки.

Все передвигаются согласно жестам и знакам, которые подает главный атаман Овчинников.

– Атаман Арсланов! – призвал Пугачев. – Собери свои полки на горе Маяк!

 

*  *  *

 

Туда и увел Кинзя подчиненные ему войска. На Актюба[34]… как называли башкиры эту гору. Стратегически очень важное место. Рядом река Яик. Нужно держать под наблюдением и ее лесистые долины, и устье Сакмары. Тут же пошли вперед наблюдатели, разведчики, стража встала на караул.

…Кинзя направил коня на вершину горы. За ним последовали сын Сляусин[35], тузыка[36] Кутлугильды[37], старшина суун-кипчаков Ямансары Яппаров[38]. Гора и в самом деле покрыта белесой почвой. Когда-то здесь стояли жилые дома. Их фундаменты угадываются и сейчас. До закладки города здесь же была старая мечеть, надгробные камни на кладбище. Первый губернатор Неплюев разрушил их и установил на этом месте высокий маяк. Теперь и он был снесен.

– Вот здесь стояла ставка Бушман-бея, – сказал Кинзя, окинув взглядом окрестности. – Его вершина, его пристанище.

Сын поддержал его:

– Глава нашего рода, наш славный предок.

Кинзя оглянулся вокруг.

– Где знаменосцы?

Во время военных действий знаменосцы должны быть рядом с предводителем. Тут же поднесли ему тыу бушман-кипчакского рода и знамя зеленого цвета. Кинзя воткнул их в землю у своих ног.

Здесь теперь их место! Возможно, тут же развевалось и славное тыу Бушман-бея в те давние времена. Здесь размещалось его основное каргу[39]. У башкирских кипчаков, в стране с девятью возвышенностями (уба) было принято и в радости, и в беде воспламенять огонь на самом верху этого высокого каргу, посылая весть в яйляу по всем направлениям. Передаваемая весть темной ночью была видна издалека в виде яркого света, днем же сигналом служил столб дыма. Вот так и доходил клич Бушман-бея от одного каргу до другого. «Туксуба![40] Туксуба!»

Конечно, плохих вестей было больше, чем хороших. Но на каждый клич отзывались лучшие сыны народа – азаматы. Они садились верхом на коней, вооружившись всем необходимым, и на берегах Яика объединялись в огромные войска. Когда-то доблестные воины Бушман-бея, собравшись здесь, пошли на битву против монгольских завоевателей на Калке. Там плечом к плечу с дружинами русских князей они дрались против захватчиков, не зная ни отдыха, ни сна.

Они проиграли, но не были сломлены. Бушман-бей, собрав новое войско, в течение четырнадцати лет сдерживал монголов на берегах Яика и Сакмары. А потом они вынуждены были уйти на берега Большой Идели (Волга)… И там Бушман-бей, будучи полностью разбитым, был пленен. Давно миновали эти времена, ушли в историю те события. Забыты и другие набеги на земли кипчаков, и свое боевое прошлое. Однако вновь кипчаки взялись за оружие, угнетенные башкиры, объединившись с другими народами, пошли в бой за свободу. То ли по воле провидения или по указанию царя Пугачева они вернулись на ставку Бушман-бея – гору Актюба и водрузили тыу.

Пристанище Бушман-бея теперь стало ставкой народного предводителя Кинзи. Если будет нужно, и он может бросить клич «Туксуба!» своим воинам.

…Башкиры разместились отдельным куренем. В сооружении таких куреней есть издавна сохранившийся порядок. Как правило, он строится на возвышении. На самом верху – место главы войска. И называется он урдуга – ставка. Его окружают отдельные полки. А здесь, напротив Оренбурга, разместились бушман-кипчаки, слева – сенкем-кипчаки Кутлугильды Абдрахманова, суун-кипчаки Ямансары Яппарова, сарыш-кипчаки двоюродного брата Кинзи – Сыртлана, а правее, в сторону Яика – усергане, юрматинцы, тангауры, пришедшие с берегов Тука. Каждый полк поднял свое тыу, окружив таким образом со всех сторон большое знамя. В итоге образовалось широкое кольцо в форме круговой улицы. Пониже нее – вторая, дальше – третья, потом четвертая улица…

Впрочем, такие же кольцевые улицы получаются и при установке юрт на степных яйляу вокруг озер, или при сооружении крепости перед закладкой нового города. Так удобнее и наблюдать, и управлять войском. Однако порядок куреня тут же бросился в глаза Ямансары.

– Наш Кинзя занял место хана, – сказал он, не скрывая зависти на широком, словно сковорода, лице.

А у Кинзи мысли были совсем о другом. Люди для ночлега разместились немного позади, под прикрытием деревьев, в овражках, где были удобные места для выпаса коней. Там были поставлены легкие, простенькие юрты, а у кого не было и такой возможности – на скорую руку соорудили шалаши. Коли вышли в поход, не до жизненных удобств. Ночлег – чистое поле, а постель – мягкая трава.

Там же Буранбика с Аккалпак поставили юрту с куполом и с местом для очага для Кинзи. Есть и дверь на входе. Она установлена по обычаю древних тюркских народов так, чтобы открывалась в сторону восхода солнца. Невестка Кинзи и возлюбленная Алпара не захотели оставаться дома, когда восстали их мужья, пошли следом за ними в поход. Пытались их как-то отговорить, остановить, убеждал и Кинзя, но нет – стояли на своем, дескать, что бы ни случилось, останутся рядом с мужьями. И вот теперь вместе с несколькими помощниками соорудили юрты, разместили привезенные продукты. Алпар сделал для них деревянное приспособление для подвешивания котла. Разожгли костер, подвесили котел. Один из помощников зарезал овцу, и уже почти заканчивал освежевать тушу.

И в дороге, и в военном походе воины не теряются. Вот и сейчас одни заступили на воинскую службу: кто в дозор, кто на стражу. Люди, выделенные из каждой группы, заботятся о ночлеге, готовят пищу. Заготовленных дома продуктов покуда достаточно. Жареное мясо, казы – колбаса из конского сала, шарики копченого курута – сыра особого приготовления, поджаренный творог… Перед выходом на войну в каждом доме резали скот, вялили мясо, заготавливали курут. Седла запасных коней не пустовали. Торока[41] подвязаны, бурдюки наполнены кумысом. И сейчас они не пусты. Переметные сумки, вьюки почти у каждого полны еды. Но их пока не трогают, лучше покуда резать овец-барашек, которых везли живьем на седлах. Варят полные котлы мяса, в ведрах готовят кипяток для чая.

Буранбика закончила приготовления к чаепитию. Увидев, как она расстелила скатерть, разложила чашки, другую посуду, Сляусин предостерег жену:

– Буранай, дорогая моя, ты что, думаешь, мы выехали на яйляу?

Да, сюда не привезешь слишком много кумыса и не станешь разливать его по узорчатым чашкам. Время ли для угощений…

– А как же?.. Без чашек разве чаю выпьешь?

– Не расставляй много посуды. Все должно быть готово к походу. Пока мы здесь, а тут же могут объявить подъем!

– Поняла. Разве же не пойму, что мне говорит свет очей моих...

Аккалпак с Буранбикой все делают споро, быстро. Их и не отличишь от мужчин. Вместо сафьяновых сапожек с подковами, в которых они обычно ходят в ауле, на ногах­ легкие сарыки[42]. И легко, и тепло. Суконные голенища туго перевязаны лентой ниже колена. Одеты они в короткие бешметы, на голове малахаи. Скрученные косы спрятали под ними. Сейчас не до кашмау[43] и позванивающего монистами еляна[44], подчеркивающего тонкую талию и высокую грудь... За время похода лица у них загорели, губы потрескались... Бывает, и сажей перемажутся, пока возятся у очага.

– Буранбика, не забыла подвести брови сурьмой? – засмеялась Аккалпак.

– А ты?

Поглядели друг на друга и громко рассмеялись.

– А ты, милая Аккалпак, забыла надеть серьги, – поддразнивает Буранбика.

И ночуют они не в просторных юртах. Тут уж не до мягких подушек и теплых перин. Постелят подседельный войлок, ткнутся головой об его мягкий край. И нет слаще сна.

Они постепенно привыкают к условиям военного похода. Как бы там ни было, здесь, рядом с мужьями, у них душа на месте.

...После еды Кинзя-свекор посмотрел на Буранбику и Аккалпак.

– Очень трудно здесь вам.

Аккалпак опустила глаза. Она смущается, старается меньше говорить. А Буранбика, воспитанная матерью-казашкой, смела и простодушна.

– И-и-й, мой свекор, разве трудно быть рядом с мужем? – И отвечает она вопросом на вопрос, как это делают женщины-казашки.

– Наступят и более тяжелые времена.

– Разве женщины не вынесут те же трудности, которые испытывают их мужья? Человек в одиночестве и посмеяться не может. Невозможно улыбаться, разговаривая сам с собой. А здесь мы общаемся, болтаем вместе.

Привыкают, терпят. Тут уж и Аккалпак не осталась в стороне:

– Мы уже привыкли, абыз-агай[45].

Они с детства ко всему привычны. И Аккалпак сызмальства познала жизнь. Хоть и была любимицей в семье, с ранних лет научилась ездить верхом, в седле держалась уверенно. Когда она по несчастью стала молодой женой старика Тайбулата, по своей воле старалась привыкнуть к горестям и трудностям жизни. А когда сбежала от него и стала жить вместе с Алпаром, жизнь сама научила ее переносить всякие сложности и затруднения. Мало того, ей пришлось однажды пожить и среди беглецов. Тогда она поняла, что иногда необходимо быть твердой, что в этой жизни нужна и смелость. Вот как теперь, переборов стеснительность, приходится прямо смотреть в глаза даже Кинзи-абыза. А потом, не могла же она остаться в мирном яйляу. Их яйляу, разместившийся на Кур-ялан[46], находится неподалеку от аула опостылого старика Тайбулата. Он мог прислать своих людей, чтобы заставить ее вернуться к себе.

«Да, дороги войны будут трудными, длинными. Но они вместе, – подумал Кинзя. – Это тоже какое-то счастье в их понимании».

Особенно для Алпара Аккалпак является смыслом жизни. И даже дороже, чем сама жизнь. Оно и понятно... Некоторое время назад, когда Аккалпак была еще совсем юной девушкой, она запала в сердце самого Кинзи. Ему не давали покоя ее глубокие черные очи, сияющее смуглое лицо. Душа волновалась, сердце рвалось из груди, а ее голос, казалось, беспрестанно звучал в ушах. Наверное, девушка сама и не почувствовала этого, она просто пробегала мимо него как дикая лань. Кинзя как-то услышал ее пение и почувствовал, как тает душа от ее голоса. Хорошо, что вовремя сумел совладать со своей безрассудной страстью. Если бы тогда не смог подавить свои чувства, возможно, и сватов заслал бы. А позже, когда она сошлась с Алпаром, Аккалпак было суждено жить на его яйляу. Теперь вот и Кинзе довелось принять пищу из ее рук.

 

3

 

Пугачев любит говорить: «Куй железо, пока горячо!» А казаки и без этого не сидели сложа руки. Заняв позиции, они небольшими отрядами наведывались к городским стенам. Некоторые подходили совсем близко к ним. Оставляли письма, приколотые к палкам, чтобы их забрали выходящие из города. Кричали, грозя кулаками в адрес губернатора, даже сквернословили. Если начинали стрелять, целясь в них, отстреливались и уходили назад.

– Казак не будет стрелять в казака! – говорят они.

Тем не менее, есть и знакомые казаки среди неприятелей. Не откуда-нибудь издалека, а прибывшие с берегов Яика или даже вышедшие из самого Оренбурга.

Кто-то увидел майора Наумова на Неплюевском бастионе. Другие заметили атамана Бородина. Наверное, наблюдал за ними и сам губернатор Рейнсдорп, спрятавшись в каком-нибудь укромном месте и дрожа от страха.

Время от времени и с той, и с другой стороны постреливали из пушек. И там и тут разрывались ядра.

Определены ориентиры в окрестностях города, по приказу атамана Овчинникова были отправлены разведчики. Но это было простым щекотанием нервов друг другу. Пугачев прекрасно понимает, что от этого нет проку. Надо самому потрогать, пощупать, чтобы знать, где слабое место города. Без этого нельзя. Ни один батыр не обхватит своего противника за пояс, пока не примерится силами. Нужно наброситься и встряхнуть хорошенько.

Зачем же ждать?!

А пока будешь ждать... В это время к губернатору может снова подоспеть помощь прямо сейчас или завтра поутру. Пока они добирались сюда, премьер-майор Наумов буквально перед носом колонн повстанцев прошел в город. Он вывел большую группу войск в составе яицких городских солдат, из верных ему казаков и бросился в погоню за Пугачевым. Собирался напасть с тыла, с бухарской стороны Яика. Пересек реку, дошел до Илецкой крепости, был в Татищеве. Но опоздал. И вот, незаметно подойдя к Оренбургу, вошел в город с четырьмя пушками, с людьми числом в шестьсот тридцать человек. Пугачев очень переживал из-за этого, пришел в ярость, разгневался. Поздно. Раз обжегшись, теперь он старается быть очень осторожным. Правительственные войска есть повсюду. Могут снова подойти и зайти в город, или неожиданно ударить с тыла. Тогда... попробуй взять Оренбург!

Нет, дальше нельзя быть таким беспечным.

И Емельян Пугачев разослал гонцов к своим полковникам. Пусть прибудут, нужно посовещаться, дать указания.

Вскоре появился главный атаман Андрей Овчинников перед его шатром, раскинутым на занятом им холме. Толковый, проворный человек. Его деловитость угадывается уже по четкому шагу и коротким четким фразам.

– Завтра будем штурмовать! – сказал ему Пугачев, объяснив суть дела.

Со своих позиций подошли Максим Шигаев и Тимофей Подуров, вслед за ними, шагая вперевалку, словно медведь, показался Иван Творогов с Федором Чумаковым[47]. Незадолго до них вернулась группа наблюдателей. Они побывали у Орских ворот крепости. Привели с собой и башкирского повстанца.

– Ну, что там? – шагнул вперед Пугачев. – Есть возможность близко подойти к форштадту?

– К форду? Мы взяли его! – ответил старший дозорный.

– Взяли? С пятью казаками-то?

– Взяли. Там присоединились к нам около двухсот башкир.

Услышав эту весть, Творогов буркнул:

– Кажись, нас башкиры заполонили?

Было видно, что ему бы не хотелось подпускать к себе башкир. Овчинников тут же предупредил его:

– Они самые близкие наши помощники.

– Помощники?.. Хе-хе... Стоит завоевать свободу, они тут же заявят, что хотят жить отдельно. Вот увидишь. Башкиры – народ непокорный. Ни одного царя не признавали. Бузили и бунтовали. Поднимали восстания.

Его слова не понравились и Максиму.

– Нам важно, что они воины…

Лукаво посмеиваясь, Творогову поддакивали и Дмитрий Лысов[48] с Федором Чумаковым. Такое их отношение чувствовалось и ранее.

– Не болтайте пустое! – остановил их Пугачев. – Башкир раньше генералы с толку сбивали. А сейчас мы все российские, говорят они. Пришли служить мне.

Но Федор Чумаков не собирался сдаваться:

– Не знаю, не знаю...

– Хватит!.. В стаде много разной скотины. А пастух один. И я для всех вас один царь. Всем вам даю волю!

Разговор на этом прекратился. Видно, заметили, что приближается Кинзя-атаман. Он спрыгнул с коня и, гордо неся величественную фигуру, приблизился к атаманам. Кивком головы поздоровался с ними и, поклонившись перед царем согласно восточным обычаям, выказал ему свое почтение.

– Падишах агзам хазраттари[49], вы меня вызывали – я перед вами.

Голос у него бодрый. И статью вышел. Выражение лица серьезное, а в проницательных глазах сквозит уверенность.

«На таких можно положиться, а Твороговы пустое мелят, – промелькнуло в голове Пугачева. – Единство нам нужно, единство. Именно об этом не позаботился Степан Разин».

Так говорили на Дону. А вот сам он понимает этот урок. Единство...

– Молодец, – одобрил он рапорт Кинзи. – Тебе новые силы. Там, говорят, много их. Возьми к себе.

Расспросив башкирского повстанца, пришедшего сюда, Кинзя понял, что они объединились и прибыли сюда, поддавшись агитации, увещаниям его сына Сляусина. Поэтому он велел всем им явиться на вершину Актюба, под начало сына.

…Начали советоваться, думать о предстоящем наступлении. Для начала главный атаман Овчинников ознакомил со сведениями, собранными вокруг города. Все готовы к штурму. Но в каком месте ударить?..

– Форштадт уже взят. Оттуда и нужно ворваться, – посоветовал Шигаев.

– Нет, оттуда нельзя.

Форштадт[50]… Сейчас от него осталось одно название. Когда повстанцы приблизились к городу, губернатор велел снести все дома, сараи и сжечь все дотла для того, чтобы не оставлять никаких построек в качестве укрытия для восставших. Одиноко высилась лишь каменная Егорьевская церковь. У них, похоже, рука не поднялась на нее... Отряд пугачевцев действительно подходил туда, но оказалось, что именно в этом месте внутри города успели выставить большие силы.

Эта вылазка оказалась своего рода ложной атакой, поэтому были переброшены сюда силы с другого места. Значит, сейчас туда и надо напасть?..

Нет, Емельян Пугачев мыслил в более крупных масштабах.

– Мы набросимся на крепость с разных сторон! – сказал он. – Будет большой штурм! С разных сторон... Спозаранку, чуть забрезжит рассвет. – Пугачев наметил каждому полку свое место, распорядился, кому куда пойти, всем дал указания.

– У тебя главное направление, Кинзей, – взглянул он на Кинзю. – Максим подгонит тебе помощь. Артиллерию... Пока она дойдет, засветло определи все ориентиры. Со стороны Яика отправь дозоры. Поставь засаду. Будут пытаться вырваться из города – никого не выпускай.

Всё предусмотрено, меры приняты. По ходу будут приняты еще.

Атаманы разошлись, чтобы подготовиться, ждать утреннего сигнала. И Кинзя направил коня в сторону Актюба.

А Пугачев, оставшись один, какое-то время глядел им вслед. Это было в первый раз, когда он готовился к такому большому наступлению, отдавал приказания. Ему показалось, что он вел себя довольно уверенно. И все же... как и неотесанные атаманы, он еще не научился держаться, как подобает. Что ни говори, он простой казак, всего лишь хорунжий... Конечно, не первый день во главе войска, брал форпосты, крепости, столько раз представал перед народом, речи говорил, отдавал приказы. Все же ему кажется, что он не умеет держать себя достаточно степенно. Он ведь теперь государь!.. Он, конечно, не робкого десятка, людей организовывает, быстро ориентируется в обстановке, за словом в карман не лезет. Хотя встречались и такие, кто пытался проверить его, докапывались и так, и эдак, старались поставить в трудное положение, но его голыми руками не возьмешь. Находит пути, чтобы ускользнуть, как налим. Но невозможно всегда хитрить, ссылаясь на чудесное спасение, на то, что его трон заняла жена Катя, притворяться, прикидываться и рассказывать небылицы. Бесполезно бить себя кулаком в грудь. Казаки теперь понимают его без этого. А остальные? Ведь сюда идут разные люди. Среди них много бывалых, повидавших жизнь. Даже офицеры и дворяне примыкают. Они бы не догадались. Засмеют, не поверят.

«Надо научиться быть царем, – подумал он. – Вон как степенно держатся Овчинников, Максим Шигаев, Тимофей Подуров... Или этот атаман башкир Кинзей… Они вращались в высших кругах. А я…»

Так Пугачев начал всерьез задумываться о величественности.

 

 

*  *  *

 

Максим Шигаев на Актюба разместился еще вечером, в сумерках. Посоветовавшись с Кинзей, установили привезенные пушки, наметили, куда и как нужно стрелять. Проверили как, в каком месте расположилось войско. Максим решил не возвращаться, провести ночь здесь и встретить зарю.

Он был доволен организацией обороны.

– Ты принял меры безопасности, это хорошо. Бревнами завалены дороги, вырыты ямы, так что невозможно напасть ночью и застать врасплох.

– Да, по возможности укрепили подступы... Отдыхай, Максим.

Можно и отдохнуть до рассвета. Вошли в юрту Кинзи и легли спина к спине, словно родные братья. Но сон не шел в глаза. Завтра предстоит воевать, убивать и умирать. В голове мелькают разные мысли. Время от времени и голос подавали друг другу. Тем не менее, вскоре сами не заметили, как сомкнулись глаза.

Их разбудил шум внутри города. Колокола били набат.

Заиграли горны и с этой стороны. Вестовой выстрелил из пушки. Видно, по приказу Пугачева. Когда Максим с Кинзей вышли из юрты, еще даже не рассвело. Дул осенний пронзительный ветер, по лицу били редкие капли дождя.

Однако повстанцы не нежатся в постели. Проснувшись, вскочили на ноги, пригнали коней. Недалеко послышался цокот копыт. Какие-то группы направились к городской стене. Оказалось, казаки. Вскоре загорелись стога сена у городских стен. Это Пугачев отправил людей, чтобы поджечь их. Сено увезти невозможно, лучше уж превратить его в пепел.

Казакам не терпелось, собравшись по пять-шесть человек, а то и побольше, они стали наведываться к городу. Не отставали от них и башкирские воины, и каргалинские люди. Им, возможно, интересно было увидеть своих прежних знакомых.

…Идут, оставляют там письма. Если с той стороны открывается стрельба, быстрее убираются прочь. На случай сумятицы на левую руку повязали синюю тряпку, чтобы отличить своих от врагов. И к шапкам пришили белую или синюю полоску ткани...

Забрезжил рассвет. Как будто только этого и ждали, сзади начали палить пушки, ожили орудия и в городе. Бух-бух... Трах-тара-рах... С обеих сторон полетели ядра.

Кинзя с Максимом подошли к батареям, которые расположились около них.

– И нам стрелять? – спросил канонир.

– Не спеши, – сказал Шигаев. – Еще не время.

А там Пугачев сам встал рядом с батареей, один за другим подает команды. Это его любимое дело.

– Заряжай...

В ствол набивают порох, вставляют ядро.

– Прикрой... Отскочи!

Поджигают фитиль... Пушки с грохотом выстреливают, а следом взрываются ядра.

Снова начинают готовиться к выстрелу. Пугачев торопит. Скорей, скорей! Затем мчится к другой батарее и торопит там. Началось светопреставление, вспыхнул адов костер, как в день страшного суда. Усиливается стрельба с обеих сторон – и из города, и отсюда. И там, и тут с грохотом разрываются ядра, выворачивая и поднимая груды земли в воздух. Воинов обсыпает песком. Ядра падают почти на каждую сажень. Одно из них, похоже, упало среди повстанцев. Кто-то застонал, попало, видно, и в коня, лежащего на земле, он заржал и отчаянно забил копытами.

Такое происходило повсюду. Откуда стреляют, туда и целятся. Немало упало зарядов и внутри города. От каждого разрыва содрогалась земля, то и дело доносились крики людей. Кого-то ранило, другого убило. У бастиона Неплюева вспыхнуло пламя, видно, загорелись дома. Наверное, им доставалось больше. Откуда бы ни стреляли, метятся в одну и ту же цель.

С каждым залпом пушки Пугачев все более подзадоривал:

– Да-вай, да-вай! Проучи Рейнсдорпа! Да-вай!

После каждого выстрела он повторял, что так и нужно. Без этого большую крепость не возьмешь. Во время турецкой войны он повидал многое, знает, что это такое. Ай-ай... Правда, здесь нет средств для разрушения стен крепости... Всего лишь разнокалиберные пушки.

…Но, кажется, достаточно и их..

Город накрыло густым дымом, всюду пахло порохом. Со всех сторон били крепко. Как вода собирается в яму, так и все выстреливаемые ядра взрываются внутри крепости. Особенно часто стреляли со стороны форштадта. Укромное место. Близко. Всего-то две сотни саженей. Губернатор видел это, наблюдал за происходящим. Чтобы казакам было негде укрыться, приказал стрелять прямо перед собой и разрушить Егорьевскую церковь.

Восставшие тоже видели это. О том, что Рейнсдорп обратит особое внимание на Актюба, можно было догадаться, только имея военную смекалку.

– На горе Маяк пушек нет, – отметил тот.

– Да, – ответили ему, – там ведь одни башкиры. Им ли иметь артиллерию…

– Вот туда мы и направим удар!

Но губернатор пока не торопился начать атаку.

Пушки постреляли и замолкли, как будто по чьей-то команде им заткнули глотки.

Но это еще не было концом боя. Как правило, артиллерия дает лишь благословение – «бисмилла» началу главного молебна. После него начинается самое серьезное, яростное. Вот и сейчас, только замолчали пушки, были подняты на ноги казацкие кони. Вскочили в седла и, словно клекочущие соколы, устремились вперед. Они обычно любят рассыпаться на просторе и надвигаться как лава. Размахивая булатными саблями, рвутся рубить врага. Некоторым особо ловким мало одной – берут сабли в обе руки. И машут направо-налево… Здесь даже щит не нужен, ими и себя обороняют, и врагу достается. Впрочем, и с одной могут много дел наделать. Но сегодня нет степного простора. Направляются к городским стенам. Через них надо как-то пройти, войти вовнутрь. А там тоже не сидят сложа руки. Стоит приблизиться, тут же стреляют из винтовок. Если подойдешь поближе, сверху льют на головы кипяток или смолу.

Совершили один налет… не вышло, отступили назад… Потом набросились вновь.

В один из моментов затишья открылись Сакмарские ворота города. Наружу, размахивая саблями, высыпали казаки, драгуны. Это была команда премьер-майора Наумова.

Казаки – народ дружный. Тут же сбились в кучу, и пошла сабля на саблю. «Дзынь-дзынь» звенят сабли, ударяясь крест-накрест… Тянутся руки к врагу. И не просто достать… А чтобы рубануть по голове, по шее…

В какой-то момент все перемешались. Тут и отец родного сына не разглядел бы. Недавно все вместе жили, служили в одних краях. А сейчас враги. Повстанцы друг друга различают только по тряпицам на шапках.

Вот упал один из воинов, рядом свалился и защитник города… Еще, еще… Убиты ли они, или остались под копытами лошадей – неизвестно. Не в силах устоять против яростного напора, яицкие начали отступать.

Главный атаман видел всё это, но в подмогу никого не отправил, а дал приказ отступать.

Есть особые сигналы, известные только своим. Подав голос, дают знак и отступают именно в эту сторону. Отбиваясь, повстанцы пятились назад. А майор Наумов гонится за ними. Ярость застилает ему глаза: вот сейчас преподнесу им урок, разобью в пух и прах, разгоню.

Казаки втянулись в низину. По обе стороны – возвышенность. Когда команда Наумова достигла этого места, и слева, и справа, подняв шум, как разразившийся гром, неожиданно выскочили конники и накинулись на его всадников. Внезапно развернувшись, выступили навстречу и отступавшие.

Это тоже была любимая тактика казаков в конном бою.

И все же майор не растерялся, быстро собрал в кучу остатки своей команды. Но победа уже уплыла из рук.

Теперь пришлось отступать ему. Его команда, отбиваясь, повернула назад и поспешила вернуться в город. Повстанцы погнались за ними с криками «ай-вай», как во время охоты на волков.

Немало людей Наумова распрощались там со своей жизнью, раненые были взяты в плен. Были и такие, кто, сойдя с коней, тут же сдавался.

 

 

*  *  *

 

…И на позициях башкир шла битва. Двинувшись с Актюба, они тоже набросились на город. Но ворота закрыты. Приблизившись, метали стрелы в тех, кто был на стене, а у кого были ружья – стреляли из них.

Однако на стенах города было больше винтовок, и лучших.

Пока нужно было только отвлекать и усыпить бдительность.

Майор Наумов со своей стороны вернулся разбитым. По его выражению, ретирада – отступление… А вот здесь – на самом деле, башкиры… И, правда, у них пушек нет. Отсюда не сделали ни одного выстрела.

«Значит, в этом направлении!» – похоже, принял решение генерал Рейнсдорп.

И открылись ворота. Выехавшие оттуда верховые погнали подошедших к стенам башкирских стрелков. Те нагоняют, эти скачут к своим, отстреливаясь из лука. «Даже сабель у них нет!» – сжал от досады зубы Кинзя. Одними стрелами многого не добьешься. К тому же большинство бойцов – молодые повстанцы. В боях еще не были, огонь и воду не прошли. Вон один повалился, другой упал с коня… Нет, хватит! Нужно помочь…

Кинзя решил бросить клич:

– Туксуба! Туксуба!

Атаман выхватил саблю из ножен, метнулся вперед. Рядом с ним ординарец Алпар. И сын его там, и племянник Кутлугильды… Бушман-кипчаки, сууны, сенкемы, сарыши…

Кинзя уже настиг драгунов. Алпар обошел его. Древко копья, вытянутого вперед, он держал вместе с поводьями в правой руке. Прижав ноги к бокам коня, подал ему знак. Драгун, который несся прямо на него, поднял высоко саблю. На лету снесет. Но в левой руке Алпара – щит, значит, он не беззащитен… Тем более, его копье должно опередить… Почувствовал это и драгун и, повернув коня, уклонился от удара. Не этого, так другого Алпар все-таки свалил. Однако, когда вновь погнался, драгуны окружили его самого. Словно почуяв беду, отчаянно заржал Тумак. Его услышали и Кинзя, и его Акъял. «Вон он где…» Но самому не доскакать. Крикнув, подал знак, и его воины поспели на помощь к Алпару. Оглянувшись, увидели, что и у самого Кинзи дела плохи. Он один дрался против двоих. Мигом примчались на выручку к нему.

К этому времени все смешалось: схватились всадник со всадником, пеший с пешим. Кинзе пришлось, собрав своих вместе, сдерживать напор драгунов, продолжать бой и повернуть их вспять…

Драгуны отступают. Повстанцы продвигаются вперед, под ногами остаются убитые, раненые. Вот справа башкирский воин свалился с коня. Упал и, преклонив колени, как мулла, отбивающий поклоны во время молитвы, ткнулся головой в землю. Выпавший из рук лук разогнулся, тетива порвалась, сломалось и древко копья. Лишь конь в недоумении обнюхивает его затылок.

– Заберите его назад! – приказал Кинзя.

Тяжелораненого увезли, положив поперек седла его коня. А Кинзя увлек остальных вперед. Драгуны торопливо отступали. Наверняка, губернатор наблюдал за атакой, на которую сам и отправил людей. И подумал, что опять сделали ретираду. Тогда он, возможно, скомандовал: «Сикурс!»… так как из открытых ворот выскочила новая команда на помощь отступающим.

С Максимом заранее договорились, что надо будет отступать, как появятся «сикурс»… По приказу Кинзи повстанцы, разделившись на две части, стали отходить с поля боя. Раненых, убитых уже успели унести назад. И на это пустое пространство, как вбитый клин, ворвалась команда «сикурс», отправленная Рейнсдорпом. И в ту же минуту сзади, как и обещал Максим, выстрелила одна из пушек. Затем вторая, третья… Когда разорвалось ядро, выпущенное четвертой пушкой, вся команда осталась в клубах черного дыма.

Повалились кони, упали и сами воины... Оставшиеся в живых повернули назад. У кого убило коня, им было не до оружия или конской упряжи... Они старались не остать от товарищей, бежали рядом, ухватившись за холки, за хвосты лошадей.

Только тогда губернатор понял, что «башкирские диспозиции» не такие уж слабые.

А башкиры в погоне за солдатами, сделавшими ретираду, почти дошли до городских ворот. Когда осталось расстояние всего в один полет стрелы, повернули в сторону Актюба. На такой дистанции ружейный огонь лучше, чем стрела из лука.

На обратном пути они собрали оставленные драгунами винтовки, оружие, конское снаряжение.

…Скоро пушки дали сигнал «отбой». Вернулись повстанцы, стражи города также вошли вовнутрь. Со скрежетом закрылись тяжелые ворота.

 

 

*  *  *

 

Пугачев вытер пот со лба. И руки, и лицо были черными от гари, смешанной с соленым потом. Взглянув на это, он сплюнул и выругался. Ах, не удалось прорваться в город, видно, подумал он. А крови и пота сколько пролито. Сколько ядер выпущено, сколько раненых, а убитых?.. Не надо бы столько жертв… Ну, что поделаешь, сильно переживать не стоит. Людей у него много, как он сам говорит, – словно звезд на небе. Нужно ими еще больше сомкнуть кольцо вокруг города, никого не пропускать, не давать никакого покоя. Устанут, намучаются, боеприпасы закончатся. Голод не тетка. Сами откроют ворота…

…Неизвестно, о чем думают повстанцы, но настроение у них было приподнятое. Осознав, что с губернатором можно драться на равных, они испытали душевный подъем.

Словно желая увидеть это воочию, после короткого отдыха Емельян Пугачев обошел курени своей армии. В таких случаях он обычно берет с собой Ивана Зарубина и Тимофея Мясникова[51].

– Что, интересно, делает губернатор? – спросил Мясников.

Пугачев обернул его слова в шутку.

– Что же ему делать, в карты, наверное, играет.

А Зарубин-Чика шуток не любит.

– Играет… Он сейчас раны зализывает… Офицеров ругает, у соседей помощи просит. Все, что его волнует сейчас – сикурс да сикурс.

Так они дошли до Актюба. Кинзя занимался осмотром своих полков, подсчитывал потери и сколько чего осталось. После боя Максим ушел в свой курень.

Повстанцы приводят себя в порядок, чистят одежду, проверяют оружие. У кого-то сломалось древко копья, у другого сабля затупилась или булава треснула. Кто-то точит, кто-то стучит молотком. А у одного порвалась тетива, он меняет ее и, увлекшись работой, напевает:

 

Лук тугой – в концах он костяной;

Нужен шелк для тетивы крепкой.

Коль джигит ты, будь отважным,

Полон будь решимости большой.

 

Пугачеву понравилось, что настроение у воинов бодрое.

– Еще и поют, молодцы!

Кинзя пояснил, о чем поется в песне:

– Он поет про свой боевой лук.

А разговорам нет конца. Каждый рассказывает об испытанном в бою, как будто хвастая выпавшей на свою долю судьбой, вспоминает о том, с кем лицом к лицу бился, как он действовал. И надо же, сидя на какой-то круче, травил свои байки и рыжий Емелька. Пугачев прислушался к нему. Показывая рукой на город, тот заливался соловьем. Еще неизвестно, был он в бою или нет. К тому же он говорил по-башкирски. Возможно, из крещенных. Для Кинзи ничего удивительного в этом не было. Большинство русских, живущих в здешних местах, знают по-башкирски. Только казакам это кажется странным.

– Ну, ну, мели, Емеля!

Емеля встал, поклонившись, покрутился и почесал затылок.

– Ай, осударь… Бывает, что могу и приврать иногда немного.

Какой-то он был подозрительный. Поэтому Пугачев предупредил Кинзю, чтоб тот был поосторожнее.

Обошли Актюба со всех сторон. Курень был неплохой. Похвалили и действия в бою башкирских полков. А ведь вначале Пугачев не совсем доверял Кинзе и прислал Шигаева как бы на помощь, но чтобы тот приглядывал за башкирами.

 

 

*  *  *

 

Через день, 8 октября, Пугачев предпринял еще одну атаку. Как обычно, сначала направил ультиматум. Потребовал, чтобы через четыре часа был вывешен белый флаг.

Нет, флаг не подняли, да и открытые ворота не для повстанцев Пугачева. Это майор Наумов снова вывел большую команду. Затем еще с одной командой вышел сам городской комендант.

Нет, не вышло и на этот раз. Захваченных двух пленников Пугачев отправил обратно в город.

– Идите, скажите людям… Когда пойдут в атаку, – сказал он, – пусть сложат оружие под моими знаменами…

Однако каждый из плененных говорил:

– Губернатор не разрешает открывать ворота.

Пугачев не поддавался:

– Разрешит! Еще сам выйдет и откроет. Если сегодня не подчинится, повинуется завтра. Все равно признает государем, покорится.

Он снова направил письмо губернатору. «В течение четырех часов на бастионах вывесить белые флаги!» – написано было в нем.

Нет, белый флаг не появлялся. Мало того, начинают стрелять из пушек, отдельными командами совершают атаки. Кидаются с яростью, но, встретив сопротивление, дерутся на саблях и, забрав раненых, быстренько уходят назад. В иные дни приходилось им забирать и убитых, взвалив на коней.

Снова Пугачев выказывал недовольство поведением губернатора:

– Вот ведь, не понимает человек. Зря только губит народ. Мы бы в пух и прах их разбили… да людей жалко.

Почему не взяли город?

Почему-почему… Нет в этом вины Пугачева. Легко ли захватить такую мощную крепость. Какие там войска, сколько орудий, пушек… Нет, быстро город не возьмешь. Нельзя сказать, что не воевали – еще как воевали, разве не было схваток – такие были схватки. Но невозможно наскоком взять и захватить. Прекрасно понимают это и те, кто задает такой вопрос. Но они спрашивают у царя. А он не перестает вдохновенно повторять:

– Возьмем, возьмем!

Коли штурмом не получилось, решили зажать город с разных сторон. Они взяли его в крепкую осаду. Идущих на подмогу не пропускают, за продуктами, провиантом не выпускают. Закончится то, что осталось внутри стен, – продуктов надолго не хватит на такое количество населения и на такое число войска. Да и коням корма не останется – оставили же их без сена, которое было их надеждой.

Закрывшиеся в городе выйдут сами. Не дожидаясь этого, в город пропустили несколько женщин и старушек, снабдив их указами, письмами, написанными от имени царя.

Не только в город, но и на всю округу, дальние дали отправлены письма-воззвания, указы. Канцелярия Пугачева не сидит без дела. Работают писари, секретари, толмачи. Пишут и слева направо, и наоборот. Можно прочитать и на русском, и на башкирском, и на тюрки[52]. Гонцам нет конца.

На следующее же утро прибытия к Оренбургу один из них, спрятав за пазухой указ царя, ускакал к коменданту Красногорской крепости капитану Уланову, второй – к Верхнеозерному коменданту Немерову. Правда, эти письма напрямую не находят дорогу к народу, они идут обходными путями, проходят через большие трудности… В Красногорскую крепость был отправлен Василий Дураков[53]. Добравшись на второй же день, подал царский ультиматум, как велено, держа над головой, коменданту. Уланов принял его, велел даже зачитать по требованию местных казаков, а потом заковал Дуракова в оковы и вместе с письмом отправил в Верхне-Озерный к бригадиру Корфу. Тот арестовал посланца. Затем сжег сам указ, но для того, чтобы предупредить своих соседей, это письмо заранее переписали и разослали. Таким образом, слова Пугачева при помощи бригадира дошли до Верхне-Яицкой крепости, Казани, Челябинска, Троицка, Тобольска, даже до Москвы и Петербурга. А Корф[54] разжаловал капитана Уланова за то, что позволил зачитать письмо перед казаками, и держал его взаперти, не пуская в свой батальон в течение нескольких месяцев. Да и на спине Дуракова поплясала плеть палача.

Тем не менее, посланные Пугачевым указы разошлись, написанные там слова ложились бальзамом на угнетенные души.

 

 

4

 

Когда генерал-поручик Рейнсдорп прибыл губернатором в Оренбург, ощутил себя неким царем. До него на этом троне побывали многие. Первым – Неплюев, затем остальные. И все считали себя таковыми. А он что, хуже?

Хоть и говорят, что Оренбург был заложен в 1735 году, начинался он тогда в устье реки Орь, потом был перенесен в долину поблизости от Кызыл-тау[55] и лишь с 1743 года обосновался на этом месте.

Губерния большая. А должностные права, данные губернатору, безграничны. Один глаз должен глядеть на Европу, другой – на Азию.

Петербург, Оренбург – это два полюса… Один из них смотрит на запад, другой – на восток. Там Россия, тут Урал, Яик, казахи. Бухарские земли, Иран, Индия, Китай… У каждой стороны своя политика, борьба… Народ злой. Башкиры, татары, казахи, калмыки. К тому же – убежище ссыльных. И русского ссылают сюда, и польского конфедерата.

Все, что касается Востока, осуществляется через Оренбург, а все дела вершит он, губернатор Рейнсдорп. Однако он не учел того, как простолюдины воспринимают эти два полюса. Они тоже признают, что есть разница между двумя сторонами. Но говорят, что на стороне Петербурга – власть, богатство, дворяне, генералы, царь. Всё для них, там балы, маскарады. А здесь – мучения, страдания, скопище ссыльных. Отсюда несогласие, безжалостная борьба, озлобленность. Вот этого и не понимал Рейнсдорп. Ему казалось, что нет никакой опасности.

– В прошлом году на Яике пошумели. А чего добились? Мы их разгромили, – хвастал он.

Всего пять недель назад такую устроили экзекуцию. О каком бунте можно говорить после этого?

Оказывается, можно… Но об этом Рейнсдорп узнал позже.

22 сентября 1773 года. Прошел день-два после получения недобрых вестей… У губернатора бал. Дворяне, дамы. Музыка, звучат тосты. Конечно, во славу Екатерины.

Вот очередной курьер. Читает эстафету, доставленную курьером. Сменился в лице… Захвачена Илецкая крепость. Ведь он туда подмогу отправлял. Бригадира Билова[56].

Поняли серьезность положения. Теперь не до бала, разошлись. Некоторых он оставил при себе. Генерал-майора Валленштерна[57] – обер-коменданта. Коллежского советника Тимашева[58], командующего оренбургскими казаками Могутова.

Пора приниматься за работу. Курьеры помчатся в Казань, на Сибирскую линию.

Атаман оренбургского казачьего войска полковник Василий Иванович Могутов будет вести подготовку здесь.

Весть распространилась по всему городу. Хотя народ и до этого знал. Ворота закрыты. Не выпускают. Здесь разный народ. И башкиры, и татары, сарты, кызыл-баши, кряшены… Губернатор особо сомневается в находящихся в ссылке польских конфедератах, для них самое удобное время поднять восстание. Он отдал приказ разоружить их и выпустить из крепости.

На второй же день по его велению разбили и сожгли мосты через Сакмару.

Верным людям роздано оружие. Нужно отремонтировать крепостные стены. Рядом с ними кучи мусора. Начали очищать. Установили пушки.

А более всего, пресечь добрую молву о Пугачеве. Необходимо распространять порочащие вести…

Дальше… Гонец за гонцом. Вести весьма тревожные. Один другого хуже. Губернатор посылает командиров, просит помощи. Сам, весь трясясь от страха, клянет яицкого атамана Мартемьяна Бородина[59]. Дескать, если бы тот не довел народ до крайности, не было бы и бунта. Он виноват, из-за него появился Емелька. Сам был готов разорвать Мартемьяна на куски…

Слишком поздно осознал губернатор Рейнсдорп нависшую над городом опасность.

Узнав, что в окрестностях Яицкого городка появился какой-то казак, возомнивший себя царем, он лишь усмехнулся:

– Он и в прошлом году выступал, ничего не смог сделать, – сказал, махнув рукой. Тем не менее, отправил указ яицкому коменданту Симонову с повелением изловить того. Там есть верные офицеры, солдаты. Не позволят разойтись самозванцу. Но не прошло и трех-четырех дней, как один за другим начали доходить тревожные вести. Форпост за форпостом уплывал из его рук.

Атаман оренбургских казаков подполковник Могутов Василий Иванович докладывает:

– Ваше превосходительство, они приближаются к нам.

На этот раз Рейнсдорпу было не до смеха.

– Довольно, хватит твоим казакам спать на ходу!

Его казаки… Это казачество было организовано отдельным корпусом через одиннадцать лет после основания Оренбурга. В том же году атаманом назначили городского дворянина, сотника Могутова. И его самого, и его казаков яицкие не хотели признавать, не прекращалось постоянное противостояние, ссоры, охаивание друг друга. Несмотря на то, что губернатор считал оренбургских казаков своей основной опорой, с издевкой называл их засонями-недотепами.

Разве позволит им спать Могутов! Держит их наготове. Не дает покоя.

Пришла очередная весть. На этот раз губернатор серьезно насторожился.

– Собери своих казаков. Громи, вешай, режь, самого поймай, доставь сюда, – приказал он Могутову. Велел отправить подмогу в крепости, что расположены по реке Яик.

Сам же послал Мендея Тупеева[60] собирать команды, чтобы привести на помощь башкир, мишарей. Юртовые старшины пусть останутся в своих волостях, а походные старшины со своими командами сюда, на помощь!

…Лишь после этого понял, что сложилось нешуточное положение, и отправил в Военную коллегию рапорт, созвал Военный совет. Подробно всё обговорили. Особо выделился глава войска Валленштерн. Оружие, пушки держать наготове, городские стены – парапеты укрепить. Мосты разобрали, по дорогам выставлены дозоры.

Для кого-то этого показалось достаточно. А другие, прибывшие в город со стороны, почуяли, что осада неизбежна, и начали думать, как бы унести ноги отсюда, словно крысы, бегущие с тонущего корабля. Закрылись магазины. На базаре торговать некому. Не только купцы, стали уходить присланные из Польши конфедераты, гайдамаки, переехавшие из Малороссии. Хотя губернатор пока не знал, многие из тех, кто работал у Рычкова[61], или у других, присоединились к Пугачеву. Остальных бросили в тюрьму.

– Закройте ворота! – приказал комендант. Там выставили охрану.

Губернатор вышел к Водяным воротам. Здесь высокий берег. А Сакмарские ворота… оказались разрушены.

Он ругает Неплюева. Дескать, оставил город в плохом состоянии. Но он уже покойник. В этом году и скончался. Стены разрушены, наружный ров полон мусора. Спешно начали ремонтировать то, что подлежало ремонту, и копать, где это было надо. Рабочая сила есть. Большинство – мусульмане.

– Мы делаем важное дело, – говорят они. – Мы же последователи пророка Мухаммеда. Мы против царя-самозванца.

К ним присоединяются сарты[62], кызылбаши.

Городские ворота закрылись. Прибывших впускают вместе с грузом. Но никого без разрешения не выпускают.

Харлов[63] разгромлен. Оренбургские казаки вышли на сторону Пугачева. Сотник Подуров перешел со всей своей сотней. Илецк пал, в Татищевской крепости нет базы.

Лишь тогда он направил курьеров направо и налево с просьбой о помощи. Когда еще она подойдет, а в городе дела плохи. Приказ послан. Башкиры не идут.

Губернатор велел позвать одного башкирского старшину.

– Того, который пришел с доносом…

Как оказалось, это был Алмакай Алкеев – мишарский старшина Ногайской даруги.

Привели.

– Почему башкиры не идут?!

– Придут, Ваше высоко…

– Сколько дней уже. Раньше башкиры быстрее собирались.

– Я их соберу и приведу.

Губернатор:

– Ты? – уставился на него. Почуял, что тот ищет походящий повод, чтобы сбежать. На доносчика не понадеешься. – Ты побудь рядом со мной. Соберешь тех, кто будет прибывать. А туда поедет почтовый комиссар.

Вознаграждение за живого Пугачева пятьсот рублей, за мертвого – двести пятьдесят.

Он еще не успел отправить Мендея Тупеева.

В сентябре показались последние пугачевцы. Губернатор сделал обращение к народу.

– Он самозванец... На его лице следы камчи, тамга палача. Никогда не снимает папаху. Самозваный царь до добра не доведет!

30 сентября на совете был сделан вывод: «Пугачев не должен пройти!»

Подполковник Василий Иванович Могутов готов. Но нет у него доверия к своим казакам. Многие из них ушли, вот и сотник Тимофей Подуров оказался предателем! Почему? Недолюбливают они город. Оренбург построен недавно, они еще не успели пустить корни здесь. Не стало прежних привилегий. Что было на Яике, отменили, казаки требуют их вернуть, надеются на это. А Пугачев обещает волю.

– Нет, он занимается подстрекательством. Нужно изловить!

Тимашев дает совет:

– Нужно его поймать и привести сюда. К нему надо подослать Афанасия Соколова-Хлопушу. Он прежде был моим крестьянином. Знаю его. Если пообещаешь свободу, кого угодно поймает и приведет. 30 лет тюрьмы, каторги… Разве не хочется ему пожить на свободе?

Вечером губернатор велел привести к себе Хлопушу. Прямо из тюрьмы.

– Сам явился?

– Как же, явишься. – Хлопушу держат под семью замками. Сам губернатор оказал милость, велел привести его среди ночи.

Рассказал всё о себе, ничего не скрывая.

Афанасий Соколов[64] сидел в тюрьме. С тех пор, как город остался в осаде, его перестали выводить на прогулки. А этой ночью, стащив с лежанки, куда-то повели. Оказалось, его велел привести губернатор. Он его накормил, как гостя, подал и чарку.

– Сколько лет ты сидел?

– Не знаю, лет тридцать, может, будет.

– Хочешь выйти на свободу?

Хлопуша догадался.

– Сейчас... нет... Ты же меня угостил.

Рейнсдорп вздрогнул, представив, что тот сейчас же выскочит и кинется в бега. Нет, бояться нечего, рядом находится стража.

– Завтра, говорю. Если выполнишь одно поручение.

– А-а... Для этого нужно день-два силы подкопить. Вот эти лохмотья сбросить.

– Ну да... Все это будет.

Он грязный с головы до ног. В оковах. Немытое лицо испещрено оспой. Ноздри разорваны. На широком лбу каленым железом выжжены буквы клейма. В другое время не то, что позвать к себе, не взглянул бы даже, прошел мимо, сплюнув от мерзости.

– Не надоели еще эти оковы?

– В твоей воле, ваше высокородие.

– Скоро снимут. Может быть, завтра. Если пожелаешь.

– Еще бы не желать... Только их не сорвешь, и сбежать нет возможности.

– Так я прикажу.

Долго говорил губернатор, испытывал. «Поймай и приведи злодея Пугачева. Получишь пятьсот рублей. Он – не царь. Там разъяснишь. Мы снабдим бумагами».

– Когда?

– Прямо сейчас. Найди себе приятелей.

Велел накормить.

Хлопуша согласился. Приготовился идти.

– Да, узел большой. А я один. Одна рука узла не завяжет – не развяжет.

– Возьми друга.

– Друг у меня есть. Мусалей, он нужен мне.

– Ладно.

Новая весть. Известили, что бунтовщики дошли до моста через Сакмару. А поскольку мост был разрушен, не поворачивая к Оренбургу, ушли в сторону Каргалы. Повстанцы машут рукой дозорным на берегу:

– Идемте с нами!

А увидев, что к ним не примыкают, ушли, грозя кулаками.

– Я не такой еще покажу им кулак! – еще больше распалялся Рейнсдорп.

А второй кулак – городскому старику, что повстречался на улице.

– Злодей-вор идет, – сказал он ему.

А старик даже ухом не повел.

– Он не трогает крестьян, – говорит он. – Помещиков вешает, рубит саблей, разоряет их усадьбы. Лошадей, скот, зерно – для войска. Если у крестьянина берет – платит деньгами.

– Цыц. Вражьи слова повторяешь. Ты что, агент Пугачева?

Он, верно, из крещеных.

– Почему? Не дай Бог.

На здешних нет никакой веры. Разный люд. Наемными работниками прикидываются, среди них даже есть сарты. Их называют кызылбаши. Много среди них и крещеных.

Некоторые бегут отсюда куда глаза глядят, а иные говорят:

– Пугач не тронет нас... Он идет безоружный. Если он скажет, народ и так слушается. Даже если его самого нет, зачитывают его манифест, и этого бывает достаточно.

Нет, так нельзя. Губернатор должен действовать по-крупному.

Он напугает и своего соседа.

Хотя Рейнсдорп сначала пытался напугать соседей как бы просто в издевку, то теперь сам боялся, что Пугачев может нагрянуть и сюда. И не только сам. Он напугал и казанского губернатора, генерал-аншефа фон Бранта, дескать, если этот злодей пообещает свободу, то все крестьяне могут пойти за ним. В своем рапорте он сообщил, что тот, не останавливаясь, захватывает крепости, возможно, и в твою губернию направится.

Он ближе к Москве. Пусть принимает меры.

Пугачева называют самозванцем. Якобы, у него на лбу надпись: «Воръ»[65]. Люди губернатора повторяли это через каждое второе слово. Верят, что тот самозванец. Но каждый понимает это по-своему, пропускает через свою душу. И никакого воздействия. К тому же беженцы с Яика всё отрицают. Есть даже видевшие его. Говорят, нет ни клейма, ни следов от плетей.

– Значит, губернатор врет, – говорили многие.

Знают, что он обманывает. Не верьте ему и сейчас, говорят казаки.

Вера пропала. Обращение губернатора от имени настоящей царицы впервые было сделано только в тот день, когда Пугачев дошел до Оренбурга, щелкнув своих врагов по носу. В нем говорилось, что тот ведет страну к катастрофе, чтобы ему не верили, чтобы до последней капли крови стояли против нашествия голытьбы.

Губернатор отобрал оружие у польских конфедератов. Решил этапом отправить их в Троицкую крепость. Те, кто побогаче, вошли в Таналыкскую и Кызыльскую крепости. А бедняки присоединились к повстанцам.

Прибыв в Сакмарский городок, писарь Яков Почиталин[66] по поручению Пугачева пишет отдельные указы губернатору, генерал-поручику Рейнсдорпу, атаману оренбургского войска казаков подполковнику Могутову. В них предложение о безоговорочной сдаче. Войско идет, а гонцы с указом в скрепленном печатью конверте несутся впереди него. Конечно, никто не сдался. И гонцы обратно не вернулись.

Приближенные губернатора только посмеялись от души, когда получили указ Пугачева.

– Вот мужики пишут!

– Обещает дать нам земли, реки, моря. А у самого они есть? Нет!

– Смех да и только!

– Говорит, что даст денежное жалованье.

– Мы еще не дошли до того, чтобы зависеть от казака-оборванца.

– Кто у него возьмет-то...

– Хлеба, провианта обещает.

– Говорит, дам пороха, свинца. Самому покажем злодею. Пусть только сунется.

– Волю, пожизненную свободу...

– Разве у нас мало воли?

– Милость монарха, а?..

В крепости снова идет Военный совет. Он теперь проходит каждый день.

– Идет ли помощь? Когда? – вопрошает у губернатора общество.

Он старый, сам трясется от страха.

– Где тот, где этот?

– Во все стороны отправлены деташаменты[67].

– Почему не идут башкиры?!

– ?!

– Бушман-кипчаки, суун-кипчаки – самозванцы.

– Снова собрать. В Стерлитамаке объединить.

– На этот раз предусмотреть, чтобы привести под караулом. Для этого к уфимскому воеводе и Тупееву необходимо отправить конвой во главе с верными старшинами.

Получив этот приказ, отправились курьеры, ушли и башкирские старшины. Они знают обходные пути. Пройдут.

Самому доставили указ Пугачева. Очень своевременно. Воры уже были у стен города.

Чтобы взять на испуг, весь день грохотали одна-две пушки. Время от времени подходят к городу совсем близко. Словно вызывают на поединок – батыр на батыра.

В лагере темно. Тени у костров. Несметное войско. Страшно.

Тем не менее, говорят: «Нас не взять!» Помощь придет. Из Уфы, Сибири… Там – Деколонг[68]. На этот раз никто не сказал, что придут башкиры.

Помощь и в самом деле пришла. С одной стороны встали войска. А вскоре с Яицкой и меновой стороны. По требованию губернатора прибыли казацкие отряды Яицкого городка, майор Наумов с командой солдат и четырьмя пушками. Они подошли с левой – бухарской стороны Яика. Более шестисот человек. Немало.

Здесь у самого триста казаков, триста человек каргалинских татар, тысяча двести гарнизонных солдат, офицеры, семьдесят пушек.

Губернатор воодушевился. И все же ждет сикурса, очень ждет. Принимает меры. Не разносят ли внутри слухи, нет ли какой диверсии. Не вырыли бы апроши[69]. Крепки ли ворота? Иначе близко подойдут.

Где что-то зашевелится, нацеливают пушку.

 

 

*  *  *

 

В первый же день вылазки выпустили Хлопушу. Хлопуша остался в старой пойме Сакмары.

Четыре указа: яицким, оренбургским и илецким казакам, а еще один – самому Пугачеву. Они прежде всего. Дальше везде говори, что он обманщик, появится возможность – самого приведи или убей. Но вылазка со стороны Сакмарских ворот потерпела неудачу.

Утро второго дня. Ударили в набат.

У Водяных ворот спокойнее. Пройдя через них, Хлопуша с Мусалеем направились сначала к яицкому мосту, потом на меновой двор. Продовольствие, фураж. Все сено осталось в пойме реки. Губернатор не учел силы повстанцев и не предусмотрел меры по его перевозке.

Пугачев придвинул отряды ближе. По велению Рейнсдорпа Валленштерн приказал:

– Прогнать.

Открылись ворота.

Губернатор наблюдает с бастиона.

Пройдя немного, открыли огонь.

По команде: «Батовать!» солдаты заставили коней лечь на землю и начали стрелять под прикрытием конских животов.

А башкиры отстреливаются из луков.

Потом, вскочив на коней, погнали. Выстроились в один ряд, Пугачев скакал впереди.

– Лава! – прозвучала команда идти врассыпную широким фронтом.

Размахивая саблями, налетели башкиры. Сбоку – казаки. Скачут навстречу. Один из казаков выдвинулся вперед. На него набросились драгуны. Ах, неужто прикончат! Один башкир ринулся на помощь. За ним второй... Тот казак, воодушевившись, зарубил одного драгуна саблей. Другого убивает башкир.

Тут и казаки подоспели.

– Молодец! Помог, – сказали башкиру.

– Он спас.

– Кого ты спас, знаешь?

– Казака... нашего соратника. Я спешил, думал, его порубят.

– А сейчас узнаёшь?

– Говорю же, казак. Старший чином.

– Это же царь.

– Кто?!

– Царь.

– Теперь узнаю. Живите сто лет, Ваше Величество. – Взаимовыручка по нраву казакам. Она присуща и башкирам. Очень быстро научились держаться вместе, понимать командира без слов – со взмаха сабли, по голосу, по поведению лошади.

Солдаты бегут. Офицеры пытаются остановить их. Осталось лишь несколько казаков Могутова. Сдались в плен.

А губернатор знает, что это не просто пленники. Он рассвирепел.

Когда вошли офицеры, взял их в оборот.

– Почему сбежали?!

– Невозможно остановить.

– Почему?

– Когда их видят, руки у солдат трясутся.

– Не заикаются ли?

– Заикаются, Ваше превосходительство...

– Вперед гоните!

– У них ноги словно в землю врастают.

– Видел я, как быстро они бегают, когда назад идут.

Разное рассказывают и про колдовство говорят. Якобы, не могут стрелять, его пуля не берет.

Возникают сомнения.

– Они все заодно. – Нет доверия ни местным казакам, ни башкирам. – Лазутчики они, ­– говорит он. Смотрит с недоверием.

Ворота крепки.

 

***

 

Один за другим уходят из города: и казаки, и солдаты. Обратно они не возвращаются, неужели они пойдут в объятья голода? В городе силы становится меньше, а здесь она растет все больше и больше.

Какой-то казак предостерег Пугачева:

– К тебе арестант придет, – сказал он.

– Сам?

– Губернатор прислал. Раз отправил он, знать, не к добру.

– Когда?

– Сегодня. Возможно, он уже здесь, тебя разыскивает.

Учинили дознание казаку, правду ли говорит иль пустое. По приказу Пугачева на всякий случай взяли его под стражу.

Напротив Водовозной башни из башкир и казаков устроили засады... Ждали. Ночью засады сменили.

...Хлопуша говорит Мусалею:

– Сейчас куда пойдешь?

– К царю на службу.

Не успел Мусалей удалиться, как его схватили. А там еще один есть.

Вот схватили и привели здоровенного человека. Высокого роста, крепкого телосложения, с широким лбом – по всему было видно, что он арестант. Когда его хватали, он не сопротивлялся, но когда начали вязать руки, плечами раскидал двоих в разные стороны.

Те испуганно отпрянули назад.

– Не пугайтесь, я не чудовище.

Не испугались, угостили разок плетью.

– Ну, шельма! Если бы это было в другой раз... Я тебя... Давай, отведи меня к Емельке.

Ему показывают на виселицу. Он смело направляется к виселице. Еще плеть.

– К царю, говори. Петру Федоровичу...

– Пусть будет так, – продолжает идти. – К царю.

Мусалей рассказывает, для чего их выпустили.

Отвели к Кинзе. Оглядел его. На нем подпоясанный простой армяк, старая шапка. На ногах старые сапоги... А лицо? Внешность отпугивающая! Широкое, изрытое оспой лицо, рваные ноздри – видно, что отрезаны. Следы красных пятен на лбу выдают надпись «ВОРЪ». Арестант, конечно. С недобрым замыслом подослан этот тип.

– Ты кто? – спросил Кинзя.

– Я – Хлопуша. Предупреждаю: не играйте плеткой. Отведите к Емель… ой… царю!

– Не спеши к нему.

– Вот как? Тогда к Максиму отведите. Шигаеву, мы вместе с ним в остроге сидели.

Кинзя отвел его к Максиму Шигаеву. Тот быстро узнал этого.

– Ты что ли, Афонька? Оренбургский ворон?

Хлопуша, выпятив грудь, приосанился. Блеснули его серые глаза. Шагнул вперед.

– Я!

Итак, он обещал выполнить коварное поручение, данное ему губернатором. Там не поторгуешься. Даешь слово... Давать легко, а вот выполнить... И, представ перед Пугачевым, он без страха, открыто признался: «Меня послали, чтобы изловить и привести тебя или убить».

Пугачев бросил на него обжигающий взгляд:

– Денег захотел? Голова царя недешева.

Даже не задумался, настоящий ли он царь или нет. До этого, наверное, подумал.

– За мою голову обещано пятьсот рублей. Катька сулит даже тысячу.

– В наше время деньги не богатство, – махнул рукой Хлопуша. – Ты взгляни на меня своими ясными глазами – это дороже.

Пугачев посмотрел.

– Ну, получил удовольствие? Сказал бы я тебе, катись на все четыре стороны... Где твоя семья?

Хлопуша мотнул головой назад.

– Там, в Берде.

– Иди туда. Но...

– Вернусь я, и что же? А мои тридцатилетние мучения... Когда я сумею отомстить за них?

– Иди, отдыхай. Придешь.

Велел накормить. Семь рублей дал деньгами.

– Зачем мне это? Мне здесь пообещали виселицу.

– Одежду купи.

– Зачем?

– Царские подданные должны выглядеть прилично.

Как же, отдохнешь тут. Жену насильно выдали замуж. В имении Тимашева. Как выяснилось, и сын там. Все потеряно. Ни жены, ни сына. Что еще остается на этом свете... И веры нет. Прошло два-три дня. Он никуда не уходил. Пошел бы искать жену, привел бы ее сюда, но сейчас не время.

С него, конечно, глаз не спускали. Шигаев, другие знающие люди сказали, что Хлопуша – надежен... На такого человека положиться можно.

– Куда дальше пойдешь? – спросил Пугачев.

– Дел полно!

Пугачев засмеялся.

– Да, ты же по делу пришел... Меня изловить... А ты исполни свое дело. Приведи сюда самого губернатора.

– Это невозможно. Там меня каждая собака знает. Ты меня отправь на заводы... Там друзей много. Все заводы будут твоими.

«Ого, как хватанул – все заводы. А что же... Ведь и я замахнулся на всю Россию...»




[1]Кыр-казахи, кыр-кайсаки – в те времена так называли казахов (словарь автора).


[2]Пугачев Емельян Иванович – самозванный император Петр III Федорович, предводитель Крестьянской войны 1773–1775 гг.


[3]Михайлов Иван – священник, повстанческий атаман Сакмарского городка.


[4]Шигаев Максим Григорьевич – яицкий казак, повстанческий полковник и главный судья Военной коллегии, продовольственный начальник, казначей.


[5]Зарубин-Чика Иван Никифорович – «граф Иван Чернышев», яицкий казак, повстанческий фельдмаршал, командующий «Второй армией».


[6]Нурали-хан – правитель Казахского Малого жуза.


[7]Идеркай Баймыков – яицкий казак, атаман повстанцев.


[8]Кинзя Арсланов – старшина Бушман-Кипчакской волости, Ногайской даруги, главный повстанческий полковник (даруга – административная единица времен монгольского ига. Русские переиначали в «дорогу», башкиры – в «юл»).


[9]Ак яр – белые берега.


[10]Симонов Иван Данилович – подполковник, командир гарнизона, комендант Яицкого городка.


[11]Рейнсдорп Иван Андреевич – губернатор Оренбургской губернии в 1769–1781 гг., генерал-поручик.


[12]Тыу – боевой стяг; древко со свитыми конскими хвостами (из словаря автора).


[13]Муса Алиев – повстанческий полковник, старшина каргалинских (Сеитовская слобода) татар.


[14]Садык Сеитов – каргалинский татарин, купец, член пугачевского «Тайного Совета», повстанческий полковник.


[15]Донской (Донсков) Данила Дмитриевич – атаман казаков Сакмарского городка.


[16]Могутов Василий Иванович – подполковник, атаман Оренбургского казачьего войска.


[17]Аманат – вещь, данная для передачи, перепоручение.


[18]Творогов Иван Александрович – атаман илецких казаков, главный судья повстанческой Военной коллегии, полковник.


[19]Витошнов Андрей Иванович – старшина яицких казаков, главный судья повстанческой Военной коллегии, полковник.


[20]Овчинников Андрей Афанасьевич – яицкий казак, повстанческий атаман, пугачевский генерал-фельдмаршал, голова всему войску.


[21]Подуров Тимофей Иванович – сотник оренбургских казаков, депутат Уложенной комиссии, повстанческий полковник.


[22]Алпар – сотник, ординарец (стремянный) Кинзи Арсланова.


[23]Абыз – обращение к человеку просвещенному, законотолкователю.


[24]Яман – букв. страшный. Одно из названий Оренбурга, бытовавшего у казахов.


[25]Туря – начальник; так батраки называли своих баев.


[26]Екатерина Вторая – российская императрица, из Ангальт-Цербстской семьи.


[27]Яйляу – летняя стоянка кочевников.


[28]Иляу – волость.


[29]Колчан – кобура для стрел.


[30]Корман – налучье, кобура для лука.


[31]Амир Усманов – повстанческий писарь.


[32]Иншалла – если Аллаху будет угодно.


[33]Курень – временная стоянка войска (авторский словарь).


[34]Актюба – Белогорка.


[35]Сляусин Кинзин – сотник, мулла, повстанческий полковник, сын Кинзи Арсланова.


[36]Тузыка – племянник.


[37]Кутлугильды Абдрахманов – старшина Бушман-Кипчакской волости Ногайской даруги, командир повстанческого отряда.


[38]Ямансары Япаров (Яфаров) – старшина Суун-Кипчакской волости Ногайской даруги, повстанческий полковник.


[39]Каргу – сооружение, на котором разжигая огонь, передавали сигнал огнем, дымом.


[40]Туксуба – букв. девять холмов (уба), девять родов; клич, боевой призыв бушман-кипчакского племени.


[41]Торока – узкие ремешки, расположенные за седлом.


[42]Сарык – старинная обувь с кожаным носком и суконным голенищем.


[43]Кашмау – старинный головной убор замужних женщин.


[44]Елян – верхняя легкая одежда в виде халата без воротника.


[45]Агай – обращение к старшему по возрасту мужчине.


[46]Кур ялан – поляна (местность), куда съезжались на совет представители народа страны, племени.


[47]Чумаков Федор Федотович – яицкий казак, артиллерийский полковник повстанческой армии.


[48]Лысов Дмитрий Сергеевич – яицкий казак, повстанческий полковник.


[49]Падишах агзам хазраттари – Ваше Величество, государь (на восточный манер).


[50]Форштадт – военный передовой пост (укрепление).


[51]Мясников Тимофей Григорьевич – яицкий казак, повстанческий полковник.


[52]Тюрки – общетюркский письменно-литературный язык, функционировавший на основе арабской графики.


[53]Дураков Василий – казак Сакмарского городка.


[54]Корф Алексей Алексеевич – барон, бригадир, комендант Озерной дистанции крепостей.


[55]Кызыл-тау – Красная гора.


[56]Билов Христиан Христианович – барон, бригадир, командир Оренбургского гарнизона.


[57]Валленштерн Карл Иванович – генерал-майор, обер-комендант г. Оренбурга.


[58]Тимашев Иван Ларионович – подполковник, коллежский советник, директор правления оренбургских горных заводов, командир карательной команды.


[59]Бородин Мартемьян Михайлович – подполковник, яицкий казачий войсковой старшина.


[60]Мендей Тупеев – главный мишарский старшина Канлинской волости Казанской даруги, почтовой комиссар.


[61]Рычков Петр Иванович – начальник Оренбургского соляного комиссарства, помещик и заводчик Оренбургской губернской канцелярии, член экспедиции иноверческих дел, член-корр. Академии наук, историк Оренбургского края.


[62]Сарты – в те времена так называли узбеков; кызылбаши – персы, туркмены.


[63]Харлов Захар – премьер-майор, комендант Нижне-Озерной крепости.


[64]Соколов (Хлопуша) Афанасий Тимофеевич – ссыльный, повстанческий полковник.


[65]Воръ (вор) – так называли в ту пору мятежников, бунтовщиков.


[66]Почиталин Яков – яицкий казак, повстанческий писарь.


[67]Деташамент – войсковая часть.


[68]Деколонг Иван Александрович (граф Жак Ксавье де Колонг) – генерал-поручик, командующий Сибирскими войсками.


[69]Апрош – зигзагообразные траншеи, вырытые атакующими для скрытного приближения к осажденной крепости.




Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.