Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

25 октября в Уфе у памятника Зайнаб Биишевой (пр. Октября 4) в 12-00 жюри конкурса объявит победителя IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова и подведет итоги народного голосования, которое пройдет в группе журнала "Бельские просторы" в Вконтакте.

Шорт-лист IХ Республиканского конкурса поэтического перевода им. М. Гафурова:

1.     Абдразяков Валерий, г. Октябрьский

2.     Андрианова-Книга Кристина, г. Уфа

3.     Гильмутдинова Лейсан, с. Кушнаренково

4.     Колоколова Любовь, г. Уфа

5.     Краснощёков Николай, г. Салават

6.     Чарина Марина, с. Большеустьикинское

7.     Шилкин Сергей, г. Салават

Переводы всех финалистов даны ниже.



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Проспект Октября и Глумилино (Середина 1960-х)
Проспект Октября и Глумилино (Середина 1960-х) А.М. Виноградов
Москвич в одну девчачью силу.jpg
Цыплята.jpg
О.Цимболенко. Зима в старом районе (2008)
О.Цимболенко. Зима в старом районе (2008) Молодые художники Уфы

Публикации
Чванов Михаил Андреевич - родился 25 июля 1944 года в Салаватском районе РБ. Окончил филологический факультет БашГУ. Автор многих книг прозы и публицистики, лауреат Большой литературной премии России, премий имени Константина Симонова и Сергея Аксакова, секретарь Союза писателей России, председатель Аксаковского фонда, вице-президент Международного фонда славянской письменности и культуры. Почетный гражданин города Уфы.

Совесть России. Валентин Распутин и Башкирия

№ 3 (208), Февраль, 2016

Год назад, не дожив несколько часов до своего 78-летия, ушел в мир иной Валентин Григорьевич Распутин

Всю глубину этой потери мы еще долго будем осознавать. Центральные СМИ, в полную меру не освободившиеся от леволиберальной болезни и в течение десятилетий не пускавшие его на экран и на полосы газет, отозвались на его смерть в весьма сдержанных тонах: умер известный русский писатель, яркий представитель деревенской прозы, словно в определении «деревенский» есть что-то уничижительное.

На столе передо мной программка Иркутского театра юного зрителя. Спектакль «Прощание с Матёрой». На ней рукой Валентина Григорьевича Распутина: «Приезжай, Миша, в Иркутск еще, а я приеду в Уфу. 7 октября 2003 года». Приехав в Уфу на церемонию вручения ему Аксаковской премии, он подарил мне свою книгу «Сибирь, Сибирь…», созданную в соавторстве с фотохудожником Борисом Дмитриевым, с надписью «Мише Чванову дружески, в надежде на сибирские встречи». Так мы поочередно ездили друг к другу. Впрочем, в Уфу он приезжал не ко мне, а к Сергею Тимофеевичу Аксакову.

Несмотря на многолетнюю дружбу, я долго не мог перейти на «ты», что его раздражало. Его отличала великая скромность. Однажды на каком-то большом общественном форуме, кажется, на одном из съездов Всемирного Русского Народного Собора, в своем выступлении я назвал его великим русским писателем. В перерыве он резко отчитал меня за это, наверное, никогда я не видел его таким возмущенным: «Не нам с тобой судить…»

Не скрою, с большим трудом, как в свое время и Василия Ивановича Белова, мне удалось уговорить Валентина Григорьевича приехать на Международный Аксаковский праздник: даже они поддались лжи, усердно выливаемой в 90-е годы на Башкирию как на рассадник сепаратизма и антирусских настроений.

Приехав, он, как и В.И. Белов, полюбил Башкирию и, несмотря на чрезвычайную занятость, болезни и на то и дело сваливавшиеся на него беды, приезжал еще несколько раз. Полюбил Уфу, завидовал ее новостройкам, в противовес Иркутску, где строительные краны тогда были большой редкостью; любил после торжественного Аксаковского вечера в Аксаковском народном доме в одиночку наедине со своими мыслями в сумерках под шорох листопада обойти дом, в котором Сергей Тимофеевич Аксаков провел свое раннее детство.

Два человека, которые «сломали» мою жизнь, выбили ее вроде бы из сложившегося в мои тридцать с немногим лет течения жизни.

Это великий Печальник Славянства, президент Международного фонда славянской письменности и культуры, духовного восприемника созданного И.С. Аксаковым Московского славянского комитета, сыгравшего огромную роль в освобождении Болгарии, Сербии и Черногории от 500-летнего османского ига, выдающийся скульптор Вячеслав Михайлович Клыков, положивший свою жизнь, как и И.С. Аксаков, на попытку духовного объединения разорванного славянства перед нынешними и грядущими общими бедами. Другое дело, нужно ли это было славянству, которое еще в древности почему-то разбежалось сначала на южных, западных и восточных славян, потом каждая ветвь снова разделилась, и по сей день славянство все делится и делится, порой в кровавых «братских» междоусобных разборках, а некоторые братья-славяне вообще пытаются отказаться от славянства, как от заразной болезни, придумывают себе на уровне шизофрении мифических предков, вроде укров. Будучи неисправимым идеалистом, Вячеслав Михайлович Клыков сгорел на славянской идее. Глотая горечь братского славянского раздрая и постепенно освобождаясь от сидящего внутри меня славянофила, я проеду и пройду с Клыковым и уже без него по славянским странам, стану свидетелем, как спасенные Россией по зову И.С. Аксакова братушки-болгары будут бегать по Русскому проспекту в Софии с транспарантами «Лучше турки, чем русские». И 500-летнего турецкого ига, освобождая от которого Россия положила на чужих полях сражений почти 300 тысяч своих солдат и добровольцев, оказывается, не было: в школьных болгарских учебниках уже будут писать, что оно было не что иное, как «благотворное турецкое присутствие». При мне на памятнике Алёше-освободителю в Пловдиве будут малевать черной краской «оккупант», а супердемократическая газетенка с так знакомым нам ленинским названием «Искра» выйдет со статьей «Кирилл и Мефодий – греческие агенты, внедренные в болгарское самосознание». Я окажусь в пекле страшной межславянской войны в Югославии, где, защищая одних славян от других, снова сложат головы русские добровольцы, а под занавес ее братушки-болгары радостно предоставят свои аэродромы под самолеты НАТО для удобства бомбежек сербских городов... Кстати умер – не выдержало, разорвалось больное сердце – И.С. Аксаков от вести, что только что освобожденные Россией от турок болгары и сербы начали войну между собой. О сегодняшнем славянском братстве умолчу.

Второй человек, кто «поломал» мою судьбу, изменил ее вектор, – Валентин Григорьевич Распутин. Наверное, у него не менее, чем у Клыкова, болела душа по братьям-славянам, и друзей среди братьев-славян было у него не меньше. Но он полностью был согласен с выводом И.С. Аксакова, который тот сделал в письме к родным из Черногории во время путешествия по славянским землям; вывод, который, как никогда злободневен сегодня: «Я вообще убедился, что только одно есть действительное средство поднять славянский дух в прочих угнетенных племенах, – это чтобы сама Россия стала Русью: этот один факт, без всякого вмешательства политического, без всякой войны, оживит и направит на путь дух прочих онемеченных, объитальяненных, офранцуженных, отуреченных племен славянских…» Обжегшись на идее славянского единения, Валентин Григорьевич напишет горькую статью «Что дальше, братья-славяне?». Он скептически относился к моей «славянофильской» болезни: «Зря убиваешь время. Достоевский все сказал по этому поводу. Надо восстанавливать Россию!». И, руководствуясь этим постулатом, В.Г. Распутин свою жизнь положил на то, чтобы Россия стала Русью. Тогда стрелка духовного компаса братьев-славян сама собой твердо развернется на Россию, а не будет метаться растерянно из стороны в сторону, а то и вертеться по кругу, как это бывает с компасом на Северном полюсе.

Не помню уже, когда и где, но точно на одном из первых праздников славянской письменности и культуры в 80-е годы прошлого века, который мы тогда возрождали, а инициаторами и знаменами его были Клыков и Распутин (власть только потом присоединилась к нему, сделав его официально номенклатурным) я, выбрав момент, подступил к Валентину Григорьевичу:

– Приближается 200-летие со дня рождения Сергея Тимофеевича Аксакова, которого до сих пор мы стесняемся назвать великим писателем. Ну, может, отметят юбилейным вечером в ЦДЛ или Доме союзов, а дальше – до следующего столетия? А его сыновья Иван и Константин, на которых повешен ярлык «славянофилы», что у нас ныне вроде ярлыка «враг народа»? Нужно создать какой-то общественный комитет, который поставил бы во главу угла своей деятельности возвращение России этих славных имен, что они не только прошлое, но и настоящее, и тем более будущее России… Может быть, Вы возглавите такой комитет или общество?

– А почему все должен возглавлять я? – неожиданно резко спросил Валентин Григорьевич.

– Ваш авторитет…

– Аксаковы – сами по себе авторитет, – прервал он меня. – Создай!.. И возглавь…

Уже позже, остыв, он подошел ко мне:

– Ты прости, что я так резко. Но все ко мне с одним и тем же: возглавь, создай, реши, помоги... Если возглавлять, значит, надо, засучив рукава, работать, а роль свадебного генерала я не приемлю, и я не семижильный, один только Байкал почти все силы у меня отбирает. Приходить обивать пороги. И не очень-то ко мне прислушиваются… Аксаковы – дело святое, начни. А Иван Аксаков нами еще не прочитан, в некоторых вещах он глубже Достоевского. Это – глыба. Какая потребуется от меня помощь, обращайся…

С тех пор прошло почти тридцать лет. И ордена у меня есть – и государственные, и церковные, и престижные премии, но главной наградой для меня было и, наверное, останется то, когда Валентин Григорьевич, приехав на очередной, уже Международный Аксаковский праздник, совпавший с 10-летием созданного мной с единомышленниками Аксаковского фонда, в книге отзывов и пожеланий напишет: «Из всех фондов, которые я знаю, Ваш весь на виду – делается так много и открыто. С такой любовью и радением, что берет добрая зависть: можем, умеем, делаем не для себя и своего круга, а для России, для ее будущего…» А на подаренном мне двухтомнике напишет: «Михаилу Чванову от автора – с радостью, что есть на Руси такой человек, показавший, что и воин не один, и поле не одно».

К тому времени уже стал первым лауреатом учрежденной по инициативе Аксаковского фонда Всероссийской литературной премии имени С.Т. Аксакова Василий Иванович Белов; был создан Аксаковский историко-культурный центр «Надеждино», в который вошли восстановленный из руин Димитриевский храм и возрожденный на пепелище усадебный дом с музеем семьи Аксаковых; рядом встала школа народных промыслов; в Уфе появилась Аксаковская гимназия; Уфимским горсоветом были учреждены пять Аксаковских студенческих премий; Аксаковские дни прошли в Москве, в Белоруссии…

У всякого человека есть совесть, только у одних она спит или убита, у других – она объемнее человека, в котором зародилась, или которого для особой цели выбрал Бог, или наказал ею, потому что нелегко с ней жить, потому что она становится совестью и тех, в которых она чуть теплится. Валентин Григорьевич Распутин был совестью не только умирающего Союза писателей России, сообщества людей, претендующих на совесть России, но у многих из которых у самих проблемы с совестью, но есть избыток гордыни, часто не соответствующий таланту и мирским делам. Валентин Григорьевич был совестью всей России. И славянского мира тоже: в трудные, роковые для себя годы славяне вспоминали о нем, тоже просили – помоги, возглавь, спаси… В страшные 90-е годы новой русской смуты дух русского, российского народа поддерживали два светоча: писатель Валентин Григорьевич Распутин и иерарх Русской Православной Церкви митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн, страстные книги-проповеди которого, похожие на статьи Распутина, по сей день под негласным запретом официальной Церкви, она как бы извиняется за резкость и публицистичность их, призывающих не только на молитву, но и на борьбу с захватившим страну злом.

Валентин Григорьевич Распутин никогда не перекрашивался. В советское время, когда, уничтожая русское, утверждалась некая советская общая национальность, он был принципиально русским, за что его, мягко говоря, недолюбливала власть и так называемая советская интеллигенция, состоящая преимущественно из представителей «малого народа», назначившего себя, как мечтал Ленин, мозгом и совестью большого русского и всего российского народа. В постсоветское время, будучи по-прежнему русским, Распутин принципиально не отказался от принадлежности к реликтовому советскому народу, который, перемолов навязанное зло, остался русским и был далеко не худшей частью человечества. Леволиберальная антирусская, антироссийская интеллигенция втихую ненавидела Распутина; не успели опустить в могилу гроб, как уже появились пакостные статейки о нем. Другие, вроде бы свои, по глупости подпевали им. К примеру, один региональный информационно-аналитический еженедельник, выходивший под девизом «Сейте разумное, доброе, вечное!», в коротком сообщении о смерти В.Г. Распутина возвещал: «Распутин бы обласкан властью во все времена, он был удостоен практически всех возможных в стране наград и премий». Что касается первого утверждения, то это, мягко говоря, не совсем правда; что касается второго, действительно, еще в советское время был он удостоен многих правительственных наград и литературных премий. Да, советская власть вынуждена была с ним считаться, цензура была бессильна против него, она по большому счету не могла ни к чему прицепиться, грубо говоря, не могла ему, в отличие от прямолинейного Клыкова, пришить никакую лагерную статью; своими глубоко художественными образами и средствами он сказал больше, горше о судьбе русского народа, чем, если бы выступал с трибун с политическим речами, хотя он не гнушался и трибун. Постсоветская ельцинская власть (хотя и Ельцин был лишь жалкой марионеткой у дорвавшихся до власти внуков и правнуков пламенных революционеров) его ненавидела, она измывалась над Распутиным со всей изощренностью: его отлучили от телеэкрана, от радио. Я не думаю, что это инициировалось из Кремля, скорее, было инициативой лево-демократических хунвейбинов. После того, как его однажды в Иркутске жестоко избили (потом вину переложили на сопливых хулиганов, но почему-то во всем квартале именно в это время оказались отключенными телефоны – мобильников тогда еще не было, и долго не могли позвонить ни в милицию, ни в скорую), леволиберальная пресса с сочувствием, сквозь которое явно просвечивалось злорадство, писала, что после перенесенной тяжелой травмы головы у него не все в порядке с рассудком и он уже ничего не сможет написать. Доходило до бытовых гнусностей. Приехав однажды в Москву, я позвонил ему. «Да, я дома, жду, только по пути зайди где-нибудь в туалет, справь большую и малую нужду». Я растерянно молчал, одесский юмор был не присущ Валентину Григорьевичу. «Да тут местные хунвейбины отключили у меня, как у красно-коричневого, свет и воду. Уже несколько дней не умываюсь, соседей без крайней нужды стараюсь не беспокоить, хожу по нужде в метро, в Союз писателей».

Кто-то в прощальной речи над гробом назвал его истинным губернатором Иркутска, имея в виду его непререкаемый авторитет в городе и в области. Отчасти, может, это так, но только отчасти. Есть города, которые тащат за собой зловещий и зловонный след, не могут освободиться от ветхозаветной революционной заразы. Свердловском, несмотря на переименование, остался Екатеринбург: недавно там пышно отметили расширение Центра Ельцина, прямого последователя незабвенного для России Свердлова. В какой-то степени таким же революционным остался Иркутск: ссылаемые сюда в разное время враги России, включая декабристов, тоже не зря проводили здесь время.

Прилетев на организуемый В.Г. Распутиным праздник «Сияние России», я попытался отказаться от запланированной моей встречи со студентами и преподавателями тамошнего университета: военные вертолетчики предложили мне пролететь по маршруту страшного Ледяного похода Белой Армии под руководством легендарного генерала Каппеля в Гражданскую войну, в войсках которого было много наших земляков, в том числе башкир, татар… Валентин Григорьевич, обычно мягкий, строго отказал: «Я пригласил тебя специально в расчете на университет, в последнее время меня туда не пускают, определив черносотенцем. Туда никого другого я послать не могу, там нужен такой боец, как ты».

Напрочь отвергнутой ельцинской властью, глубоко переживая за судьбу России, он мечтал где-нибудь наедине, но не в Кремле, а лучше всего на Байкале, поговорить о судьбе России с В.В. Путиным, который был для него тогда, как и для многих, тайной: то ли, не набрав силы, до поры до времени тот вынужден был скрывать свои истинные представления о будущей России, то ли… Наконец это удалось. И именно на Байкале. При случае, также на Байкале, когда мы остались втроем на погибшей родине тогда еще здравствовавшего замечательного русского писателя Л.И. Бородина, у которого за спиной были лагеря и тюрьмы за его русские убеждения, на бывшем полустанке Кругобайкальской железной дороги (я нашел доску от некогда стоявших тут станционных строений, положил ее на рельсы и попросил мимо проходившего мужика сфотографировать нас), я спросил Валентина Григорьевича, о чем они говорили с Путиным. «О России», – односложно ответил он. Потом добавил: «Больше я пока не могу ничего сказать. Дал слово. Могу только сказать, что я несколько успокоился, хотя уже сколько раз обманывался, у меня появилась надежда, что впереди у нас свет, хотя будет очень тяжело, и не все его поймут».

Не только леволиберальной властью и ее добровольными приспешниками Распутин был «приласкан» и «обласкан». Со стороны казалось, что он обласкан самой судьбой. Всю жизнь, можно сказать, словно в масле катался. Всегда на виду, на слуху, то и дело в разных президиумах, огромными тиражами на зависть братьям по перу издавались книги, ну и вышеупомянутые премии, конечно, опять-таки кое-кому на зависть, на него «сыпались». Но это только со стороны. Судьба настоящего писателя в России – всегда голгофа, но в то же время – нет судьбы, нет писателя, ибо настоящие книги пишутся истерзанной душой. А талант – не более как только средство.

Хотел ли он такой судьбы? Твердо могу сказать: нет! Всю жизнь он мечтал пожить тихо, спокойно, в ладу с близкими, с природой, наконец – с властью. Но Господь накануне новой русской смуты, о приближении которой тогда мало кто догадывался, почему-то избрал именно его, одарив сплошной чередой горьких потерь и обостренным чувством справедливости, стать одним из бесстрашных духовных защитников России. С раннего детства Господь стал испытывать его. Хотя начиналось детство хорошо, более того, можно сказать, счастливое по тем временам было у него детство. В отличие от других, его отец вернулся с войны, заведовал почтовым отделением, мать работала в сберкассе, словом, сельская интеллигенция, имеющая уважение и определенный семейный достаток. Но все разом порушилось: у возвращавшегося из райцентра подвыпившего отца на пароме отрезали сумку с казенными деньгами, денег было, кот наплакал, но по тем жестоким послевоенным временам хватило, чтобы с огромным сроком загреметь на Колыму-матушку, откуда не вернулся. Матери пришлось уйти из сберкассы. Тяжелая работа в колхозе, трудодни-палочки, по которым ничего не получишь, трое детей. Как позже рассказывал Валентин Григорьевич, спасали тайга и река: рыба, грибы, ягоды; ловил бурундуков, их принимали в заготконторе, из них шили воротники, выдавая за беличьи. О голодной послевоенной детской безотцовщине Распутина мы знаем по пронзительному автобиографическому рассказу «Уроки французского». Более поздняя его биография осталась за кадром, она прямо не проявилась в его творчестве. Несмотря на широкую известность, он не стал публичным человеком: не только постороннего человека он не впускал в свою личную жизнь – его выстраданная биография глубоко запрятана в его книгах.

Ударом была смерть в младенчестве сына-первенца, мы даже не знаем его имени. Что касается сына Сергея и дочери Маши, они не пошли по стопам отца, стали «нормальными» людьми. Нет печальнее распространенной картины, за редким исключением, когда у писателя дети, внуки – обязательно писатели, у кинорежиссера – кинорежиссеры. Сын Сергей стал школьным учителем, дочь Мария – музыкантом-органистом.

Одна из самых горьких потерь – под ликованье фанфар ушла под воду рукотворного моря его родная деревня Аталанка. В громадьё планов по строительству счастливого будущего страны она никак не вписывалась. Что касается ее тихих жителей – лес рубят, щепки летят… И полетели щепки от топора в разные стороны. В судьбе родной, затерянной в сибирской тайге деревни, в гибели сотен тысяч других русских селений, не обязательно затопленных водой рукотворных морей, а исчезающих в результате так называемого укрупнения неперспективных деревень, Распутин зримо увидел будущую вселенскую трагедию России, которую по дури или сознательно отрывают от корней. Словно кто-то целеустремленно и упорно осуществляет в одних случаях под звон фанфар, в других втихую план уничтожения сельской коренной России.

Подсчитано: десятки тысяч деревень погибли в послевоенное время в результате лево-троцкистских реформ, направленных на уничтожение русского народа. Но цифры, как ни страшны они сами по себе, не отображают или не выражают всей сути и по сей день действующего сатанинского проекта. Пришел ко мне как-то земляк, башкир, – а для меня все русские, кто болеет за Россию, – молодой учитель истории, с идеей поставить памятные, скорее, поминальные кресты на территории нашего района на месте умерших, погибших, или, точнее, сознательно убитых русских сел, деревень и хуторов. Почему-то болела у него, башкира, душа по ним – видимо, глубинным нутром понимал он, что вслед за русскими придет конец и его, башкирским, деревням.

– А есть погибшие башкирские, татарские деревни? – спросил я.

– Пока не погибло ни одной, за исключением нескольких случаев, когда переселяли из-за наводнений, строительства водохранилища, но это гибелью нельзя считать, при переселении ставили новые дома, у деревень сохраняли старые названия, – чуть ли не виновато пояснил он, словно извиняясь за гибель русских деревень, хотя оба мы понимали, что не его, башкира, в этом вина, и торопливо добавил, как бы успокоил меня, словно мне будет легче, что погибель ждет не только нас, русских:

– И ныне власть говорит одно, а делает другое, как при Хрущеве: убирают и из башкирских малых деревень школы, больницы. А ушла школа, считай, деревня погибла. Народ спивается и по причине неясного будущего.

Пометили мы на карте района места погибших русских деревень, как назло, попавшими под руку красивыми красными декоративными булавками. И они кроваво покрыли буквально всю территорию района, заслонив собой кружки и точки, обозначающие еще живые деревни, независимо от их национальной принадлежности. Жутковатая получилась картина, наверное, с полчаса мы, потрясенные, представив на месте булавок могильные кресты, молча стояли перед картой родного района. И я подумал: если вдруг отметить все погибшие деревни на карте России, картина откроется еще более жуткая. И, если в соответствии с этой картой, на местах погибших сел и деревень поставить памятные или, скорее, поминальные кресты, потому что уже никогда эти деревни не возродятся, то Россия будет представлять собой огромное от границ до границ кладбище, на котором то там, то тут будут возвышаться даже не города – малые и средние города тоже вымирают, у них даже звание «город» уже отобрали, они унизительно называются теперь городскими поселениями, а жутковатые космополитические мегаполисы, центры по обслуживанию газопроводов и нефтепроводов за границу, которые уже не Россия. А если еще добавить нынешнюю «оптимизацию» образования, медицины, вступление в ВТО, то скоро можно будет ставить на карте российских деревень последние кресты.

Мы, русские, практически уже почти все – сироты в собственной стране, потому что теперь почти ни у кого из нас, даже из старшего поколения, нет отеческих и тем более уж дедовских гнезд: сел, деревень и даже кладбищ. Россия представляет собой огромный расхристанный детдом от границ до границ на огромном расхристанном кладбище.

Из этой безысходной боли родилась горькая повесть-притча, повесть-реквием «Прощание с Матёрой».

Сколько сил отобрала борьба против сатанинского поворота северных рек! Борьба за Байкал! Будучи мудрым, он, перешагнув через себя, как и другой большой русский писатель, Василий Иванович Белов, наивно пошел в «народные» депутаты, надеясь там каким-то образом помочь родному народу. Пошел, чтобы убедиться в бесполезности этого дела и вызвать на себя огонь и ненависть всякой нечисти. Наивно хватаясь за каждую соломинку, которая могла бы спасти Россию, на первых порах он поверил в артиста разговорного жанра, «лучшего немца» Михаила Горбачева.

– Верил, что смогу сделать что-то для людей, но только надорвал душу, – позже признавался Валентин Григорьевич. – Со стыдом вспоминаю, что на первых порах поверил этому ничтожеству.

Потом в поминальных статьях напишут: «С годами подступали болезни. Проблемы с памятью…» Да, проблемы памяти можно списать на возраст. Но врачи другого мнения: аукнулось то беспричинное с виду жестокое избиение в иркутском дворе. В XIX веке ненавистники России своих идейных врагов под каким-нибудь искусственно созданным предлогом вызывали на дуэль: Пушкин, Лермонтов… Ныне иначе. Сами по трусости, по знанию законов руки не марают, нанимают даже не киллеров, а обыкновенных урок с заданием не убивать – слишком много шума, да и могут докопаться до заказчика, а избить, и бить непременно по голове, чтобы отбить память. И всё можно будет свалить на уличных хулиганов. Примерно в то же время жестоко изобьют другого русского писателя, Александра Проханова, у которого перед этим закроют резко оппозиционную антиельцинскую газету «День», редакцию разгромят, и, как и в случае с Распутиным, будут бить по голове, чтобы лишить памяти.

Об этой печальной поре в жизни Валентина Григорьевича Распутина мало кто, кроме самых близких друзей, знал.

– Потерял бы ногу, руку, но потерять память! – с отчаянием говорил он мне. – Порой, пойду куда по делам и забуду, куда и зачем шел, возвращаюсь домой, потом вспоминаю. А иногда и вообще не вспоминаю. Пишу только иногда, больше предисловия к книгам, кому-нибудь из подающих надежду молодых, да и что-то вроде некрологов, друзья уходят. Писать что-то серьезное уже не могу и по другой причине: что творится вокруг! Хочется куда-то спрятаться от всего этого. Ничего не видеть, не слышать. Замолчать на годы. Тогда, может, что-то вернется.

Но вернуться было уже не суждено. Может, Господь решил, что он уже написал свои главные книги, сделал все, что мог, для России, для родного народа. Можно бы отдохнуть. Тем более что в стране стало что-то налаживаться. Но Господь или кто другой продолжал испытывать его. В 2006 году погибла 35-летняя дочь Мария.

Распутины гордились дочерью. С отличием окончила Московскую консерваторию по классу теории музыки и органу. Прошла стажировку в Германии. Защитила диссертацию. Преподавала в родной консерватории. Концертировала. С особым волнением готовилась к концертам в Иркутске. Пела в хоре Сретенского монастыря. Вышла замуж за священника.

Теперь уж не помню, по какому случаю, но 8 июля 2006 года перед поездкой в санаторий «Карагай» на северо-востоке Башкирии мне непременно нужно было поговорить с Валентином Григорьевичем. Я несколько раз звонил в Иркутск, зная, что Распутины там, – телефон молчал, тогда я позвонил в Москву. Ответила Маша. Честно скажу, я немного стеснялся ее: молчаливая, если не сказать, замкнутая, не щедрая на улыбку. По телефону обыкновенно отвечала односложно, без эмоций. А тут вдруг, чувствую – обрадовалась мне:

– Да, папа в Иркутске, но он за городом, на даче. Они с Сергеем наконец дом построили, вот лечу на новоселье. Хорошо, что позвонили. Хочу посоветоваться, какой подарок купить. Вчера присмотрела на рынке петуха на конек дома. Как вы смотрите?

– Очень хороший подарок.

– Правда? Тогда куплю. Послезавтра лечу.

На другой день по приезде в Карагай выяснилось, что я не взял ни зубной щетки, ни тапочек. Поехал в районный центр – село Большеустьикинское. Заодно посмотреть новый храм, который только что там поставили. В магазине работал телевизор. Мельком услышал: в Иркутске разбился самолет, рейс из Москвы. Попросил прибавить звук. В день пять московских рейсов, неужели летела этим?

Оказалось, этим.

Валентин Григорьевич и Светлана Ивановна стали свидетелями ее гибели. Они приехали в аэропорт ее встречать, самолет уже приземлился. Уже катил по взлетно-посадочной полосе, гася скорость. Уже многие отзвонились, что прилетели. В том числе Маша. Как вдруг самолет снова стал набирать скорость: всю жизнь летавший на отечественных самолетах пилот на «боинге» нажал не ту педаль. В авиации творилось то же, что во всей стране: было уничтожено отечественное авиастроение, покупали полусписанные самолеты; летали летчики с купленными в подземных переходах дипломами…

Затем следующий удар. Заболела раком Светлана Ивановна. Неизвестны причины рака, но известно, что его вызывают, в том числе, и стресс, потеря иммунитета. Я знаю несколько случаев, когда люди заболевали раком, пережив большое горе. Светлана Ивановна мужественно боролась с болезнью. Но в 2012 году ушла из жизни. Я очень дорожил фотографией: мы с Валентином Григорьевичем во главе застолья в Мемориальном доме-музее С.Т.Аксакова в Уфе во время одного из аксаковских праздников, между нами Светлана Ивановна, тихие улыбки на их лицах. Увидев эту фотографию, ее выпросила у меня, можно сказать, забрала силой через несколько лет посетившая музей великая русская певица Елена Васильевна Образцова: «Я никогда не видела его таким умиротворенным, словно свершились все его мечты». Теперь и ее нет…

Болезни наваливались на него одна за другой. Самое страшное: все хуже и хуже становилось с памятью. И вот диагноз: болезнь Альцгеймера. Но знали об этом лишь немногие. К нему по-прежнему обращались с просьбами, обижались, когда он отказывал. Однажды, встретив его в Союзе писателей, я попросил у него новый номер мобильного телефона.

– Ты думаешь, я его помню, – виновато улыбнулся он. – Постоянно забываю мобильник дома, вот и сейчас. Мало кто знает о моей трагедии. Приходится делать вид, что ничего не случилось. Врачи ничем не могут помочь.

Начались проблемы с почками, обнаружили рак простаты. При удалении аденомы заразили гепатитом. Теперь он кочевал из больницы в больницу, не миновал и Российского онкологического центра. Старался больше находиться в иркутских больницах, в смысле лечения, может, помогает и меньше, но люди добрее, отзывчивее, да и родной прибайкальский воздух.

Все это станет известно потом, после его смерти, он тщательно скрывал свои беды не только от посторонних, может, стараясь раньше времени не лишать миллионов людей духовной опоры, которой он для них был. Знающие о его бедах боялись его тревожить. А он, по себе знаю, радовался каждому звонку. Несмотря на любовь родных и миллионов читателей, он был очень одиноким по жизни человеком. Я все думаю: за что и кем ему были даны все эти испытания?

Последняя его книга, которая вышла при жизни, – «Эти двадцать убийственных лет». Убийственных для российского народа, совестью которого он являлся. Истинно русский писатель, он задавал великому русскому народу свои, порой горькие вопросы, мучившие еще Константина Сергеевича Аксакова. Почему мы не любим идти во власть, объясняя это своей совестливостью, а потом стонем, когда нам на шею сядет с плеткой какой-нибудь варяг? Впервые привожу один наш разговор.

– Миша, прости меня за такой вопрос: ты чисто русский? – неожиданно спросил он меня однажды на берегу Байкала, когда мы остались вдвоем.

– Вроде бы… – удивился я вопросу. – И по отцу, и по матери из приписных крестьян уральских заводов. Но ведь беда наша, что дальше деда, в лучшем случае, прадеда мы не знаем о своих предках. Я, к примеру, только уже при седой бороде стал копаться в родословной, дошел до начала XVIII века, когда они оказались на уральских заводах. А откуда были переселены, у какого помещика были куплены? Вон татары, к примеру, до XIV века, а то и раньше знают своих предков.

– А у меня много кого намешано. В роду и ссыльный поляк, и цыган, кажется.

– А почему ты это спросил?

– Понимаешь, чисто русский ныне какой-то инертный, на исходе, на излете исторической судьбы, что ли. Без воли, потеряв в себе веру. Поплакать по погибающей Руси, разорвать в пьяном угаре рубаху. А ты такой деятельный.

Валентин Григорьевич никогда не демонстрировал своей веры в Бога, как многие из нас ныне, остающиеся в душе неверующими, хотя был поистине верующим и в этой вере был строг к самому себе. В одном из писем, которые я теперь перечитываю только с лупой, таким мелким был его почерк, он писал мне: «Миша, боюсь, что ты прав, что мы, скорее, хотим веровать, чем веруем на самом деле». Это его мучило до последнего дня. Он был истинным христианином, он простил В.П. Астафьева, в отличие от не простивших его учеников, за постыдный для большого русского писателя флирт с ельцинской властью, в надежде получить Нобелевскую премию, за что та издала его собрание сочинений в 17-ти томах, не включив, правда, знаменитые «антисемитские» письма к травившему его многие годы литературоведу Н. Эйдельману. И даже поехал искать примирения на могилу Астафьева. Простил он за оскорбительные выпады против себя и такого же, как В.П. Астафьев, фронтовика, большого русского писателя Юрия Васильевича Бондарева. Он простил возомнившего себя чуть ли не вторым Иисусом Христом Александра Солженицына, сначала вслед за лютым врагом России премьер-министром Англии Уинстоном Черчиллем призывавшего подвергнуть атомной бомбардировке Советский Союз, ненавистный коммунистический режим. Видимо, ему было не жалко, что вместе с ненавистным режимом и даже раньше его (режим может отсидеться в подземных бункерах) в горниле атомной войны сгорит горячо любимый им русский и прочий многострадальный российский народ. Из изгнания проще всего было прилететь самолетом в Москву, но нет, по правилам пошлой пиар-компании и телевизионного шоу, Александр Исаевич апостолом ступит на российскую землю во Владивостоке и, пророчествуя по пути, поедет поездом через всю Россию. Это потом, когда его как отработанный материал дорвавшиеся до власти внуки пламенных революционеров небрежно отодвинут в сторону, он заговорит о сбережении русского народа.

Валентин Григорьевич даже принял Солженицевскую премию, потом будут говорить, что он якобы дорожил ею больше других премий. Зная, что, мягко говоря, я без восторга воспринял этот факт, хотя никогда не говорил ему об этом, он однажды, опять-таки на Байкале, как бы оправдываясь, сам начал этот разговор: «Надо как-то соединять разорванные русские ветви, в последние годы Солженицын многое понял». Я отмолчался. Как истинный христианин Валентин Григорьевич пытался соединить в русском народе, может быть, несоединимое, подобно тому, как Вячеслав Михайлович Клыков пытался соединить несоединимое в славянстве.

Валентин Григорьевич не любил неискренность и болтунов, прежде всего в писательской среде, искал и воспитывал людей, которые что-то реально пытались делать, кроме того, что писали. Слово еще неизвестно когда и в ком отзовется, а спасать Россию нужно реальными делами сегодня.

К нему лезли, как сначала и я, просили что-то возглавить, за кого-то заступиться, трудно было выдерживать все это, иногда выводило из себя. Он мечтал об уединении, покое, это редко удавалось, он не мог изменить русла жизни, однажды выбрав его. Он не мог изменить своей совести, которая была шире его. Он, конечно, понимал, что не принадлежит только себе и семье, понимал, что он – важная часть народного организма, название которому совесть. Своего рода компас, и для многих тысяч людей он был и совестью и компасом одновременно. И крест этот нес, страдая. Но не страдая гордыней, что было, может, еще труднее.

В лихие 90-е да и позже, в так называемые нулевые, стрелка народного компаса металась из стороны в сторону, искала, прежде всего, духовной опоры. Нарождался или возрождался класс предпринимателей, который должен был вывести страну из тупика. Он был разным. Одни, выбросив совесть на помойку, торопливо расхватывали то, что осталось; другие пытались встать на ноги честным трудом, их одинаково гнобили и государство, и бандиты: первое – непомерными налогами и чиновничьими поборами, вторые – рэкетом, который мало отличался от чиновничьих поборов. Непокорных убивали. Но ради справедливости нужно сказать, что порой братки и члены всевозможных ОПГ были больше патриотами России и державниками, чем тогдашняя кремлевская власть. Не все были ангелами, и среди тех, кто на первых порах помогал Аксаковскому фонду: Сашу Иванову убили в собственном кабинете, другого предпринимателя судили шесть раз, каждый раз суд признавал его невиновным, а его арестовывали снова и снова, пока не повесили в сизо. Третьего, собравшегося мне помогать, моего бывшего дипломника в бытность моей работы в газете, но бросившего журналистику, как он говорил, по причине принадлежности ее к первой древней профессии, окончившего военно-морское училище и закончившего службу в чине контр-адмирала, решившего на пенсии заняться нефтяным бизнесом, расстреляли из автомата Калашникова в подъезде собственного дома в Москве. Через много лет станет известно: бывшего военного моряка застрелил бывший военный моряк-подводник Пуманэ, ставший знаменитым киллером.

Во время одного из Аксаковских праздников, на чаепитие в Мемориальном доме-музее С.Т. Аксакова в Уфе, узнав, что на нем будет присутствовать Валентин Григорьевич Распутин, напросился один из крутых предпринимателей первой волны.

– Можно я подъеду? – Обычно недоступный и неприступный, неожиданно позвонил он мне. – Можете меня не представлять, я просто посижу в уголке и послушаю, на телеэкране теперь его не увидишь, по радио не услышишь. И газеты его больше не печатают.

В тот день Валентин Григорьевич под впечатлением поездки в Аксаковский историко-культурный центр «Надеждино», после службы в Димитриевском храме с горечью рассказал, как пытается построить на своей родине, в районном центре, куда пришлось переехать после гибели Аталанки, церковь. Но дальше фундамента дело не пошло, в селе народ обнищал, ходить по богатым с протянутой рукой не в его правилах. Тем не менее, к одному сунулся, ко второму – отказали. Когда вечер закончился, предприниматель спросил его:

– Когда Вы уезжаете?

– Сегодня, часа через два.

– Сегодня поздно, банки уже закрыты, передам через Чванова.

Валентин Григорьевич, не поняв сказанного, недоуменно пожал плечами.

Через день я позвонил ему:

– Поезд «Москва – Владивосток», вагон седьмой, проводник Сергей. В Иркутск приходит ночью. Возьми паспорт, в темноте он может тебя не узнать. Один не встречай. Возьми сына Сергея и еще какого-нибудь крепкого парня. Там будет посылка.

– А что за посылка?

Я не мог по телефону сказать, что там будет крупная пачка долларов, потому сказал первое, что пришло в голову:

– Мои книги.

– А что, ты не мог отдать мне их в Уфе? – В голосе Валентина Григорьевича было некоторое раздражение. – И что, они такие тяжелые, что надо несколько мужиков?

Когда Валентин Григорьевич через несколько дней растерянно позвонил, что получил посылку, я ему объяснил:

– Это тебе на храм. Ты, наверное, думаешь, что этот человек завалил Аксаковский фонд деньгами. Он не дал в фонд ни копейки, он пришел в музей, чтобы увидеть и услышать тебя. Он дал деньги именно тебе, Распутину! Ему не надо никаких отчетов. У него единственная просьба, чтобы ты нашел надежного мужика-строителя, который не пустил бы их по ветру или по карманам.

Позже Валентин Григорьевич рассказал мне, что на каком-то приеме у губернатора тот спросил, как обстоят дела с церковью. Он ответил. «Плохо. В селе народ нищий, а ходить по богатым с шапкой… А вот поехал в Башкирию на Аксаковский праздник, никого не просил, вдруг мне дали, что хватило сруб поставить да кое-что из стройматериала приобрести». Губернатор пригласил предпринимателей, пристыдил, так удалось достроить храм. А потом я позвонил в Каменск-Уральский члену Попечительского совета Аксаковского фонда Николаю Геннадьевичу Пяткову, колокола которого по всей России и в православных храмах по всему земному шару, который отливал колокола для Свято-Никольского храма в самом древнем русском селе на территории нынешней Башкирии в селе Николо-Березовка на Каме и для Димитриевского храма в аксаковском Надеждине: «Отлей, пожалуйста, без очереди…» «И с большой скидкой», – за меня добавил Николай Геннадьевич. Так на родине Валентина Григорьевича заговорили колокола, родственные аксаковским.

В один из моих приездов в Иркутск – мы тогда с В.М. Клыковым искали в городе место для памятника расстрелянному там А.В. Колчаку; против памятника в общей ненависти объединились коммунисты и либералы, и городская дума проголосовала: не давать землю под памятник, к нам в гостиницу неожиданно пришел предприниматель, у которого была выкупленная земля на Ушаковском рынке, недалеко от места, где Колчака расстреляли, и предложил там поставить памятник, раз другого места в городе не оказалось. В конце концов памятник встал около Знаменского монастыря, в котором Валентин Григорьевич будет похоронен. Валентин Григорьевич повез меня тогда в его Усть-Уду, которая в какой-то степени заменила ему затопленную Аталанку, как оказалось, для инспекторской проверки, как были израсходованы деньги. Он пытался мне вручить нечто вроде финансового отчета, разные там счета и накладные, я решительно отказался и предложил в качестве отчета сфотографироваться на память на фоне свежего сруба.

Последнее время я редко бываю в Москве. Минувшей осенью, будучи в Москве пролетом в Пятигорск на Международный литературный форум «Золотой витязь», я планировал навестить Валентина Григорьевича, в его телефонных звонках было все больше и больше печали. Но в Союзе писателей мне сказали, что он где-то в подмосковном санатории, и я не стал звонить ему на домашний телефон, хотя и было чувство, что нужно было это сделать. Вернулся в Уфу, не заезжая в Москву: лишь переезд из аэропорта в аэропорт. И вдруг его звонок: «Я узнал, что ты на днях был в Москве. Я знаю, тебе сказали, что меня не было в городе. А я как раз на день приезжал. Жалко, встретимся ли еще…»

Я пытался его успокоить: в следующий раз обязательно заеду. По зиме специально приеду.

Следующего раза не получилось…

А в Аксаковском историко-культурном центре с символическим названием Надеждино, на родине великого печальника славянства и Земли Русской Ивана Сергеевича Аксакова, около стены храма во имя Димитрия Солунского, покровителя всех славян и русского воинства, в котором в Димитриевскую поминальную субботу служба по всем убиенным за Родину, «за други своя», растут рядом два дерева, посаженных Вячеславом Михайловичем Клыковым и Валентином Григорьевичем Распутиным.

Письма В.Г. Распутина М.А. Чванову

19.08.2002

Иркутск.

Дорогой Миша!

Решаюсь я все-таки поднатянуть свои жилы и приехать в Уфу. Что делать! – дав слово, держись! Но это может произойти лишь в том случае, если вы оплатите мне дорогу из Иркутска и обратно, просить у нашей администрации я уже не могу, потому что поездка в Москву в начале сентября все равно состоится и устраивает ее она, администрация. В Москве я буду даже в конце августа, числа 29-го, а числа 10-го сентября возвращаюсь в Иркутск. Выходит, что ненадолго.

Хорошо если бы ты мне позвонил в Москву в последние августовские или первые сентябрьские дни (затем могу улететь в Тобольск), разъяснил следующее:

а) когда выезд из Москвы в Уфу и поездом или самолетом? 26-го или днем раньше?

б) на сколько? Вполне может быть, что я буду возвращаться несколько раньше. Но это в зависимости от того, как долго останется основная группа.

в) будут ли поездки внутри вашей республики?

г) будет ли Савиных? Конечно, мне очень хотелось бы заарканить его затем в Иркутск. Я, не удержавшись, уже обещал его у нас. Как и тебя. Как и В. Ильяшевича, который, кажется, тоже мобилизован тобой. Эх, узок круг наш, узок!

Остальные вопросы, которые непременно появятся, я задам уже при разговоре, но предварительный разговор обязательно нужен.

Извини, что огорчил тебя предварительным отказом, но лучше проверить надежность крючка заранее, чем срываться с него в последний момент.

Обнимаю тебя,

В. Распутин

04.01.04

Москва.

Дорогой Миша!

Хоть и с опозданием – с Рождеством Христовым тебя и с новым годом! И пусть ангел-хранитель не оставляет тебя, как он не оставлял до сих пор!

До Николая Пяткова я дозвонился, и о заказе мы с ним договорились, теперь буду добывать деньги. Но пока отправляюсь завтра в больницу по накатанной дорожке в Обнинск, где лечились Валерий Николаевич и Игорь Ляпин. А теперь и мне приспело: здесь болит, там болит, то ли «пугают», то ли берутся всерьез. На чужих ветрах сибиряки слабнут, я это давно замечаю.

Больше недели, прихватив и новогоднюю ночь, промаялся в гриппе; хоть завтра и еду, а не знаю, возьмут ли с моими «признаками».

25 декабря должна была состояться в «Н[ашем] С[овременнике]» редколлегия, но не состоялась. И узнать, что с твоей рукописью не удалось. За десять дней до новогодья никого в редакциях, и спустя две недели – никого. Глушь, безлюдье, тишь и гладь. В союзе жизнь начнется в феврале: кажется, 2-го пленум, а затем два дня ВРНС, тогда, надеюсь, и увидимся.

Президент ваш остался – хорошо. В Думе перемены тоже неплохие. А надежу не прибывает. А годочков уже под 70. Одно утешение: как всякая перелетная птичка, начинаю я уже принюхиваться к восточному ветру, когда потянет весной.

Спасибо, что добыл ты мне координаты М. Пяткова. Перед Сибирью, может быть, удастся съездить к нему. Дал бы Господь здоровьишка, а так-то чего…

Обнимаю тебя,

В. Распутин

22.08.06

Иркутск.

Дорогой Миша!

С большим опозданием поздравляю тебя с Большой литературной премией. Премия «Большая», но и соискателей становится все больше. Я рад за тебя, правда, при вручении я не обнаружил тебя на фотографии (или уж вижу до того плохо, что своих не узнаю), и все-таки не было – или уезжал куда, или болел.

О нашем несчастье ты знаешь. Вот и сорок дней прошло, а боль и пустота нисколько не меньше. Вот теперь я определенно взял направление на «выход». Едва ли смогу писать; понадобилось сделать одно небольшое предисловие – сидел-сидел и не смог. Подвел Володю Толстого: пообещал статью, но из камня выдавливались только слезы. От всякого общения бегу; чтобы не быть на «Сиянии России», согласился с театром (везут «Матёру») поехать в Монголию. Ко мне, видимо, и подступаться тяжело: один рядом с не перестающей плакать женой. Желание одно: исчезнуть, так сказать на собственных ногах, забиться в такой угол, чтобы нельзя было выковырнуть.

Я всматривался в тебя после кончины жены: мужественная жизнь смолоду наделила тебя мужеством на всю жизнь. И ты не выронил пера из рук. А я вот этого – выронить – боюсь больше всего. Ну да ладно, будем как-нибудь жить. В сентябре нам со Светочкой придется, вероятно, на неделю приехать в Москву, чтобы выполнить кое-какие необходимые формальности, а затем опять в Иркутск до ноября-декабря, не обойди, пожалуйста, Миша, когда будешь в Москве.

До чего тяжелый год: С. Климов, С. Викулов, И. Стрелкова! И многие, многие другие. Накануне Сережа Лыкошин…

Еще раз поздравляю, Миша, с премией. Это вовремя. Едва ли ошибаюсь: писат. нашему союзу осталось жить лет десять. А вот твое аксаковское дело, верю, надолго.

Обнимаю тебя,

В. Распутин.

13.01.07

Дорогой Миша!

Пишу в канун старого нового года, поэтому еще не поздно поздравлять тебя с русским новолетием и пожелать тебе сил и терпения.

Я ведь тоже теперь живу по инерции, надо – и поднимаешься, садишься за стол или идешь куда-то, а по дороге и понять не можешь, куда и зачем идешь. Все писательство (помнится, в сентябрьском письме ты говорил о том же) – некрологи, воспоминания об ушедших (С. Лыкошин, Ю. Адрианов и др.), предисловия к чужим книгам, но и это все с трудом. Началось это еще до гибели Марии, а после уже усугубилось. Прошло полгода, и мало кто верит, что за это время нельзя восстановить силы, приступают бесцеремонно: ты должен!.. Должен не должен, а не могу, и вернется ли это чувство долга, не знаю.

Удивился я и еще одному совпадению с твоим то ли настроением, то ли ощущением: мы больше хотим веровать, чем веруем на самом деле. Во мне это точно есть. Пытаешься погрузиться – и не получается, чувствуешь себя рядом с батюшками и верующими серьезно обманщиком. Я с владыкой нашим говорил об этом, он успокаивает: «Да вы верующий больше, чем верующие по всем буквам веры», но я-то знаю, что это не так и что своей откровенностью я ставлю добрейшего нашего владыку в неловкое положение.

В Москве мы с 1 декабря, и по сию пору я старался в свет не выходить. Теперь уже придется: через три дня 80-летие Е.И. Ташкова, режиссера, снимавшего «Уроки французского», через неделю не то 70, не то 75 Михаилу Ножкину. А там колесо по московской брусчатке загремит все учащенней и быстрее. О своем юбилее стараюсь не думать, но в большой зал все равно не пойду и события из этого делать не стану. Ничего по доброй своей воле – разве что как Стеньку Разина в путах и кандалах повезут на лобное место.

Надеюсь на скорую встречу, Миша. Хоть чаю попьем, если уж для водки не годимся.

А на «шевроле», подаренном президентом, мы еще прокатимся по вашим просторам. Если летом, как расплата за несостоявшуюся зиму, не выпадут снега.

Обнимаю братски,

В. Распутин

24.10.07

Иркутск.

Дорогой Миша!

Спасибо за письмо – и так обидно, что не пришлось тебе побывать у нас. А хуже всего, что и последние деньги вытряс на бандитскую авиацию. Остался ли билет из Уфы? – ведь его можно возместить. Если остался, вышли ты его мне, пожалуйста, без комплексов, и пока я здесь, мы хоть его выведем на суд праведный.

Летал нынче в начале сентября в Москву. На трап пришлось подниматься, потому что потребовалось (сроки выходили) подтверждение, что льготы свои «геройские» я по-прежнему готов получать в рублях. Почему каждый год надо подтверждать и половину этих льгот выбрасывать на прибытие к месту подтверждения? Вся процедура заняла вместе с метро полтора часа, а прогулка по воздуху туда – сюда 15 тысяч. Летали к тому же вместе со Светланой, но это уж был ее каприз, с которым я не стал спорить. В себя она еще не пришла, приходится считаться и с этим.

За жизнь свою я летал много, даже очень много. Не боюсь летать и теперь. Но стало противно, до того противно. Что готов был стонать от какого-то неприятного сжатия внутри. И народ, показалось мне, летает теперь притаенный, невеселый, но это, возможно, признаки времени, существующие и на земле тоже.

В Москву отправимся, вероятнее всего, в середине ноября. И до начала апреля там, не проходи мимо.

«Сияние», на которое ты не попал, прошло у нас неплохо, вовсю гарцевал Савва, но чувствуется: выдыхается наше «Сияние» (в 19-й раз), нет уже ни задора, ни уверенности, что наработал он в этот раз столько-то и столько-то. Стареет, видимо, все, что набирает годы. Устает. 20-е «Сияние» мы, конечно, проведем и постараемся собрать лучший народ, а уж там… как Господь позволит. Я уже два года выполняю всего лишь подсобную роль, а затем и это не смогу.

Вот уже два года работать не могу совершенно. Пробовал предисловия, сижу по две недели над двумя-тремя страничками и результат дохлый. Настаиваю, все верится, что вернется хоть половина слова – нет, или пусто или через пень-колоду. Придется доживать в молчании, я с этим уже смирился. А что еще оставалось?

Аброщенко кланяюсь. Есть люди и в наше время. Это и поддерживает дух. Вот они-то и выведут нас. Верю, что выведут. Ведь каждый такой Аброщенко за тысячу (больше!) стоит – и выстоят. Только, вероятно, уже без нас. Нет, ты-то застанешь и будешь свидетелем и как-нибудь и мне об этом сообщишь.

У нас первая зима. Сижу на даче, как в норе, а вокруг белым-бело и тихо. И верится, что все в свете и человеке выстоит все-таки на своих собственных основаниях, и нам, глядишь, поможет.

Обнимаю тебя,

В. Распутин.

30.06.08

Москва.

Дорогой Миша!

Давно мы не перекликались с тобой, давно ты, по-видимому, не был в Москве, и никакие слухи о тебе не доносятся. Правда, и я на Комсомольском бываю редко, по летнему времени там никого и не застанешь. А я нынче застрял в Москве, и когда вырвусь – не ведано. Заболела Светлана, сделали операцию, и теперь на все лето с небольшими перерывами химиотерапия. Дай Бог, чтобы в августе хотя бы дней на десять вырваться.

Не работаю и, наверное, уже не смогу. Дежурные фитюльки приходится делать, но и в них уже не моя рука. Говорю об этом не жалуясь, да и воспринимаю свое новое положение спокойно. Богатыри – не мы, «не я» – надо говорить, а богатырские подвижники у нас есть.

Хотел бы послать В.В. Аброщенко свою «Сибирь» (привезли из Иркутска десяток экземпляров, а до того не было), но опасаюсь, что по летнему ненадежному времени вдруг некому будет получить, и завернут обратно. Вспоминаю его часто. Вообще Уфу вспоминаю часто. Она до сих пор щедра ко мне. На днях в Госуд. (Ленинской) библиотеке Савва Ямщиков устраивал презентацию своей книги. Я был среди зрителей. И вдруг подсаживается ко мне женщина и протягивает баночку башкирского меда. Я: да не надо, да что вы! А она пристыдила меня, вручила и отошла, я потом и не нашел ее. Пришлось и самому себя пристыдить, но мед был таким душистым – запашистым, что и стыд мой в нем растворился.

В августе Валерию Николаевичу [Ганичеву] 75, а до конца года (может быть, с заездом в новый год) надо будет проводить съезд. 75 – это, конечно, много, но и замены, кажется, нет. Худо-бедно, но он сохранил союз, а что дальше может быть – Бог весть.

Доброго тебе лета, Миша, доброго настроения, работы и, конечно, отдыха.

Обнимаю,

В. Распутин

26.07.08

Москва.

Дорогой Миша!

Спасибо за скорый отзыв. Ты, слава Богу, продолжаешь жить полнокровной приключенческой жизнью, как в молодости, если на тебя бросают взгляды не только женщины, но и профессиональные воры (история в Болгарии). А я закис по всем статьям. Остаться на лето в Москве, хватать воздух, как рыба, выброшенная на песок, – я подозревал, конечно, что это испытание, но не такое же, в котором оказался… Надеюсь хоть на недельку в начале августа слетать в Иркутск и набрать там во все жабры родного дыхания, но еще нет полной уверенности, что получится.

На Аксаковский праздник едва ли приеду. Химиотерапия у Светланы займет еще и август, и сентябрь. Но это не единственная причина, показывать меня народу уже нельзя, в этом качестве сдох окончательно. Более полугода пытался хоть немножко вернуть свою память под руководством академика из Сеченовской мед. академии, выбросил на лекарства уйму денег, но лучше не стало, стало еще хуже. Собираюсь бросить: живут же глухие, немые, а чем я хуже? В России сейчас только глухим и немым да жить… По этой же причине и писать не могу. Сижу днями над одностраничным текстом – и бестолку.

Кандидатура Стаса Куняева на Аксаковскую нынешнюю премию мне кажется очень достойной. Несмотря на ваши разногласия с журналом. Не торопись ты, Миша, выходить и из редколлегии. Приедет Стас, поговорите, и тогда будет ясно, что делать.

А твою работу о Нансене, конечно, надо печатать. Не со всем я в ней согласился, но статья нужна, очень нужна. Слова Казинцева: «Ну, был хороший человек, ну и что? » – всерьез принимать нельзя. Ни хороший человек, ни плохой по справедливости не должны быть забыты. А уж о такой могучей фигуре, как Нансен, и говорить нечего. И пусть не в каждом городе ему надо ставить памятники, как ты, разгорячась, предлагаешь, но и единственный московский памятник, о котором даже я не слышал, это пшик, не более того.

В чем мои претензии, очень осторожные, на которых я не могу настаивать. Прежде всего, в твоей горячности: о Нансене надо говорить спокойно, тогда и убедительно будет. А сцена, к примеру, с Калининым, который при встрече с Нансеном пил пустой чай, а когда тот ушел, отправился откушать в спецбуфет и т. д. И на абзац с правителями-недоумками… я говорю не о том, что это несправедливо, а о не подходящем к этой статье тоне, иногда у тебя прорывающемся. Нансен, конечно, тоже многим в России возмущался, но сдерживал себя в интересах дела. Бери и ты пример со своего великого героя. Прости за нравоучения, не удержался.

Повторю: статья эта очень и очень нужна. Ради справедливости, как российской, так и мировой. Если же не «НС» – есть ведь еще и ганичевский «Роман-журнал», есть областные журналы, в том числе «Сибирь».

В.Н. Ганичеву 3 августа 75, ты очень и очень прав, говоря о его значении в наше время. Я согласился, несмотря на свою инвалидность, написать о нем статью в газету («Сов. Россия»). И, кажется, запорол… дал посмотреть В.Н., а он, бедный, не знает, как отозваться.

О-хо-хо! Старость – не радость, все грехи наружу. Но я научился относиться к этому спокойно. Однако же, обидно, что не понимают, считают, что я сознательно, в каких-то своих расчетах, ухожу с поля боя. Ну, ничего, и это пройдет и быльем зарастет.

Обнимаю тебя, Миша. И прости, если ненароком обидел.

В. Аброщенко книгу собираюсь отправить.

К сему

В. Распутин

23.11.08

Дорогой Миша!

На последнее да и давнее уже письмо твое я ответил, да ведь не до конца, а потом и пропал. А ведь следовало подсказать, чтобы статью свою о Нансене, если она еще не устроена, ты отправь в Иркутск Васе Козлову. Никакой памяти у меня не стало. И это уже не оговорка. Рак у жены, операция и до сих пор химиотерапия. Я дважды терял сознание и вместе с тем терял память. Сейчас вот уже месяц в больнице, пытаются вернуть или вернее закрепить остатки, но получается плохо. Писать теперь уже окончательно не смогу. Да и говорю кое-как. В сторону отступить дело нехитрое, так я и делаю, лишь бы не повторялись удары.

Говорю об этом не для того, чтобы пожалели: но вот странность: именно в эту-то пору, когда в голове стало просторно и пусто, я и вспомнил о Нансене, о том, что работа-то твоя, должно быть, до сих пор отдыхает. Сослаться можно на меня, когда будешь писать Козлову. <…>

Впереди вроде писательские сборы – может быть, и встретимся. Дошла ли до Аброщенко «Сибирь»?

Обнимаю тебя,

В. Распутин

Текстовки к фото:

В.Г. Распутин и М.А. Чванов на Байкале.

В Аксаковском историко-культурном центре «Надеждино» рядом с деревом, посаженным около храма во имя Дм. Солунского В.М. Клыковым, дерево, посаженное В.Г. Распутиным

Село Усть-Уда Иркутской области, на родине В.Г. Распутина. Начало строительства церкви. Приезд М.А. Чванова с «инспекторской проверкой».


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


PA195822.JPG
18 октября в Художественном музее им. М.В. Нестерова состоялась торжественная презентация альбома-каталога "Арт Уфа - 2015", созданный на грант главы Республики Башкортостан Рустема Хамитова. Автор-составитель каталога , искусствовед, заместитель директора БГХМ им. М.В. Нестерова по науке Светлана Игнатенко. Редакция журнала "Бельские просторы", чьи статьи были использованы при работе надо каталогом, была тоже награждена этой уникальной книгой.


Редакция журнала "Бельские просторы" встретилась в уютном здании ДДЮТ города Туймазы с учителями и библиотекарями района.
в Туймазах групповая.jpg
Салават Вахитов покоряет публику:
PA135875.JPG
Сергей Бекасов перехватывает инициативу:
PA135934.JPG
Ответное слово:
PA135872.JPG
И, конечно, автографы:
PA135947.JPG
Ну танцы, танцы, танцы...
PA135861.JPG
PA135842.JPG
PA135826.JPG
 

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.