Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Уважаемые читатели и авторы!

Сайт bp01.ru заканчивает свою работу, с января 2018 года журнал "Бельские просторы" переходит на сайт http://bp.rbsmi.ru Декабрьский номер (№12.2017) залит уже на нем. Вся информация на старом сайте останется доступной до того момента, пока сайт bp01.ru поддерживает хостер.

Главный редактор Юрий Горюхин



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Парад-алле.jpg
Колыбель для мельничного жернова. 1997
Колыбель для мельничного жернова. 1997 А. М. Мазитов
В. Николаев
В. Николаев Ирина Исупова
Владислав Меос. Ещё можно попариться. Баня Лаптева за кинотеатром «Родина». Нач. 1970-х
Владислав Меос. Ещё можно попариться. Баня Лаптева за кинотеатром «Родина». Нач. 1970-х

Публикации
Игорь Викторович Савельев родился в Уфе в 1983 году, окончил Башкирский государственный университет, работает журналистом (обозреватель РБК в Уфе). Автор книг прозы «Терешкова летит на Марс» (2012, второе издание 2015), «ZЕВС» (2015), «Вверх на малиновом козле» (2015), «Без тормозов» (2016), выпущенных издательством «Эксмо» (Москва) в серии «Проза отчаянного поколения. Игорь Савельев», а также четырех книг, изданных в переводах на французский и английский языки. Лауреат Государственной республиканской молодежной премии им. Ш. Бабича (2013). Член союза писателей Башкортостана и редколлегии журнала «Бельские просторы».

Zевс. Отрывок из романа

№ 9 (202) Сентябрь, 2015 г.  

ZЕВС

Отрывки из романа

 

«Интеллектуальный центр» МГУ был хорош только тем, что от него открывался вполне парадный вид на главную университетскую высотку, будто подбирающую пышные юбки; впрочем, ракурс настолько засмотренный, что «живьём» глядеть в ту сторону даже незачем. Сам же «центр» являлся, кажется, новоделом, но без всякого проблеска новизны – приземистый мавзолей, завёрнутый в толстые-претолстые слои белого мрамора; восточная сладость рашидовского пошиба. Это смотрелось тем более странно, что на этой стороне Воробьёвых гор его окружали безликие долговязые «свечки», а вокруг них – ветреные пустыри, заборы строек. Болотце рукотворное на выезде со стройки (новое поветрие в Москве – строго-настрого велено мыть колеса техники, для чего разводились эти глинистые кисели). У гранитных кубов и шаров, которые не покатятся с фундамента даже в случае Апокалипсиса, кучковался народ, больше не в костюмах, а просто в белых рубашках. Длинные волосы, лежащие массивно-блестяще, как в рекламе: как сытый питон на плече. Стильные очкарики, которые знают, что они стильные, – эпоха школьных комплексов и унижений пройдена и забыта (и проклинаема в комплекте с «лихими девяностыми» в унисон пропаганде), – а может, её и не было никогда. Крамник-style. Видел Кирилл и знакомые лица. Он неожиданно талантливо запарковался в узенький проём меж двух хищнорылых белых «седанов», которые не без труда можно было различить лишь едва уловимой разницей в фарах, да логотипами. Можно подумать, что чертежи спускает в разные страны и заводы единая небесная инстанция.

Щёлкнул замками. Неторопливо. Наискосок взбирался по ступеням, вытянутым, как струны. Ленивые подобия рукопожатий. Скорее – шлепки ладонь в ладонь.

– Ну как тут?

– Ничего. Геновского не видать.

– А то Интерпол уже устроил засаду в гардеробе, – вклинился в разговор незнакомый парень, тянувший тонкую сигаретку. Типа пошутил. Молодец, да.

– Твоя?

– А-ха, – ответил Кирилл как можно небрежнее, как можно менее оборачиваясь на автостоянку.

Как церемонно говорили киношные немцы в советском кино, «важно понять всю сложность его положения». Олигарха Геновского. Евгений Геновский, благодаря нехитрой игре имени-фамилии известный в определённых кругах просто как Ген, был владельцем не только металлургического гиганта, но и фонда поддержки молодых учёных. Фонд работал довольно давно. Ещё на старших курсах Казанского авиационного Кирилл раз оказался в его стипендиатах, но вообще со студентами всё было несерьёзно: любой отличник мог подписать любую бумажку на кафедре, досочинять за научника про «значимость» своих работ, сдать, получить штуку к основной стипендии и вяло подняться на сцену, принять вялое пожатие ректора. Премии фонда – для действующих учёных – уже котировались. «Туполев» подавал документы Кирилла дважды или трижды. И вот случилось. Случилось надеть костюм.

Интригу создавало то, что буквально три-четыре дня назад с Геновским разразился туманный скандал. Никто не мог ничего понять: начались невнятные статьи в «Коммерсанте», последовал побег в Лондон, его бодро отрицала пресс-служба металлургов. Впрочем, голос пресс-службы звучал всё тише; замораживались счета. Власть вообще всё больше и больше напоминала раздражённое животное, которое само не знает, кому внезапно залепит лапой – капризно, бешено вращая хвостом. Оркестр, между тем, играл, как на «Титанике» (квартет худосочных скрипачек, одетых как монахини, усадили в фойе), show must go on, премия по итогам прошедшего года – вручалась. Необычность происходящего выдавало только обилие телекамер в фойе и у фасада здания. Никогда прежде скромное научное событие не привлекало такого внимания прессы. Лицо Кирилла подсветили искусственным солнцем, потому что они с ребятами стояли в тени. Подсъёмочка, подсъёмочка.

– Мама не знает, что я курю, – рассмеялся незнакомый парень, отбрасывая тонкую сигаретку. Типа пошутил. Молодец, да.

Происходящее в их скромненькой толпе не то что обсуждали. Так, изредка звучало фамильярное «Ген», развязные предположения, кому это он перешёл дорогу, а большей частью – успеют ли выплатить положенное. Деньги перечислялись обычно позже, через научные учреждения, через два-три месяца. Ожидание вызывало досаду, но легкую.

Кирилл не позволял себе особо тревожиться из-за этих денег (хотя на них рассчитывал, и Яне пообещал), а просто подумал, что металлургический холдинг теперь умрёт. Однажды, когда он ехал в Казань к родителям, вдруг подумал про железную дорогу как про такое... кладбище погибших кораблей. Его тогда долго-долго держали на какой-то станции среди цистерн, на которых – где поновее, где похуже из-за потёков нефти – было отчеканено, как на монетах: ЮКОС, ЮКОС, ЮКОС. Четыре буквы, искоренённые везде, остались в тысячах копий, на чужих уже цистернах, прошедших долгий путь лизингов и субаренд, и никому не было дела до их перекраски. Как и несколько других брендов эпохи палеолита, о которых Кирилл в новейшем времени ничего не слышал...

Пригласили в зал.

На сотрудницу фонда, шагнувшую под софиты вместо Геновского («Евгений Александрович не смог прийти и передаёт вам искренние поздравления и привет», – и побежали понимающие кривые усмешки по залу), было больно смотреть. Высокая, большерукая, как будто не знающая, куда себя деть, в кремовом брючном костюме – такая бета-копия леди Ди, она говорила тихо, путано, словно шла по минному полю – об этом нельзя, об этом не надо. Телекамеры, гроздьями висящие в проходах, затаились, ожидая прокола – чтобы вечерние новости были погорячее.

Между тем, трудно было соблюсти элементарные приличия.

– Уважаемый господин министр образования и науки Российской Федерации планировал участвовать в этом торжественном событии, однако срочная командировка... Чуть позже я зачитаю приветственный адрес...

– Ректор Московского университета, который все эти годы гостеприимно нас принимает, передавал вам искренние поздравления... Возможно, он ещё успеет нас посетить после срочного заседания учёного совета...

– Ну да, ну да, – влажно шептал Кириллу Циглинцев. – Заметь, про приветствия президента даже не заикается, а раньше...

Господи, какая чепуха, если вдуматься. Бесконечные вариации на тему «смерть чиновника» (это надоело даже телевизионщикам, которые принялись сворачиваться, без особого пиетета – громко схлопывать свои треножники: сенсаций не дождутся). Вспомнилось горделивое признание коллеги, который как-то вернулся после каскада конференций, сидел в отделе, попивал слабенький чаёк, делился сплетнями о пьянках, и внезапно серьёзно, чуть не с гражданственной слезой, ввернул: «Сижу в зале в Жуковском – нам зачитывают приветствие президента, через день в Питере – снова его приветствие мне как делегату...» Ну да. Плывут пароходы – салют Мальчишу...

Циглинцев напомнил, насколько он болтлив, лез с какими-то совершенно лишними новостями, всё это интимным шёпотом с нотой сигарет и перегоревшего дезодоранта. Они с Кириллом пересекались нечасто, и Кирилл всякий раз счастливо забывал о принципе «с занудой рядом не садись». Он хотел бы сейчас тишины. Глубокое плюшевое кресло внезапно расслабляло (МГУ откровенно жировал, от мраморного дворца буквально за версту несло эпикурейством). Кирилла то ли клонило в сон, то ли он начинал дрейфовать в размышлениях о Яне... Сейчас они уже не вскакивали оба, как подорванные, в бесчеловечные семь утра, вечно голодные, с вечной нехваткой времени на завтрак... Сейчас Яна долго и жарко спала, а потом, когда он всё-таки начинал носиться  по дому (где синяя папка?.. где мои ключи?..) – стояла у зеркала и шутила, как уродует её беременность. Впрочем, она и сама знала, что несёт кокетливую чушь.

Но, между тем, «крайний» нашёлся! В голосе «леди Ди» зазвучали прямо-таки истерические нотки. На сцену вытащили какого-то замминистра – с неаккуратной седой гривой (такие мужики, кто попроще, любят натягивать на неё толстенные кожаные кепки, ходить по малым рынкам), в разве что не оливковом костюме с широким голубым галстуком, – он смотрелся чуть экзотично... а впрочем, третий или четвёртый классный чин. «Классный чин» испытал явственный ужас, и от него «выпал» в защитную реакцию – Брежнев-style. Дикция, оговорки, косноязычие и общее слабоумие: чиновник в этой щекотливой ситуации мог спастись только так. Но в старика играл талантливо. Зал покатывался.

– Нам тут говорят, что Россия не возрождается... То есть недостаточно быстро возрождается... Встаёт с колен, как учит нас глава нашего правительства... Нет, это всё враньё, я вам прямо скажу – провокация... Ну в смысле, не то, что встаёт – враньё, а то, что не встаёт... Я вам так скажу – очень даже встаёт. (Конвульсии в первых рядах.) Кто говорит? Известно, кто... На Западе есть деструктивно настроенные силы... Знаете, вот эти гранты... Вы с ними построже, сами к себе построже относитесь, когда получаете из их рук... Нет, я не про вот эти гранты... Точнее, у нас ведь сегодня премии, а не гранты, да...

Циглинцев, смешливый, как все болтливые люди, регулярно сползал под кресло и даже, кажется, слегка повизгивал. Оратора пародировали в голос, в зале стоял шум, но заместителю министра, кажется, того и надо было. Он переврал все фамилии, даже самые обыкновенные русские. «Леди Ди» топталась в сторонке с переносным микрофоном, раза два пыталась вклиниться в эту речь, и всё же нашла момент, чтобы подловить – как раз когда «не про вот эти гранты».

– Да! – вдруг гаркнула она в микрофон, так, что замминистра даже качнулся. – Вы совершенно верно это отметили! Наши премии отличаются от грантов и стипендий, вручаемых российским учёным различными западными фондами – вспомните хотя бы, какую сомнительную деятельность развёл фонд Сороса... Мы – российский фонд, мы патриоты нашей науки! Евгений Александрович Геновский всегда подчёркивает, что наша деятельность, прежде всего...

На лице чиновника отразился ужас. Казалось, единственный путь к спасению для него – сыграть в Брежнева до конца и умереть прямо здесь, на сцене. Казалось, он так и сделает, и даже начал слегка заваливаться... но острый ум нашёл выход после секундной заминки, и мечте каждого актёра – уйти из жизни прямо перед публикой, – осуществиться не пришлось, по крайней мере, в этот раз.

– Да!!! – крикнул он ещё громче. – Вот вы, я забыл, какое у вас отчество, вот вы очень правильно сейчас сказали... Прямо душа поёт... Когда видишь столько молодых... лиц... Западные фонды! Посмотрите! Британский совет. Мы разоблачили его деятельность... Эта организация сейчас запрещена в России... Мы вовремя пресекли... Что они могут дать? Нет, ну, конечно, они могут дать... Фунты-стерлинги! Гвинеи их эти! («Гинеи!» – захлёбываясь от восторга, прокричал зал.) Но что взамен? Мы-то знаем, как делается... Как это у них делается... Это всё...

«Леди Ди» поскучнела. Оценив бросок противника (громить Британский совет, тогда как шеф укрылся в Лондоне), она поняла, что битва проиграна.

Дальше стало совсем неинтересно. Когда вручались дипломы, пожимались руки, чиновник, кажется, вообще уснул в сторонке. «Старик Державин» что-то заметил, лишь когда пригласили старого знакомого Кирилла: они учились вместе в аспирантуре.

– А вот это вот очень важно для нас поддержать... Этих ребят. Они готовят очень важный проект, государственный... «Суперджет», ближнемагистральный самолет нового поколения, это будет прорыв...

Вот тут уже Кирилл не мог молчать.

– Ага. Прорыв, – нарочно громко, как контуженный, сказал он Циглинцеву. – Сколько бабла уйдет через этот «прорыв»... У них же ни наработок, ни технологий, ничего...

– Узнаю патриотизм истинного туполевца! – посмеялся сосед.

– Патриотизм... Нет, ну молодцы, что я могу сказать. Всех развели, всем уши промыли с этим «Суперджетом», которого ещё и на бумаге толком нет... У нас готовая 334-ка, не то что в металле, она испытания прошла, сертификат получила! – нет, у нас деньги отобрать, этим – под эти бумажки – дать. Нет, я не спорю, наши сами виноваты. Если они не умеют в Кремль без мыла влезть, то на кого ругаться-то...

– Хочешь, поставим ему подножку? – весело предложил Циглинцев. Конкурент шагал мимо них к сцене.

– Ладно, пусть живёт...

После церемонии молодые учёные, как их назвали сегодня не раз и не два, выпали обратно к гранитным кубам и шарам, смеялись, дымили, но Кирилл толкался в их рядах недолго. Можно было съездить в ресторан, авиаторы позвали, но, во-первых, машина (уже не выпьешь), а во-вторых... В последнее время хотелось больше времени проводить дома. С Яной. За какой-нибудь чашкой травяного чаю. «Старею». Вот и лёгкие тучки потянулись откуда-то со стороны материковой Москвы.

Он поедет домой, потому что на работе сегодня не ждут, букет вручит Яне, диплом отвезёт потом в Казань – пусть родителям будет приятно (они и всё старое его, КВНовское, всё так же держат на стенах, всю ту почётную макулатуру). Им льстило, что сын всюду первый... Ну а сам останется гол как сокол. Какое-то странное удовлетворение. А если фонд не заплатит – тем более.

Кто чего боится, то с тем и случится. Он сдавал назад осторожненько, моля бога, потому что так и не овладел животным чутьём габаритов машины; визг тормозов, бешеный удар по клаксону. С проявившимся на полуслове матом: из «бэхи» выскочил парень, тот самый, который был с тонкой сигареткой.

– Ну куда, мля, куда?! Куда ты полез на своём корыте?..

Кирилл с внезапным ледяным спокойствием плавно отжал сцепление, почти не глядя, сдал дальше назад, почти упёрся в блестящее свиное рыло за миллион (нёсся мат и град слабеньких ударов ладонью по стеклу и крыше – он даже нормально кулаком впечатать не может, слабак), – переключил передачу и уверенно тронулся вперёд.

И не отказал себе в удовольствии подмигнуть пропустившему его лоху «аварийкой».

Да. Вот теперь-то – да. День удался.

 

* * *

 

Новые времена набегали на длинное здание хаотично, как волны, оставляя следы в виде островов пластиковых окон – разбросанных тут и там – как и батареи кондиционеров. А в остальном по-прежнему. Тёмные потёки по меленькой керамической плитке... Дисковый телефон в коморке охранника. IBM’ы второй серии. Такие компьютеры здесь, действительно, ещё были. В подвале. Спускаясь изредка в комнату с ризографом, громко именуемую «типография», Кирилл проходил мимо этих руин человеческой мысли и пластмассы, доведенной до старческой желтизны.

А ещё недавно, смешно сказать, срочно искали по всем этажам... пишущую машинку! Оказалось, что за отделом ещё с восьмидесятых годов значилась эта машинка, которую необходимо было официально списать, иначе техслужба отказывалась, что ли, заправлять картриджи. Бегали. Нашли, какие-то античные развалины, с богатым и тяжелым блеском букв. Дотащили...

Михалыч и Татищев пили чай.

– Вот посмотри, – в таких случаях говорили они. И показывали на едва уловимо лунную поверхность чая: если сильно вглядываться, угадывалась тончайшая белая пенка, неравномерная, кое-где будто бы проступавшая кратерами.

–Такая заварка постоит – и бензиновая плёнка будет.

– Пьём всякую дрянь, – говорил один.

– Раньше в Москве такого не было, хорошая вода была в водопроводе, у меня был сосед из санэпиднадзора, мировой мужик, говорил, хорошая вода была в водопроводе, – говорил второй.

– Если в кране нет воды, – обязательно шутил первый.

Особенно болезненной становилась эта тема в те редкие дни сомнений, раздумий и тревог, когда руководство решало вновь закупать бутилированную воду и возвращало из подвала кулеры на этажи. Михалыч и Татищев пристрастно изучали кружки с чаем. И о ужас, если «лунная поверхность» обнаруживалась! Сколько торжества звучало в их победных, праведного гнева исполненных голосах.

– Опять обман, – почти радовался один. – Опять под видом артезианской воду из-под крана втюхивают!

– Да руководство с ними в доле, – горячился второй. – Это фирма жены брата сестры нашего генерального. Вы не знали?

Михалыч и Татищев пили чай. Михалыч и Татищев пили чай. Японский бог, Михалыч и Татищев постоянно пили чай!

Татищев на самом деле был, конечно, никаким не Татищевым, правильно его фамилия писалась как Тетишев. Но так оговорился однажды, читая с бумажки, сам Туполев-младший. Прошло лет двадцать... Все смеялись... Так и повелось. Михалыч же был как раз такой Михааалыч: красномордый, любитель париться в бане, выпить и похохмить; обладатель крашенной в камуфляж «Нивы» (таких немного в Москве), которую парковал на набережной, если приезжал на работу в выходной – по пустым дорогам. Ещё он рассказывал про какую-то резиновую лодку, которой никто никогда не видел. По его словам, он спал в этой лодке посреди комнаты, когда ссорился с женой.

Сегодня Михалыч и Татищев смеялись над практикантами.

Эти мальчики пришли неделю назад из Бауманки, и не было ничего более нелепого, чем их прикид в тиши сонных кабинетов. Тот, который достался Кириллу, носил низкие джинсы, ширинка которых висела едва ли не до самых колен, что, может быть, позволено ладно скроенному афроамериканскому рэперу, но этому толстяку с проблемной фигурой просто противопоказано. Из-под ремня торчали вздувшиеся пузырём, словно напоказ, трусы. Эти трусы (то оранжевые, то вообще какие-то лиловые) лезли, как каша из кастрюли, лезли в самые глаза, и невозможно было не коситься с изумлением на них. Это был самый неудачный момент в тщательно продуманном облике Олега (так звали практиканта), потому что остальное: небесно-синие кеды на ногах, футболка со стёбными картинками и испанскими надписями (привезённая, видимо, откуда-нибудь из Барселоны, потому что в Москве Кирилл таких не встречал), красная нитка в волосах, – всё это было достойно. Его друзья, распределённые в соседние отделы, были примерно ему под стать. Работой никто себя особо не изводил; товарищи из Бауманки часто собирались где-нибудь возле кустовой розы (никогда не цветшей, а впрочем, – разросшейся так, что её пришлось пересадить из ведра в общепитовский котёл), и начиналось шоу-гёрлз для сурового поколения Татищевых.

Олег с друзьями, например, тащились от острых соусов, собирали крохотные яркие бутылочки чуть ли не изо всех «профильных» стран, притаскивали эти бутылочки в отдел, менялись, пробовали каплю на хлеб, дышали, дышали, зажёвывали другим хлебом, потому что воду было пить нельзя, утирали слёзы боли и восторга, чтобы попробовать новый соус – и вновь задохнуться от счастья.

Они, например, говорили:

– А всё-таки, какой острее, кайенский перец или тайский?

– Тайский, там от пятидесяти тысяч до ста, а у кайенского от тридцати до пятидесяти тысяч идёт по шкале, по-моему.

– Я вот тоже слышал, но мне вот самому кажется, что кайенский почему-то острее...

– А Джастин привозил недавно Хабанеро, это ва-апще... Ты не пробовал, он тебе не давал?

«Господи, господи», – улыбался Кирилл про себя, слушая все эти бредни (один раз какой-то соус предложили попробовать и ему, из вежливости, он отказался). И обменивался ироничными взглядами с Михалычем. И... всё это странно. Несколько лет такие вот как Олег и его друзья боготворили Кирилла – в те годы, когда он играл в одной из лучших КВНовских команд Казани, и, кстати, сам носил «конверсы»... Запомнилось, как он мир освещал этими «конверсами»: шагаешь по чёрному асфальту в ночи; сзади фары машины, белые резиновые подошвы здорово отсвечивают... А сейчас Кирилл даже не знал, как они к нему относятся, – поколение младших братьев, тех, кого со смехом порой обзывают «хипстерами». Что он знает о них? До какого-то времени он вообще их не замечал. Подумаешь, шмотки, соусы. Потом они немного подросли, и вот, когда хочешь завести разговор, внезапно видишь в глазах – «отстань». Ты им уже не интересен. Ты уже «мамонт», со своей наукой, со своими увлечениями... Ты смотришь на них в толпе у метро. Ты ухмыляешься: «племя младое, незнакомое» – и думаешь: «А может быть, и на самом деле незнакомое?»

– Посмотри на них, – говорит Михалыч. – Посмотри на их лица. Просто страх берёт.

– Нормальные московские ребята, – жмёт плечами Кирилл. – Просто выпендриваются друг перед другом, вот и всё...

За «нормальными ребятами» (он всё-таки испытывал остатки поколенческой солидарности, когда говорил так) – наблюдал уже неделю, с любопытством, благо, Олег сотоварищи любили обсудить свои дела, игнорируя всех вокруг, словно это была мебель, а не люди. Чаще всего они обсуждали будущий побег на море – на Казантип, куда уже были куплены плацкартные билеты, которые периодически извлекались из нарочито потёртых сумок и сверялись, с непонятной целью... По разговорам Кирилл улавливал (с какой-то почти уже завистью), что его юные коллеги забивают и на часть экзаменов ради крымского фестиваля; по разговорам же он уловил однажды, что и производственная практика теперь мешает их планам. Вожделенный отъезд на грязноватые пески Казантипа (знакомые Кириллу, разве что, по относительно безобидным и уж точно беззаботным порно-роликам в стиле «гонзо») намечался на день раньше, чем заканчивалась (как оказалось) практика в «Туполеве». Не обращая ни на кого внимания, Олег и его приятели озабоченно спорили, что же делать – менять билеты?.. Это было проблемно, не столько даже из-за денег, сколько – из-за дефицита дешёвых плацкартов в Крым. Даже заранее удалось купить лишь «боковушки» у туалетов, да ещё и в разных вагонах; теперь сдвинешь даты – и случится катастрофа, словно вагоны сошли с рельс... И Олег начал канючить. Он очень смешно канючил.

– А что надо сделать, чтобы практику закрыли раньше? Такие обстоятельства... – мялся он, будто кто-то здесь ещё не слышал об этих обстоятельствах. Слава богу, хоть про какую-нибудь болезнь бабушки не догадался присочинить. Было бы противно. А пока – просто смешно.

Не смешно, конечно, что та работа, которую они здесь выполняли, не интересовала их, будущих инженеров (всё-таки Бауманка!) ни капли. А чего они ожидали?.. Что их сразу посадят за конструирование новых машин?.. Конечно, нет. Конечно, из стальных шкафов на них вывалили ворох полуистерзанной документации, и начались спринтерские забеги в подвал, в техслужбу – оцифровывать. И пришлось им, чихая, разбираться – что, зачем, к чему... А как иначе? А иначе – кто что подскажет? – если одни ушли кто куда, а чаще на пенсию, другие – в мир иной... из тех, кто когда-то всё это делал... Олег, разбирая все эти бумажки, кальки и альбомы, принимал кислый вид. Кирилл пытался его приструнить:

– А ты думаешь, как всё это должно выглядеть?.. Когда все чертежи, лежащие перед тобой в течение дня, используются, и ты периодически бегаешь ещё в другие отделы, на почту – отправляешь, и так далее... Посмотрел бы я, как ты в конце рабочего дня ставишь всё это аккуратно на место в шкафы, по шифрам, по алфавиту – и как быстро тебе это надоест. Тем более, когда сроки горят, кадров не хватает...

Верил ли Олег – непонятно. Уныло кивал. Навьюченный папками, с пузырём меланжевых трусов где-то на чрезмерной пояснице, спускался. Кирилл провожал его взглядом и испытывал смешанные чувства. Конечно, всё это правда. И, конечно, правда только отчасти. Ну, откровенно говоря: когда проектами долго никто не занимается, в каком состоянии – физическом – им ещё быть?.. Заказать свежую копию, поменять листочек – пустячное дело. Но на него надо пятнадцать-двадцать минут: пройти долгими стеклянистыми коридорами, в торжественных проемах которых гнездятся макеты самолётов (за торжественность отвечал чуть полинявший, но всё же алый шёлк, сваленный на заднем плане в эффектные груды). А еще – лестницы. Но кто-то ведь должен заказывать эту копию, ходить с ней, стоять у громоздких и лучистых аппаратов. Если проект давно бесхозный, то кто всем этим станет заниматься?

Но всё же – Кириллу было даже чуточку обидно. Мучительно, всем объёмом лёгких ощущая бесполезность этой пыльной механической работы, – осознавал он бесполезность бытия. Вот шкафы. Вот проекты. Оставленные от безденежья, сиротливые, – но когда на них дадут-таки немного денег, окажется, что заниматься ими некому. Каждому, кто придёт однажды (скоро) к этим папкам, придётся начинать с нуля. Потому что не будет опыта, специальных знаний, да и посоветоваться будет не с кем. Тех, кто досконально в этом разбирается, удержали бы и лишней десяткой в месяц – хотя бы... Сколько сил и средств уйдёт потом, чтобы вот какой-нибудь Олег заново изобретал велосипед?..

В первые дни практики у Кирилла с Олегом состоялся неожиданно серьёзный разговор. Посмеиваясь над этим клоуном, весело переглядываясь с коллегами – ну, попугаев прислали, – Кирилл даже не ожидал, что на его вполне дежурные вопросы (вроде: а почему ты выбрал нас для практики? – ведь большая часть студентов наивно маскировала истинную причину: набережная Туполева лежала в двух шагах от Бауманки, удобно, рядом), – прозвучат серьёзные, даже печальные ответы. Олег говорил, что думал. А он, судя по всему, действительно думал. Кирилл растерялся. Откровенность оказалась лучшим оружием против иронических интонаций. Они заговорили об этом в буфете, рядом с электросамоварами, полными какао; Олег мало ел, налегал на кисель прямо-таки химического оттенка.

– Я пришел к вам потому, что у вас можно научиться тем технологиям, которые слабо дают в университете, – как по писанному, начал Олег, стараясь не ставить локти в затёртые, но все же – жирно блестящие острова пролитого кем-то супа. – Но работать здесь в будущем, откровенно говоря, не хочу. Сколько ежегодно выпускается «туполевских» машин? Пять? Десять? Это против пятисот «боингов» и «эйрбасов»...

– Ну, ты загнул, – засмеялся Кирилл, чуть уязвлёно (он не сразу понял, обижаться ему за родные пенаты или нет). – «Боинги»... Где Америка, и где мы...

– Ну, хотя бы КБ Сухого, – совершенно добил его Олег. И, главное, ни тени смущения. Как лошадь покупает. Смотрит в зубы. – Там сейчас крутятся огромные деньги, закупается оборудование, собираются специалисты... У них умное руководство и не старое. Железная дисциплина. Балласт уволили, проектов мало, работают быстро, чётко. Там можно рассчитывать на нормальную инженерную работу. А не на уроки черчения.

Теперь Кирилл уже не смеялся. Со смятением рассматривал эту неведомую (экзотической раскраски) птицу. Во-первых, разговоры такого рода вообще не было принято вести в здешнем буфете, да ещё и не понижая толком голос – с нахальной глухотой единственного выжившего на земле; а во-вторых... Главное – во-вторых. Всё остальное чепуха. Кирилл не ожидал, что в этих молокососах могут зреть такие мысли. Ты дельный человек, они – перезревшие тинейджеры, которые всё никак не вырастут; однажды просто скажут «отвали». Ты больше не нужен. Каменный век. Тебя резко переросли. Но это они так считают.

Раздумывая об этом, Кирилл даже не подготовил «линию защиты», и начал судорожно плести что-то – о том, что на «Сухом» никогда не умели и не научатся делать гражданские машины («Но они выиграли конкурс на постройку ближнемагистрального самолёта. А у вас масса проектов, по которым распыляются все деньги, да и денег толком нет», – железно отчеканил Олег); о том, что вот-вот их всех сольют в объединённую корпорацию, так что – есть ли смысл метаться, если все окажутся в одной... корзине.

Солнце буйствовало в никелированном баке с кипятком.

– Ну вот видишь, – тонко улыбнулся Олег. – Значит, и спорить нет смысла.

«Скотина», – тонко улыбнулся Кирилл. Как надо было реагировать на этот разговор, он так и не понял; в конце концов, на откровенность вызвал он сам, обижаться было бы глупее всего. И вот теперь он наблюдал, как эти дикари устроили какие-то безумные пляски под мобильник у самого у розового куста, одеревеневшего от старости. Скакали кеды цвета чистого голубого неба. Скакали трусы цвета долгого заката над Майами. Что-то выкрикивали практиканты. Ржали. Дурачились. Зрелище малоприятное. Михалыч покрутил пальцем у виска. Татищев, рассматривая эти дикарские сценки, то поглаживал пегую бородку, то вывинчивал волос из носа, как лампу из люстры. А этим и дела до них не было. «Придурки», – посмеивался Кирилл – почти уже беззлобно.

Юноша и юноша танцуют, и весь мир надевает карнавальные маски. Молодость танцует при свете звёзд у подножия Олимпа, полосы света ложатся на извивающиеся тела, и бойцы становятся в круг, стыдливо прячут за спины ржавые мечи и ухмыляются недоверчиво... Ребята танцуют, и ничего им больше не надо сейчас. Танцуйте, пока вам двадцать! – мог бы выкрикнуть Кирилл, и выкрикнул бы, если б – не оборвался концерт мобильника, практиканты не брызнули в разные стороны, как кошки с крыши, а разогнавший их Татищев – торжествующий, довольный – не вывалил сырую старую заварку под розовый куст.

 

 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


новый.jpg
Читайте двенадцатый номер журнала за 2017 год на новом сайте http://bp.rbsmi.ru/


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.