Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Я ДЫШАЛА ЕГО ТВОРЧЕСТВОМ

Когда Рами Гарипов приезжал в нашу глухую башкирскую деревню Мякаш Давлекановского района Республики Башҡортостан с товарищами по перу, мне исполнилось всего несколько месяцев. Так что наша встреча зимой 1975 года не состоялась. Тем не менее, у нас дома было достаточно его книг. При жизни поэта вышли полюбившиеся читателям: «Юрюзань» (1954), «Каменный цветок» (1958), «Песни жаворонка» (1964), «Полет» (1966), «Заветное слово» (1969), «Рябинушка» (1974) – мама приобрела их все.

Лариса Абдуллина



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Нарисуй мне дом. Руслан Галеев, 12 лет
Нарисуй мне дом. Руслан Галеев, 12 лет
Лапиров А.И. Резные ворота в Уфе (1943)
Лапиров А.И. Резные ворота в Уфе (1943) Город над Белой рекой
9602
Кв Дамы.jpg
Кв Дамы.jpg

Публикации

Светлана Рустэмовна Чураева родилась 13 июня 1970 г. в Новосибирском Академгородке. Окончила БашГУ. Автор нескольких книг прозы, поэзии, публицистики. Соавтор перевода на русский язык Государственного гимна РБ. Лауреат более десятка республиканских и федеральных литературных и драматургических премий. Член Союза писателей России, Башкортостана и Санкт-Петербургской ГО. Заместитель главного редактора журнала «Бельские просторы».

Старухи. Два рассказа

№ 8 (189) Август, 2014 г.

ПЕТЯ

У меня есть кот Петя. И внук Петя. Предурацкое имя, но у мужа в семье, если сын, то – Пётр Петрович со времён первого папы.
Невестка на этой почве сломала палец правой ноги.
– Я рожала! – кричала родне из роддомовских окон. – Я и выберу имя! Хрен вам, а не Петя!
Но Петры Петровичи одержали тогда победу.
Во втором браке у неё сын Леонард.
А у внука и его бывшей супруги – дочери, так что мирно развелись, без обид.
Но я сейчас про другого Петю, ребёнка. В июне, когда липы цвели, и люди липли друг к другу в надежде на счастье, и дети хотели явиться в этот сладкий, пахнущий мёдом мир, внук сказал мне за чаем:
– Боюсь рожать сына, когда такое паскудство кругом…
Ну, особого паскудства я, допустим, не вижу. Бывало и хуже.
– Матерям, – возражаю, – всегда страшней, чем отцам. Однако Мария не побоялась, хотя мир был не лучше, чем нынешний.
Внук спросил: «Какая Мария?», а сам сидит дурак дураком, улыбается, гладит Петю. У него опять завелась дульсинея, на этот раз ровесница старшей дочки. Мурлычет:
– Она бесподобна.
Что ж, ясно, кровь отлила от мозгов, говорить с ним по-человечески не о чем.
Хотя дульсинея вполне себе ничего – как все в её возрасте. Держится непринуждённо, но вежливо, смеётся Петиным шуткам. Не противно смеётся. А главное – согласна назвать сына Петей.
Внук так и промычал, чуть не прослезившись:
– Представляешь, согласна! В шутку, конечно, мы пока не обсуждаем такие вещи всерьёз. Но уверяет, что ей очень нравится имя, мол, оно же моё.
И замирает в счастливой кататонии, обнимая недовольного Петю.
Я молчу. Пусть делают, что хотят. Она юна, он не старый. Квартира есть, работа хорошая, кредитов нет, алименты внук платит последний год. На отдых летали в Испанию.
Когда приходят ко мне, всё время держатся за руки, как октябрята. Петя нет-нет да целует ей пальцы.
Совет да любовь.
Но вдруг дульсинея заявилась одна. Без внука моего не смеялась, а, напротив, грустила.
– Можно побеседовать с вами?
Куда ж денешься.
– Не знаю, как и начать…
Но начала. Мол, конечно, ни за что б не решилась прийти… Ей ужасно неловко… Разумеется, вопрос жизни и смерти…
Как потом оказалось – смерти. Говорит:
– Я беременна. – И смотрит на меня, будто в ней сейчас взорвётся водородная бомба.
Слово за слово, выясняется, внук не хочет жениться. Это странно.
– Мы уже столько месяцев ходим вместе…
«Ходим»! Смешно.
– Он не женится и не женится… А теперь…
– Вы ему сообщили?
– Да-а-а… – и в слёзы. Петя вышел из комнаты. – Повлияйте на него…
Как же я повлияю? Внук давно не ребёнок.
Пётр так и ответил мне:
– Ненавижу манипуляторов. И ультиматумов не терплю.
Оказывается, дульсинея, смеялась с ним вместе, смеялась, а потом поставила перед выбором: или немедленно под венец, или ей придётся делать аборт. Потому что как раз у неё нет ни квартиры, ни хорошей работы, а кредиты, напротив, есть.
И всего-то? Утешаю:
– Ну, заглупила девочка, испугалась. Понятно в её положении. Само собой, шантаж – это мерзость… Но она, надеюсь, по малолетству так, не со зла.
– Когда ставишь ультиматум, будь готов его выполнить!
– Петенька, у вас же не демонстрация лозунгов, а человек на подходе.
– Какой ещё человек?
Совсем заигрались.
– Сын твой. Кто же ещё?
Тут внучок мой заплакал, безутешно, по-детски:
– Ой-ой-ой…
– Ну-ну, – глажу его по руке.
– Сука! – голосит. – Я ведь вправду… Я ведь так… Я с ней сына хотел! На всю жизнь! Думал…
Ах ты, Господи…
– Вот и прекрасно, – говорю. – Выпей водочки.
Он водочки выпил, притих, только слёзы текут.
– Ребёнок-то не мой, – гнусавит сквозь сопли. – Посмеялась она. Как мне дальше-то жить?
Ах ты, Господи…
– Ты всё-таки разберись. Мало ли…
– А нечего разбираться. – Внук дошёл до ванной, умылся, крикнул протрезвевшим голосом: – Я, бабуля, когда развёлся, сделал вазэктомию в тайне от всех. Решил, погуляю по полной… А если вдруг встречу что-то серьёзное, то есть способ… Ну, ты понимаешь.
Хотела к нему подойти, но дыхание спёрло. Бормочу:
– Способ-то есть.
Он не расслышал, вернулся:
– Что?
– Ей ты, получается, не сказал?
– Естественно.
Дыхание вернулось.
– Не естественно! – как заору в полный голос. – Не естественно! Ах, и сволочь ты, Петька. Ревёшь сейчас, а о ней не подумал? Девка, небось, себя аптечной дрянью травила, ежемесячно дёргалась, а ты ухмылялся, довольный, в усы? Мол, какой я умный, подстраховался? Подстерегал, выглядывал: вдруг проколется? Это – любовь?! С кукишем под полой? Не ожидала от тебя…
Он взвился в ответ:
– Я сволочь? Я?! Ты кого защищаешь? Шалаву?! Меня как мальца провели… Мне врали в лицо! Я же ещё и сволочь!
И ушёл.
А мне так жалко стало и его, и эту глупую девку. Но особенно – мальчика, нерождённого Петю. Или, получается, не Петю теперь, а Леонарда или вроде того?
Пошла я, грешная, в церковь. Чем, думаю, не шутит… При вазэктомии бывает брака целый процент. Может быть, внук судьбу свою встретил, жену настоящую – для этой жизни и вечной, и Петя получился у них, бедолаг, безо всякого «способа»?
Ведь чувствую я этого мальчика, весёлого и любопытного. Который не знает пока ни расчётов наших мудрёных земных, ни сомнений не ведает, ни скорбей. И уже люблю его, вот смешно, всем сердцем своим нездоровым люблю. Наверное, просто давно не держала в руках сладко пахнущих мёдом и млеком младенцев.

До церкви не успела дойти, знакомую встретила, которая вцепилась в меня.
– Вот, вас мне и надо! Как раз хотела искать. Авторитет ваш, то самое… Связи, небось, в больнице остались.
– Что случилось?
А знакомая ни с того, ни с сего, давай мне подмигивать:
– Тут дело такое… Деликатное. Мужики. Ну, вы понимаете, сволочи…
И снова мигает, как будто тик у неё:
– …С ними же как с детьми надо, сами они не того…
Получается, со сволочами как с детьми? Или наоборот?
– …В общем, внучка закрутила с одним, а он не мычит и не телится. Дядька хороший…
– Вы же сказали – сволочь.
– Это само собой. Но бо-га-тый. И внучку полюбил. А она его. Тут бы ей и залететь, он в таких годах, что как раз – не мальчик, не разбирается, человек советский. Но ходят, ходят – и без толку.
– Вы в больнице кого хотите обследовать? Его или её?
Знакомая замигала аж двумя глазами зараз:
– В том-то и дело… Внучка старалась… Скажу по секрету… Вы понимаете, между нами… Такая любовь! Она даже после этого, ну, того самого, в ванную выбегала, всю дрянь изо рта выпускала в чашку, потом клизмой резиновой запускала туда… Ну, вы понимаете.
– Не понимаю.
– Они прекрасная пара! Но ни туда, ни сюда. Я ей говорю, девяносто процентов браков выросли на этом!
– На чём?
– Да на том! Говоришь мужику, что беременна, он расслабляется, потом и вправду залетаешь, пока перед свадьбой то да сё. А не залетишь, так можно в больницу – на пару деньков, типа переволновалась и вот… Ну, вы понимаете.
– Не понимаю.
– Вы что! У них такая любовь! – И шепчет мне прямо в лицо: – Не могли бы вы внучку, если припрёт, к себе в отделение пристроить, чтоб хахаль её подумал, что у девочки выкидыш?
Я уточнила брезгливо:
– Значит, женятся?
– Не совсем. Дядька задурил пока не понятно на чём.
– Любопытно.
– Да. Сволочь. Имя ещё такое тупое – Петя. Пётр Петрович. У них, представляете, всех мужиков в семье так зовут.
Вот так и узнала я скверную новость про Петю – что не попасть ему в этот мёдом намазанный мир, что закрыты для него обе створки дверей.

Плохая вышла история, не хочу о ней говорить. Сердце с утра ноет и ноет, погода паршивая, Петя дрыхнет, закрыв лапами нос, и меня тянет в сон.
Ложусь подремать, тут кот прыгает мне с размаху на грудь.
– Петя!
Он поднимает вопросительно уши, по-прежнему лёжа в кресле. Удивляюсь, но в этот момент пропадает и кот, и комната, и несносная сердечная боль. Вижу мальчика, который хохочет, хохочет заливисто, хочет что-то сказать, разбаловавшись, кидает в меня… Чем? – не могу разобрать из-за слёз, ведь я тоже смеюсь, смеюсь и смеюсь. Невозможно рядом с ним удержаться от смеха.


ОСТРОВ ЯБЛОНЬ


Не люблю запах моря. Не люблю шипение волн. И чужие ладони у себя на глазах – не люблю.
Очень глупо, когда мы одни, подходить, зажимать мне глаза: угадай. Омерзение – как замерзание – стынут шея и плечи, чтоб не чувствовать жар со спины.
Омерзение – как омертвение: хорошо бы уснуть и проснуться не здесь. Спасть лет сто, пролежать бы в гробу и очнуться от губ на губах. Поцелуй настоящей любви оживил бы меня через век.
Я молчу, леденея. Он дрожит, словно зябнет, потеет. С приоткрытым в готовности ртом ждёт движения с моей стороны.
А с его стороны пахнет морем.

Я бегу, я бегу по песку, что есть мочи. Понимаю: нельзя, зря – игру «в угадайку» обратила в другую, в охоту. Он решил, что мой бег – приглашение, но терпеть его дрожь, его запах – это просто не честно.

– Так не честно! Не честно! – я ору, отбиваясь. – Ты сильней и ты старше! Пусти!
– Никогда.
Он смеётся, навалился, тяжёлый.
– Я тебя не люблю, – сообщаю сердито. – Я. Тебя. Не. Люблю.
Он не верит.
Я по-крабьи загребаю песок и коленом, и локтем – силюсь выползти из-под него.
Он рычит. И сопит, утыкаясь мне в ухо:
– Почему? – Шепчет яростно: – Почему же ты дразнишь меня?
Я его не дразню. Не зову. Не люблю его запах. Вырываюсь, он держит. И тогда я смеюсь.
Это, правда, забавно – мы сражаемся с ним на песке: взрослый дядька, солидный, прижимает мне ноги коленом, я стучу кулаком в его спину.
Задыхаюсь от смеха, он рукой накрывает мне рот, он мне в лоб упирается лбом и шипит:
– Почему?
Я мычу.
Он встаёт, помогает мне встать. Держит крепко и смотрит, набычась.
Я сдуваю песок у него со щеки:
– Ты – старик.
Он, действительно, старый: сорок шесть.

Он отходит, стоит, отвернувшись. И так дышит, что я поняла с распустившейся жалостью – плачет.
Подкралась, чтобы ветер шёл к нему от меня, осторожно погладила.
Он сквозь зубы сказал:
– Уходи.
Я ушла.

В тот же день я бродила по городу, на меня вдруг обрушилось небо: покосилось и плюхнулось снегом – на цветущие клумбы, на листья.
Ноги сразу промокли. А платье ожило, заелозив по телу, сжало холодом плечи и грудь, ледяным языком заскользило по голым ногам. И запахло пронзительно морем.
Он скатился по снежным откосам или, может, примчался с бураном – он возник предо мной, как ни в чём не бывало, уже в тёплом плаще. И сказал очень весело:
– Чёрт!
Завернул меня в плащ и понёс. Я смиренно спросила, куда. Он ответил:
– Пока до машины.

Я дрожала на заднем сиденье, не могла отогреться, обжигаясь, лизала коньяк из бутылки, обтянутой кожей.
Он дышал мне на пальцы, улыбался – во весь рот, как собака.
– И чему ты так рад?
– Я не рад, между прочим, а счастлив.
– Почему?
– Потому, что я встретил тебя.
Я кивнула:
– Удивительный факт. Это мне повезло, я бы точно простыла.
На моих волосах таял лёд, и холодные струйки потекли по щекам и по шее.
Он заботливо промокнул их платком, даже уши протёр мне и нос. Повторил:
– Потому, что я встретил тебя. – Взял лицо моё в руки, пропахшие кожей от фляжки и снегом, и в ладони свои прошептал, словно тайну: – Мог всю жизнь так прожить, умереть и не встретить.
Мы коснулись друг друга носами – у него кончик носа был мокрый, с чёлки падали капли, и одна мне попала на губы.
Облизнувшись, я спросила:
– Ты помнишь, я тебя не люблю?
– Ну и ладно.
Вот таким я его и запомнила: в снежных брызгах и рот до ушей. Он погиб молодым, в пятьдесят.


* * *

Я люблю темноту. Открываю глаза, знаю – будет темно. Так уютно лежать, понимать – день уже зародился и отправлен на Землю. Хорошо в предвкушении дня, я пронизана им, как теплом. И лежу в темноте. Прорастаю.

Век прошёл. Я не жду поцелуя любви – я в любви прогреваюсь. В ней живу: просыпаюсь, встаю… Чищу яблоко: маленьким лезвием вывожу аккуратную стружку – кружевная спираль кожуры, опускаясь, обнажает желанную плоть. Пахнет лезвие солнцем и соком, солнце хлещет на стены и на пол. Ничего нет вкуснее истекающей светом свежей яблочной шкурки.

Он идёт, приближаясь.

Надо выйти навстречу. Я должна миновать девять раз дважды девять ступеней. Длинный-длинный подъезд – как деревня. Я иду, хнычут дети, бранятся супруги, лают псы, кто-то громко смеётся. Но деревня открыта, а в городе люди прогорают в печурках квартир, заслонившись железом дверей: по обломкам цветов у крыльца замечаешь, что кто-то ушёл.

…Табло светофора начинает обратный отсчёт. Пятьдесят. Сорок девять. Никогда не будет этой секунды. Сорок восемь. И этой. Я стою. Моя жизнь на мгновенье короче. И ещё на одно. Сорок три. Сорок два. Сердце бьётся быстрей в нетерпенье, и горящие цифры сменяют друг друга неспешней. Только сорок один. Через сорок уже можно ступить на шоссе. Тридцать девять…
За дорогой – огромная клумба, полукругом скамейки. Я сажусь и смотрю. В полдень солнце заходит в проулок.

Он идёт мимо клумбы.
Улыбаюсь, наблюдаю за ним из укрытия.
Это чудо творения – он как будто шагает по раю, будто нет ни людей, ни зеркал. И не ловит своё отражение, чтобы в фокусе взглядов воплотиться, чтоб понять: вот он я. Так ступают любимые дети.
Он проходит с востока на запад – горячей, горячей, обжигает, у меня что-то тает в груди. Я довольна, прогрета насквозь, возвращаюсь домой.

У подъезда на лавке старухи начинают скулить деревенские песни: голосами иссякшими, тонкими – тоньше жалких косиц под платками. Сбившись, хрипло кричат по-вороньи. Быстро мирятся, снова заводят, потихоньку, одна за другой.
Осень.
Плачет ребёнок. Его мама стучит каблуками, торопливо и зло, а малыш отстаёт, ковыляя. «Ну?! – визжит ему мать. – Догоняй!» Он не может, мир плывёт из-под ног, ведь Земля слишком быстро несётся в перекрестье космических волн. «Оставайся один!» – голос с выси заставляет упасть. Мальчик силится встать, выдувая соплями пузырь. «Ты гадёныш, – шипит с омерзением мать. – Ты достал!» «Ма-ма-ма-ма-ма-ма…», – заклинает малыш.
Я беру его на руки. Две секунды он бьётся, как рыба, и тотчас цепенеет.
Бабки давятся песней.
Мальчик замер, зарёванный, тёплый, сладко пахнущий булкой с кефиром. Затаился, боится вздохнуть, но остатки рыданий крупной дрожью проходят по тельцу – словно кто-то заведомо больший, чем ребёнок, хочет вырваться вон. Очень бережно дую на лоб, там зелёнкой поставлена точка – от сглаза.
Тишина. Только серые голуби продолжают сновать в своей мелкой крысиной манере.
Высоко над колодцем домов – облака. Жизнь ещё на мгновенье короче. Мальчик стиснул отчаянно веки, стрелки мокрых ресниц колебаньем выдают его страх. Тишина. Он растёт. Незаметно, но ведь глаз человека устроен примитивно и странно.
Он растёт. В нём спирали галактик продолжают разбег, зажигаются звёзды и гаснут. Сколько ярких миров, в этот миг оторвавшись от солнца, остывая, уходят – от проклятия матери: «Оставайся один»? Сколько листьев, побитых морозом, навсегда опадают?
Осень. Мальчик тяжёлый. Опускаю на землю: иди.
Бабки серой взволнованной стаей покидают скамейку, гулят, осторожно, кругами, приближаются к нам. Если крикнуть, если хлопнуть в ладоши, то они разлетятся в испуге. Но хочу тишины, мне тепло.
Мать ребёнка дрожит, в ней всё шатко, непрочно.
– Ты, уродка, – шипит, – отойди!
Бедолага. Что чувствует девочка, понимая однажды, что она некрасива?


* * *

Поцелуй настоящей любви оказался не нужен: просыпаюсь сама.
Я люблю темноту очень раннего утра – в ней всегда обещание дня.
Кайф, дрейфуя в космической тьме, знать, что тьма не бывает кромешной: в человеке заложен инстинкт продвижения к свету.
Свет невидим ещё, но всё ближе и ближе. Вот он – точка. Звезда. Вот звезда эта больше и больше, и лучи её выше и выше. Выше башен домов. Открываешь окно – и звезда входит в город, как флагман.

Чищу яблоко, ем. Выхожу на балкон.
Я люблю высоту. Небо – рядом. В ожиданье натянуто – как грунтованный холст. Время выпустить сокола.
Как-то дух Маниту, бог индейцев, посмотрев в это белое небо, захотел сделать птиц: он сорвал пару листьев и дунул.
Счастье – чувство полёта.

Девять раз дважды девять ступеней – я спускаюсь всё ниже.
На седьмом этаже пахнет кофе.
На втором что-то жарят.
У подъезда – старухи, все – в неярком, в немарком. Пригибаясь, курлыкая, окружили священника из соседнего храма. Он сердит, возражает, но старухи настойчивы. Всполошились, увидев меня, потянули сурового батюшку, тот ответил им громко: «Не буду!» – и ушёл.
Если б только вы знали, старухи, как раскрыты торжественно своды моей грешной души.
Как её орошает любовь без охотничьей похоти – просто чистый беспримесный сок райских яблок.
Всё, что раньше считала любовью, нарушало покой, а сейчас я спокойна. Всё сбылось, слава Богу.
Парадокс – человек, растворяясь в любви, проницаем для космоса, но бесцельная течь суеты прекращается в нём. Можно миг смаковать с наслаждением, как вечность.
Вот табло светофора начинает обратный отсчёт.

Тридцать семь. Тридцать шесть. Тридцать пять. Я стою. Моя жизнь на мгновенье короче. И ещё на одно. Отдаю их охотно за радость предвкушения встречи.

Я иду по шоссе, каждый шаг, отражаясь от стен, повторяется им: он идёт, приближаясь. Ровно в полдень заходит в проулок.
Наблюдаю за ним из укрытия.
Наблюдают за ним ещё трое в чём-то тусклом, но, заметив меня, отступают к машине.

Вечерами смотрю в темноту. Мир качает в космических волнах, я держусь за перила балкона.


* * *

Я люблю просыпаться в тепле разогретого сердца. Улыбаться. Знать пароль, без которого день не наступит, и молчать – до последней звезды. До мгновения, когда мир зависает над тьмой, когда тьма зависает над миром. И успеть прошептать его имя. Чтобы звуки, на ощупь совпав с той невидимой гранью, что жизнь отделяет от смерти, запустили вновь дыхание дня.
Вот расходятся исполинские створки ворот, приглашая – всех, открывших глаза.

Парадокс – моё время в любви разливается, смыв берега, и оно же дробится на россыпи звёзд, в любой из которых – мир.
Парадокс – это свойство любви: инь и янь, плюс и минус, «да» и «нет» создают притяжение.
Всё в любви обретает полярность. Невозможно противиться силе притяжения взглядов, притяжения событий, притяжения плоти. Невозможно противиться силе совпадения выдохов, вдохов, совпадения звуков.
Так отдельные звуки, подчиняясь неистовой тяге сближения, я уверена, и сложились когда-то в слова. И, естественно, первые в мире слова, продолжая движение в такт, рифмовались – как волны, как шелест листвы. Первобытные люди говорили стихами.
Мир в любви обретает полярность, всё, что было рассыпано, брошено, собирается в целое. А потом, наполняясь живою водою любви, распрямляется, раскрываясь навстречу вселенной. И биение сердца ложится – будто в строку – в пульсацию звёзд. И дыхание космоса проверяет на прочность клетку рёбер. И вращение небес разгоняет земной кровоток.
Разгоняет вращение Земли. От неё разлетаются голуби. Не люблю серых сборищ.
И галдящих старух у себя на пути – не люблю.
Их собранье колышется рябью мелких движений и толкает ко мне человека – молодой участковый открывает беспомощно рот:
– Это… жалоба… – он косит на старух. – То, что вы… Чёрте что!
Я стою. Моя жизнь на мгновенье короче.
Ещё на одно.
Любовь – обретенье покоя, но пока лишь идёшь на её поводу. А чуть стоит замедлить движение, начинает тянуть.
– Антиобщественное… поведение…
Земля под ногами напряжённо дрожит, бег внезапно стреножен.
Общество за спиной полицейского не чувствует нарастающей дрожи.
Отвечаю:
– Конкретнее. Я тороплюсь.
– Что вы сделали с мальчиком?
Одна из старух начинает скулить.
Мальчиком?
Объясняет. А, тяжёлый: «Оставайся один…»
– Дунула в лоб.
– Зачем?
– Успокоить. Он плакал.
Никогда не будет этой секунды. И этой.
Полдень.
Полицейский молчит. Раскричались старухи. «На костёр! – слышу в их испуганном клёкоте. – На костёр!» Нагреваюсь, горю, сердце бьётся быстрей и быстрей.

Не успеть. Разминулись. Но сила притяжения вырывает нутро. Лёгкие стали тяжелее отчаяния, лёгкие спеклись в безудержный каменный шар, разъярённый как солнце. А тело задымилось оболочкой ядра, раскаляя рассекаемый воздух, разгоняя с дороги людей.
На светофоре догорали зелёные: два, один… Цифры вспыхнули красным.
Мы встретились, хотя время прошло. Он лежал в цветах на пологой вершине Земли. Вниз головой. Скалился, выпуская кровь изо рта на каждый удар.
Я с шипеньем влетела в злое серое месиво.
Ненавижу, когда несколько бьют одного. Когда бьют человека, которого я терпеливо ждала с той поры, как услышала слово «любовь».
Если б я точно в полдень пришла и сидела бы здесь, на скамейке, то они б не посмели напасть.
Он сказал:
– Только скорой не надо.
– Встань, – велела ему. Он встал.
Приказала: «Иди», он пошёл.
Его глаза, смеясь, говорили: я умер, оставь. Но сырая земля не полезна живым.
– Простудишься.
Повела его с клумбы, по шоссе – на зелёный, мимо осени, мимо старух.
Один из серых, с кастетом, свистнул вслед, не сдержавшись:
– Хана. Хана ему, он пропал.


* * *

Жизнь короткая, очень. А мгновение может длиться и длиться. Уже сердце растянуто счастьем до боли, до дрожания мышц; стаял воздух под развёрнутым куполом лёгких, но мгновение не кончено. Тянет в себя, как смерч, дыхание спящего, его детский нераскрывшийся запах, звуки улицы, молчание комнаты.
Любовь без охотничьей похоти – чистый сок райских яблок.

Может, сердце и схлопнулось, может, выдох случился, но промельк небытия неуловим для радаров счастья.

Открывает глаза:
– Чем так пахнет?
Закрываю глаза и пытаюсь понять, что за запах он выделил в доме.
– Это яблоки.
У меня на полу на бумаге всюду – яблоки, каждый плод аккуратно завёрнут.
– Тут прикольно.
Соглашаюсь:
– Мне нравится.
– Покажите немного магии.
Снимаю наушники: пока юноша спал, я сидела в Coursera – время лекций по химии. Для меня – настоящее чудо, когда несколько тысяч людей в разных точках Земли в этот миг вместе слушают лекцию, что читают им в Принстоне. Предо мной на экране компьютера – и профессор, и тексты заданий, и карта, на которой отмечены все мы. Вот я – точка на просторах Европы, вот я гасну – выхожу из системы. Что там древнее яблоко с блюдцем! Но для гостя такие игрушки – обыденность. Равнодушно кивает:
– На английском?
Я киваю в ответ.
– Сколько знаете языков?
Пожимаю плечами:
– Много.
Шутит, начитанный:
– Языки человеческие и ангельские, и птичьи…
И любовь имею.
Встаю, принимаю игру:
– Время reclaimer. – Он с улыбкой ждёт чуда. – Это древнефранцузское слово означает подзывать полетавшего сокола. У меня пустельга.
Мы выходим вдвоём на балкон, мне на руку садится птица.
– С латыни его имя – Falco tinnunculus – переводится: «полевой колокольчик», – объясняю я гостю. – Это маленький сокол. Доверчивый.
– Не охотничий?
– Да. Охотятся с крупными птицами, им нужны наглазники – наглазники не люблю. Охотничьих надо натаскивать, а мы с пустельгой часто гуляем на кладбище – там тихо, безлюдно, свежий воздух… И ещё Falco tinnunculus не сжимает, когда садится, когтями – обходимся без перчатки. Дай мне руку.
Посадила ему на запястье сокола. Тот сидит, спокойный и смотрит. Похожи – сколько в них обоих достоинства…
Вдалеке послышался грохот.
– Вам, похоже, ломают дверь.
– Пустяки.
– Нет, пойдёмте, посмотрим.
Израненный, открывает бестрепетно людям, обозлённым от страха. Людям, которые открытия не ждут – просто хотят поджечь мне обшивку двери.
– Что за нафиг?
– Ведьма, – люди шипят. – Ведьма сглазила мальчика!
– Идиоты, – говорю, – у него ОРЗ.
И ещё нелюбовь. Бедолага. Бедолаги вы все.
– Птица! Птица! – клокочут в подъезде. – Клюв какой! Точно, это орёл!.. Это беркут… Я тебе говорил, она – ведьма… Видишь, птица ворует детей…
Что за век на дворе?
Дверь дымится, он, отдав пустельгу, забивает огонь.
– Вам ещё завести бы кота, почерней, – говорит, когда люди ушли. – Что б уж точно…
– Ну, куда мне кота? Как отдам Богу душу, пустельга улетит. А вот кот…

Я смотрю на него. И смотрю на себя – у него за спиной безучастное зеркало.
Я смотрю на него из укрытия старости.

Мне не нужно глазами играть, в перекрестии взглядов создавать миражи. Я любуюсь, наслаждаюсь мгновением.
Безнадёжность в любви – развлечение школьниц. Игра. Мир не втиснуть в кулак безнадёжности.
И любовь не засунешь в кулак – только хочешь покрепче схватить, понимаешь, что держишь себя. Что терзаешь себя, как добычу, а любовь, словно запах, ушла.

Повторил:
– «Богу душу». Вы верите?..
А хотел он спросить: «Вы боитесь близкой смерти?»
– Я верю… – хотела сказать: верю в Бога, но слово «Бог» осталось внутри. – Когда пойду по долине смерти, Он по-прежнему будет со мной. Я не боюсь и полна любопытства.
У юноши в карих глазах золотые искры. Вижу их близко, но хочу всмотреться точней – как в звёздное небо. И, словно от звёздного неба, от них неохотно отводишь взгляд.
Юноша улыбнулся, кивнул. Он умеет молчать – он поэт.
Я спросила:
– Ты пишешь стихи?
– Не знаю. – Помолчал. – Слова растут сквозь меня, но не умею записывать. Боюсь, что испорчу.
Я ему подарила ручку. Старую, в её стержне не хватает чернил, через несколько строк начинает впустую царапать бумагу. Лишь когда полежит, пишет снова.
– Это волшебный предмет. Фиксирует только те слова, что нужны. Перестанет писать – отложи и прислушайся.
Он умеет молчать.

Бормотанье внизу, далеко под балконом, не касается радостной выси, где мы вместе молчим.
Чищу яблоко: маленьким лезвием вывожу аккуратную стружку – кружевная спираль кожуры, опускаясь, обнажает сияние плоти. Солнце тонет, краснея, опаляет осенние кроны, вечер пахнет костром.
– Остров Яблонь, – сказала я вдруг.
Он посмотрел на меня – без вопроса, просто взгляд перевёл с неба вниз.
Но я пояснила:
– Авалон, это древнебретонский – Inis Afalon, заколдованный остров, куда попадает легендарный Артур, насмерть раненный в битве. Кто-то говорит, что его исцелили там феи, и он вернулся домой. Другие считают, что король остался на Авалоне, став бессмертным… Сам остров находят то на юго-западе Англии – где был в древности храм Богини-Матери на холме, окружённом водой; то в проливе Ла-Манш. Но большинство уверяет, что остров расположен в параллельном – магическом – мире, и это – Элизиум, место обретения блаженства.
Он улыбнулся.
Я улыбнулась в ответ:
– Особо зоркие видят его в облаках на заре – осколок суши, дрейфующий в небе.
Он спросил:
– Так я обрету бессмертие?
– Ты вернёшься домой.

Он ушёл, попросив на прощание подарок. Сказал:
– Спасибо за ручку. – А в дверях обернулся: – Есть ли в мире предмет, с которым любовь обязательно будет взаимна?
Любовь без взаимности – развлечение школьниц, любовь взаимна всегда. Но он молод, не знает. Я могу ему дать, что угодно, любая вещь может стать талисманом. Смотрю на полку под зеркалом: маникюрные ножницы, брошь с бирюзой, блокнот… Камень, ножницы, бумага. И над ними в зеркале – я. Лучезарная дева, слишком долго прождавшая принца.
Постаревшая ведьма.
Старуха.
– Ты должен сносить девять пар железных сапог, сломать девять металлических посохов…
Он улыбается.
– Или, – я улыбаюсь в ответ, – подняться завтра ко мне, выберу особое яблоко: съешь его, и любовь твоя будет взаимна.

Разминуться нет шанса, ведь любовь создаёт притяжение. Но мгновения мелькают так быстро: он придёт разбудить поцелуем, а губам твоим – век. Спишь, застыв в ожидании, а жизнь продолжает обратный отсчёт.


* * *

Я люблю темноту. Закрываю, засыпая, глаза, знаю – будет светло. И бегу по песку, пахнет солнцем. Пахнет ветром, вот уже не бегу, а лечу. Подо мной – острова, но мне нужен один, он всё ближе. Опускаюсь на сильную руку, закрываю глаза, чтоб проснуться от губ на губах.
Чтоб проснуться – в темноте, за закрытыми веками, – выпить, не отрываясь, дождь. Переполниться влагой, распахнуться под яростным натиском всходов. Вырваться из шелухи, распрямиться, обжечься. Испариться. Опуститься ослепшим от солнца ливнем – в каждой капле раскрывшимся радугой.
Радуга – свойство луча раскрываться.
Любовь – это свойство души прорастать. И единственный способ проснуться.

Проснуться.
У ночи цвет тёмно-карий с россыпью бесчисленных солнц.
Высыхают печати поцелуев на теле.
Высыхает тело – забытая в земле шелуха.

Счастье – когда расправлены крылья. Я летаю во сне – расту.

«Слава Богу, – проснувшись, подумала я. – Слава Богу, что не дал разминуться».

Слишком короток век, но мгновения – с вечность.
Запах свежей постели – он в ней был только что, он лежал в ней вчера, спал доверчиво.
Я лежу в темноте, улыбаюсь. С наслаждением дышу – этот воздух выдыхал он во сне.

Время выпустить сокола.
Сокол твёрдо врывается в высь, целясь в солнце.
Солнца много. Так много, что свет, закипая, заливает глаза.
Вдруг за птицей поднимаются бабочки. Тьма их разом вспорхнула во мне, так, что я покачнулась и села.

Ноги не держат, и воздух не держит. Бабочки мельтешат и ломаются.
– Подождите, – сказала я вслух, они сразу метнулись на свет, в прорезь рта, разрывая капкан капилляров.
Зажимаю ладонями челюсть, но бабочки лезут наружу, колотятся в горле, топчут лапками губы. Улыбаюсь: до чего дожила. Так странно, так весело – бабочки. Моргни – и они разлетятся, сгорая в неистовом солнце. Распыляя меня без остатка.
Я в счастливом предчувствии, бережно – рано, бабочки, рано… – выбираю красивое яблоко. Выхожу на холодную лестницу – босиком, не склоняясь над обувью.
Высоко. Хорошо, что так много ступеней – девять раз дважды девять.
Первая. Прощаюсь с ней нежно и коротко – голой ступнёй: никогда не будет этой ступени, этого шага. Так странно и весело. Вторая. Осталось лишь сто шестьдесят. Я иду, хнычут дети, бранятся супруги, лают псы, кто-то громко смеётся.
Во дворе трава.
Осень – столько солнца, а асфальт не прогрет.

Табло светофора начинает обратный отсчёт. Пятьдесят девять. Пятьдесят семь. Никогда не будет этой секунды. И этой. Пятьдесят три. Я стою. И на шаг приближаюсь к смерти. Ещё на один. Сердце бьётся быстрей в нетерпенье, и горящие цифры сменяют друг друга неспешней. Бабочки, затаившись, качают крыльями, медленно, – в такт морганию лампочек. Сорок пять. Через сорок шагну на шоссе. Через тридцать семь. Ноги не держат. Надо стоять. Так красиво и ровно загораются цифры. В тридцать три – у меня младший сын. В тридцать снова влюбилась. В двадцать семь умирала от старости. А в шестнадцать бежала, кричала: «Так не честно! Не честно!». В одиннадцать месяцев научилась ходить. В шесть лет догадалась: не умею летать. Осталось четыре шага. Три. Два. Один.

Как вкусно, как яростно, пахнет землёй! Я ложусь на неё, очень бережно, и дышу диким запахом дёрна. Вжимаюсь в тёплую плоть подо мной, но она всё дальше и дальше – Земля – остров, прекрасный и призрачный, дрейфующий в космических волнах. Обломок древнего рая. Остров Яблонь, который я так безнадёжно
люблю.


P. S.
Ровно в полдень он вошёл в переулок и увидел старуху: босую, лёгшую на клумбу ничком. Взял яблоко из мёртвой руки.
Обещала: «С ним любовь твоя будет взаимна», – но они разминулись.

Вкусно пахнет на кладбище – ветром, диким запахом дёрна. Непривычна сырая земля на ладони, но приятное чувство весомости остаётся от горсти, отпущенной вниз. Горсть за горстью наполняется яма, люди чинно идут и идут – очень длинной оказалась короткая жизнь.
Он не стал высыпать землю в яму, бросил тёплое яблоко. Осень. Время посадки плодовых.

Прутик яблони выглянет к лету. Это дерево вырастет диким, позабывшим и прошлую жизнь, и заботу Садовника. Но поэт и не хочет плодов. Он гуляет у яблони, его мысли идут в такт шагам, в такт сердечному ритму. Иногда говорит ни с того, ни с сего: «Потому, что я встретил тебя».
Хорошо.
Очень тихо, свежо. Если вытянуть руку, на неё опустится сокол.


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.