Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Уважаемые читатели и авторы!

Сайт bp01.ru заканчивает свою работу, с января 2018 года журнал "Бельские просторы" переходит на сайт http://bp.rbsmi.ru Декабрьский номер (№12.2017) залит уже на нем. Вся информация на старом сайте останется доступной до того момента, пока сайт bp01.ru поддерживает хостер.

Главный редактор Юрий Горюхин



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Дома. 1979. Офорт
Дома. 1979. Офорт Эрнст Саитов
14. З015.jpg
14. З015.jpg
Из Афганского альбома. Фото Я. С. Степанова. Подразделение царандоя
Из Афганского альбома. Фото Я. С. Степанова. Подразделение царандоя
Выемка на 613 версте
Выемка на 613 версте

Публикации
Сергей Георгиевич Кара-Мурза – видный российский политолог и философ – родился в 1939 году. Основная тематика его работ – проблемы современной мировой экономики, взаимоотношения различных экономических систем, философское осмысление истории, методология науки и системный анализ, влияние религии и философии на экономические, исторические и политические процессы.

Состояние российского обществоведения

№ 7 (188) Июль, 2014 г.

В конце ХХ века Россия погрузилась в системный кризис. Его тяжесть была во многом обусловлена слабыми познавательными способностями советского обществоведения.
Обществоведение обязано предупреждать о тех опасностях, которые таятся в самом обществе людей – указывать, чего нельзя делать, чтобы не превратить массу людей в разрушительную силу. Перестройка показала, что обществоведение поставленной задачи не выполнило.
Старшее поколение было свидетелем катастрофы в сфере знания. Молодежь этого так остро не чувствует, потому что она вошла в активную жизнь позже – в 1980-е –90-е годы. Мы говорим о провале обществоведения как целостного института, функция которого давать достоверное знание о главных процессах, происходящих в обществе, объяснять причины главных противоречий и вероятные последствия при том или ином ходе событий. Невыполнение этой функции не исключает, что при этом отдельные личности или малые коллективы ученых выполняют блестящие частные исследования, расшифровывают берестяные грамоты, пишут интересные книги. Отказ системы в том, что эти блестящие частные работы не соединяются в знание и понимание массивных общественных процессов.
Скажу, как я вижу исторические причины этого провала, отвлекаясь от отягчающих обстоятельств, которые часто и принимают за причины.
Знания и размышления возникли вместе с человеком, он сразу собрался в общности и не пребывал долгое время в промежуточном состоянии стада – появление разума резко ускорило эволюцию. Сначала складывалось мифологическое знание и сразу же художественное, потом – религиозное. Опыт накапливал массив традиционного знания. Таким образом, мы можем представить знание об обществе как сложную систему, которая включает в себя много разных способов познания человека и общества. Эта система развивалась на протяжении всей жизни человечества, и никакой из видов этого знания не был устранен. Система надстраивается, появление новых типов познания увеличивает ее разнообразие.
До сих пор мы мыслим об обществе мифологически, мифы создаются, разрушаются и вытесняются другими. Изучение их – важная часть обществоведения. Мы пользуемся здравым смыслом, быстро соединяя кусочки разного знания и принимая в срочном порядке приемлемое решение. Мы постоянно обращаемся к накопленным многими поколениями традиционным знаниям (ремесленного типа). Литература и искусство дают современному человеку знания об обществе, записанные на языке художественных образов. Этика, нравственность, идеология (которая появилась сравнительно недавно) – это тоже типы знания.
Но в XVII веке имела место огромная культурная мутация – в Западной Европе, перетекая одна в другую, произошли четыре революции. Религиозная революция – Реформация – изменила представления о «взаимодействии» человека с Богом, а значит, и с человеком. Затем Научная революция создала новое представление о мире, в том числе и о человеке. Она дала человеку совершенно новый способ познания – науку.
Наука породила новую технику – прецизионную машину, которая стала основой промышленного оборудования. Возникла фабрика как система машин, произошла Индустриальная революция, которая перевернула организацию общества, и производство, и быт. Произошли политические (буржуазные) революции, которые оформили все эти изменения как новый общественный строй. Возникло новое общество, названное современным (обществом модерна). Возник новый человек, по своему мышлению и самосознанию отличный от человека Средневековья. Возникла новая цивилизация – современный Запад. Она оказалась очень энергичной, ей была нужна постоянная экспансия: нужно было расширяться в разных измерениях – географически, экономически, в познании, в военной силе. Большую часть мира Запад превратил в свои колонии, многие местные культуры при этом погибли. Сильным цивилизациям пришлось закрываться от Запада различными барьерами – культурными, военными, экономическими. Они были вынуждены модернизироваться, чтобы устоять против вызова Запада, нужно было осваивать средства, дающие ему силу, – знания, технологии, многие общественные институты.
И вот на Западе уже в ходе Научной революции возник принципиально новый метод познания общества – научное обществоведение. Оказалось, что прежние способы управления не годились для нового общества. В сословном обществе люди были закреплены в строго определенных нишах, опытного традиционного знания было достаточно, чтобы ими управлять. В новом обществе массы людей с новым мышлением, не включенные в общинные структуры; отвергающие иерархию и авторитеты. В новом обществе зарождались новые угрозы. Срочно требовалось знание, полученное с помощью новых методов. Традиционного знания и здравого смысла было недостаточно, само управление должно было стать технологией, основанной на науке. Так и возникло обществоведение – не ремесленное, не опытное, а научное. К сожалению, образование не дало нам знания истории этого процесса.
Какова предыстория современного российского обществоведения в сравнении с западным? Начнем с того, что Россия – как государство и как цивилизация – очень молода. Той предыстории, которая была у Запада, у нас нет, а из нее многое вытекает. Та культурная почва, на которой должно было взрасти современное обществоведение, нарастала на Западе очень долго и культивировалась очень большими силами. Если взглянем на Восток – та же самая картина. Китайская цивилизация насчитывает более двух тысяч лет (некоторые историки говорят о пяти тысячах). Введение единой системы письма и государственной идеологии (конфуцианства) произошло в I веке до н.э.
Знание об обществе и в Западной Европе, и в больших культурах Востока накапливалось и систематизировалось очень долго. Конечно, основной массив этого знания по своему типу относился к традиционному знанию, накапливаемому особенно чиновниками, правителями, военачальниками. Однако существенная часть этого знания к XVII веку уже была готова к совмещению с требованиями научной рациональности. Это – очень важный фактор. Заменить длительный процесс «созревания» определенных интеллектуальных навыков в большой части общества форсированными программами очень трудно.
В России создание обществоведческих трактатов и их обсуждение в обществе и государственном аппарате началось только в ХIХ веке. О крестьянах, главном социальном типе, который «держал» Россию, стали писать только после реформы 1861 года. Традиционное знание накапливалось так же, как и в других цивилизациях, чтобы подготовить массивы этого знания к соединению их с научным методом, просто не хватило времени, и образованная часть общества не успела совершить мировоззренческий переход, необходимый для создания научного обществоведения.
Вспомним, как шло на Западе становление научного обществоведения. В Средние века основной формой общественного сознания была религиозная. Возрождение – большой сдвиг в познавательной деятельности, возник новый тип знания, который назвали натурфилософией. Она не была наукой, этот тип знания был тесно связан с ценностями – представлениями иррациональными, неподвластными логике и мере. Наука, родившаяся в ХVII веке, была принципиально другим типом познания. Она отошла от эссенциализма натурфилософии, т. е. от поиска сущности, таящейся в каждой вещи. Наука имела целью выявить в каждом явлении или вещи общую закономерность, превращая конкретный предмет в модель. При этом реальное воплощение объекта было несущественно, он был для ученого лишь носителем знания о том явлении, которое в данный момент было предметом исследования.
С точки зрения обыденного сознания, прежнее знание было более продуктивным, оно лучше описывало видимую реальность. Так, физика Аристотеля лучше описывала обыденный мир человека, чем законы механики Галилея: камень действительно падал быстрее, чем перышко. Галилей сделал радикальный шаг – он абстрагировался от побочных факторов, которые в данный момент его не интересовали, и вместо камня или перышка он видел материальную точку, вес и форма которой не были важны. А в реальности вес и форма определяют скорость и траекторию падения: перышко падает медленно, потому что сопротивление воздуха препятствует его падению.
Наука низводит явление до абстрактной элементарной сущности. Познание, которое ищет элементарные явления, отрицает космизм. И самое главное – это знание, которое освобождается от ценностей. Вещи теряют для ученого свой тайный смысл, свою выраженную в имени сущность, они не связаны воедино невидимыми струнами в божественный Космос. В этом и была суть конфликта Галилея с Церковью. Он требовал разрешения познавать ради знания, независимо от его отношения к добру и злу. В религиозном мировоззрении знание и ценности были сцеплены – или ты познаешь во славу Бога, или ты познаешь с темными замыслами. Галилей провозгласил знание беспристрастное (объективное), знание как самоценность. Миссия науки – познать то, что есть, независимо от того, как должно быть.
Это был драматический разрыв непрерывности в развитии знания. С наукой возникло новое мировоззрение, новая картина мира. Раньше человек не отделялся от этой картины, не было и субъектно-объектных отношений между человеком и миром. Человек был связан с Космосом «невидимыми струнами». Натурфилософия и наука вышли из Возрождения по двум разным траекториям, а мы в школьной истории ошибочно представляли их как последовательные этапы одного пути. Как теперь говорят, наука – это не дочь натурфилософии, а ее сестра.
Но для нас здесь важно, что на Западе обществоведение сразу стало формироваться как часть науки. Ученые начали применять новый метод познания к человеку и к обществу. Стали создаваться научные модели. Они были инструментом познания и в то же время мощным средством воздействия на общественное сознание и легитимность грядущего общественного порядка.
Примером служит Гоббс – уже типичный ученый периода Научной революции, с математическим сознанием. Он разработал модель человека, нового общества и государства. Человек Гоббса – атом, свободный самодостаточный индивид, который находится в непрерывном движении и сталкивается с другими индивидами. Гоббс взял то представление об атоме, которое было выведено из интеллектуальной тени именно обществоведами, причем в отношении человека, а не материи.
На основе модели человека как атома был развит целый подход к объяснению общества – методологический индивидуализм, который и до сих пор применяется в западном обществоведении. Как инструмент познания конкретного общества, модель Гоббса эффективно выполнила свои функции, даже несмотря на то, что аллегория атома в принципе неверна.
Исходя из этой модели человека, Локк создал учение об обществе. В центре всей конструкции находится ядро – гражданское общество (в точном переводе цивильное, т. е. цивилизованное). Это – «Республика собственников». Оболочка, окружающая это ядро, – пролетарии, которые живут в состоянии, близком к природному. Они уважают частную собственность и пытаются ее экспроприировать у «богатых». А в «заморских территориях» живут «в состоянии природы» дикари и варвары. Ось, вокруг которой крутится гражданское общество, – частная собственность. Это была эффективная модель, из нее можно было исходить и в идеологии, и в управлении обществом – человек Запада ее принимал. Адам Смит, на основе механистической модели мироздания Ньютона, создал теорию рыночной экономики. Он буквально перенес ньютоновскую модель в сферу хозяйства, включая метафору «невидимой руки рынка» (у ньютонианцев «невидимая рука» была метафорой гравитации). Невидимая рука рынка постоянно приводит его в равновесие.
Таким образом, на Западе уже в ХVII–ХVIII веках наука задала методологические основания для обществоведения. Стало довольно строгой нормой не вводить в «научную» часть рассуждений об обществе нравственные ценности, хотя часто ценности проникают в них «контрабандой». Важно, что был принят определенный вектор, ориентирующий на идеал беспристрастного, объективного знания.
В России формирование обществоведения пошло по другому пути. До середины ХIХ века трактаты, излагавшие представления об общественных процессах, создавались в рамках этики, часто с отсылками к религиозному знанию. Во второй половине XIX века в русской литературе возник особый жанр, получивший название «физиологический очерк» – текст, описывающий какую-либо сторону социальной реальности. Этот жанр историки культуры считают предшественником российской социологии.
Изучение данного периода показывает, что обществоведение России вышло из классической русской литературы, а не из науки. Соответственно, оно несло в себе присущие русской литературе мировоззренческие черты. Можно сказать, оно было разновидностью литературы и было проникнуто сильным нравственным чувством. С самого начала оно занимало в общественном сознании пристрастную, даже радикальную позицию, выступая на стороне угнетенных и обездоленных. По своим методологическим установкам это обществоведение было несовместимо с беспристрастностью и объективностью, оно сразу утверждало «то, что должно быть» – декларировало нравственные идеалы и нормы.
Русская обществоведческая литература была гуманна, нравственна, но именно это и делало ее ненаучной. Она пошла по пути натурфилософии, давала ценное знание, но того типа, в котором знание и ценности тесно связаны и даже переплетены. А наука возникла в ходе развода знания и ценностей – ценности были оставлены философии и религии. Иными словами, знание не позволяет определить, что есть добро, а что зло.
Первым крупным социологическим исследованием в России считают книгу Н. Флеровского (В.В. Берви) «Положение рабочего класса в России: наблюдения и исследования» (1869). Маркс, высоко оценивая эту книгу, пишет о ней Энгельсу: «Это самая значительная книга среди всех, появившихся после твоего труда о “Положении рабочего класса [в Англии]”. Прекрасно изображена и семейная жизнь русского крестьянина – с чудовищным избиением насмерть жен, с водкой и любовницами».
Чтобы читать эту книгу, Маркс стал изучать русский язык. Он многократно ссылается на нее как на самый достоверный источник знания «о положении крестьянства и вообще трудящегося класса в этой окутанной мраком стране». Он хорошо схватывает особенности характера каждого народа – “прямодушный калмык”, “поэтичный, несмотря на свою грязь, мордвин” (которого он сравнивает с ирландцами), “ловкий, живой эпикуреец-татарин”, ”талантливый малоросс” и т.д. Как добропорядочный великоросс, он поучает своих соотечественников, каким образом они могли бы превратить ненависть, которую питают к ним все эти племена, в противоположное чувство».
Уже из этих похвал видно, что в книге Флеровского нет беспристрастности, он излагает свои ценностные предпочтения, давая характеристики «каждого народа» России не без примеси русофобии. Из этой книги, по мнению Маркса, «следует, что крушение русской державы должно произойти в ближайшее время».
Конечно, поскольку обществоведение связано с изучением людей, трудно отодвинуть нравственность. Но ее вторжение в научном обществоведении стараются ослабить или отделить от объективного анализа. В российском обществоведении, напротив, методология сознательно базировалась на ценностях. Если эксплуатация – это зло, то автор сразу писал очерк об угнетенных, исходя из своих нравственных установок. А если для автора рабочие – это иждивенцы и люмпены, то он начинал пропаганду безработицы, которая закрутит гайки.
В результате, такое обществоведение не давало беспристрастного достоверного знания. В начале ХХ века в системе знания о российском обществе наблюдался отказ за отказом – система была рыхлой, не имела сильного интегрирующего научного ядра. Государство и общество развивались при остром дефиците знания о самих себе. Так дело довели до революции – во многом из-за недостатка знания. У власти отсутствовали адекватные индикаторы, с помощью которых можно было бы следить за ходом общественных процессов. В результате власть делала ошибки, которых, в принципе, можно было бы избежать. Так, вера царя в крестьянский монархизм в существенной мере предопределяла неадекватность всей его политической доктрины.
Несостоятельным оказалось и то обществоведение, на представлениях которого строила свои доктрины либеральная оппозиция. В ее рядах было много видных философов и экономистов, ученых и публицистов. И при этом их представления о России и ходе исторического процесса были ошибочными. Они стремились ослабить или устранить тот барьер, который ставило на пути развития либерального капиталистического общества самодержавие. Но Макс Вебер предвидел, что при этом через прорванную кадетами плотину хлынет мощный антибуржуазный революционный поток крестьянского коммунизма, так что идеалы кадетов станут абсолютно недостижимы. Так что кадетам, по словам Вебера, ничего не оставалось, кроме как надеяться, что их враг – царское правительство – не допустит реформы, за которую они боролись.
Ошибочными были и представления о России социал-демократов, которые следовали установкам ортодоксального марксизма. Конфликт между этими установками и цивилизационными особенностями России сыграл очень важную роль в ХХ веке. К реальности российской деревни была приложена модель, которую Маркс разработал на материале «раскрестьянивания» в Англии – в совершенно иных условиях. Модель марксистов была неадекватна в принципе, в самой своей сути. Аграрное перенаселение в России позволило поднять арендную плату земли в 4–5 раз выше капиталистической ренты. Поэтому укреплялось не капиталистическое, а трудовое крестьянское хозяйство – процесс шел совершенно иначе, чем на Западе.
Освоив уроки революции 1905–1907 годов, большевики преодолели евроцентризм марксизма. Это дало основу новой теории революции – не с целью расчистки пространства для развития капитализма, а как средство предотвратить втягивание России в периферийный капитализм с раскрестьяниванием и архаизацией хозяйства.
Методологическая слабость российского обществоведения во многом предопределила невозможность общества и власти осваивать в режиме реального времени смысл тех цивилизационных проектов, которые в тот период «конкурировали» на общественной сцене России. Усваивался только верхушечный политический смысл. Если бы общество успевало понять глубинный смысл и «взвесить» потенциал всех проектов, то, возможно, не произошло бы тотальной катастрофы, которая последовала за революцией. Противоречия в России не были до такой степени антагонистическими, чтобы с неизбежностью разрешиться в гражданской войне.
После Февраля 1917 года либералы пришли к власти – и никакого проекта, никакой технологии постановки целей и выработки решений. Полный провал! Они даже не смогли сформулировать программы действий по легитимизации своего режима, приняли концепцию непредрешенчества. Как можно действовать так во время революции! Никакой национальной повестки дня, нет даже вопроса о форме власти – монархия ликвидирована, но и республика не провозглашена.
Те же ошибки продолжили делать вожди Белого движения и их советники, включая эсеров. Они не смогли (и даже принципиально отказались) предложить программу сборки страны и народа. Это требовалось населению, и тот, кто предложил бы внятный и приемлемый проект такой сборки, сразу получил бы поддержку. Если бы Белое движение опиралось на верное знание об идущих общественных процессах, оно могло бы избежать целого ряда порочных кругов.
На какое знание опирались советская власть и госаппарат? Почему они выдержали Гражданскую войну и вызванные ею бедствия и решили немало важных задач по восстановлению хозяйства, по сборке страны и народа, выполнили ряд больших программ развития? Это стало возможным потому, что в госаппарат вошел большой контингент практиков – людей, которые знали на опыте состояние дел сверху донизу. В осуществление советского проекта включилась значительная часть старой элиты – генералитет и офицерство, руководители полиции и жандармерии, часть чиновничества и даже министров царского и Временного правительств, Академия наук, промышленники. Их дополнили практики «снизу» – грамотные рабочие и крестьяне, командиры Красной Армии и студенты. Возникла дееспособная, знающая и увлеченная национальным проектом элита.
Опираясь на реальное знание, которым обладала Россия в лице этих работников, стало возможным укрепить новое государство и целый исторический период решать очевидные необходимые задачи, не допустив разрыва непрерывности с системой знания прежнего государства. Эти кадры руководили большими программами и оказались на высоте даже такого вызова, как Великая Отечественная война. Но знание об обществе, которым они пользовались, было, прежде всего, знание традиционное. Оно было сконцентрировано в опыте и здравом смысле.
Много удалось сделать при дефиците научного обществоведческого знания. Скажем, без развитой этнологии Советское государство смогло в 1918–1920 годы усмирить этнический национализм окраин и на новой основе воссоздать «империю» в форме СССР. Сейчас в зарубежной антропологии это считается великим достижением.
Опыт и очень интенсивное осмысление практики, жесткие дискуссии позволили избежать многих провалов. Но были и катастрофические ошибки, вызванные нехваткой рационального знания. Одна из них связана с первым этапом коллективизации; это рана, которая кровоточит постоянно. Реализация принятой в конце 1920-х годов доктрины привела к голоду и тяжелому расколу сельского общества. Принятая в исходной доктрине модель кооператива была совершенно неприемлема для традиционного крестьянского мироощущения. Другое дело, что эта ошибка очень быстро была проанализирована и исправлена.
Но после войны, во второй половине ХХ века, становилось все более очевидно, что наличие обществоведения научного типа – это необходимое условие выживания. Без него уже невозможно было успешно управлять урбанизированным индустриальным обществом. Традиционное и неявное знание уже не отвечало сложности задач. Общественные процессы выходили из-под контроля. Многие проявления недовольства приходилось подавлять, загоняя болезненные явления вглубь. Ю.В. Андропов в свое время признал, что «мы не знаем общество, в котором живем». В этом признании было предчувствие катастрофы. Это как если бы капитан при начинающемся шторме, в зоне рифов, вдруг обнаружил, что на корабле пропали лоции и испорчен компас. Ведь это сказал человек, который много лет был председателем КГБ. Власть обслуживала огромная армия обществоведов: только научных работников в области исторических, экономических и философских наук в 1985 году было 163 тыс. человек. Еще больше таких специалистов работало в госаппарате, народном хозяйстве и социальной сфере. Уже к 1988 году было видно, что перестройка толкает общество к катастрофе. Но элита обществоведов этого не заметила (или замалчивала, что несовместимо с научными нормами).
Если «мы не знали общества, в котором живем», это значило, что их «наука» методологически была неадекватна своему предмету – обществу. В результате и высшее руководство страны, и работники госаппарата на всех уровнях, и само общество не имели необходимого научного знания. Познавательные инструменты советского обществоведения не годились. Это и привело к катастрофическому провалу. Отдельные таланты и даже их малые группы не могут заменить системы – социального сообщества, следующего нормам научности и связанного профессиональными коммуникациями особого типа.
Одна и та же причина обусловила слабость российского обществоведения и в начале ХХ века, и сейчас. Она вызвана принципиальными различиями в генезисе российского и западного обществоведения. Мы пришли к такому положению, что Запад, при всех его провалах и кризисах, обеспечил постоянное снабжение государства и общества беспристрастным, инженерным обществоведческим знанием. А уж как им пользоваться – это решают «потребители» (политики, администраторы, общественные деятели, предприниматели и обыватели), исходя из своих ценностных представлений.
Пример – западная (почти исключительно американская) советология. Когда знакомишься с ее материалами, испытываешь уважение к качеству знания, которое советологи получали о нас: скрупулезно, ответственно, достоверно. Если заказчик требует: найдите в СССР такую социальную общность, которую можно использовать как таран против советского государства – разворачивается серия больших и глубоких проектов научного типа. Этнологи начинают комплексные исследования потенциально пригодных для этой роли этнических обществ, уходя вглубь истории. Другие исследуют субкультуры российского и советского преступного мира, третьи – научную и гуманитарную интеллигенцию. Работают замечательные специалисты и по Достоевскому, и по Михаилу Булгакову; в Гарвардском университете целыми группами изучают «Собачье сердце», на все лады трактуя образы и Шарикова, и профессора Преображенского.
Изучат социокультурные особенности российских шахтеров в разных условиях с конца ХIХ века и напишут монографию. А в закрытой аналитической записке скажут: вот идеальный контингент для создания в момент ослабления государства таких-то и таких-то кризисов. Выводы делаются с высокой точностью. Так же работают междисциплинарные центры прикладного обществоведения для решения политических проблем в любой части мира. Заказчик ставит задачу: как свергнуть президента Маркоса на Филиппинах? Проектные группы начинают изучать филиппинское общество, его историю, культуру, современные веяния, и выбираются лучшие альтернативы. Устраивают революцию типа «оранжевой» – собираются у ворот воинских и полицейских частей толпы красивых девушек в нарядных платьях, с цветами и улыбками, они бросают цветы солдатам, поют им, лезут на грузовики. И прежде надежные карательные отряды режима отказываются применять силу против таких демонстрантов. Всеобщее ликование – демократия победила, но надо было установить, что именно такой способ будет эффективен на Филиппинах (а в Южной Африке или в Тунисе – совсем другой). Это блестящие инженерные разработки на основе научного обществоведения. Что могло этому противопоставить советское государство? Нашим специалистам даже расшифровать подобные разработки было трудно, потому что у нас так не работали.
Аргументация наших обществоведов часто опиралась на апелляцию к писателям-классикам. Особенно часто взывали к Достоевскому (во время перестройки то и дело поминалась «слеза младенца»), консерваторы – к Толстому. Чехов тоже использовался как идеологический молоток. А ведь он специально предупреждал, что ни в коем случае нельзя верить писателю, который пишет на общественные темы. Писатель не описывает реальное общество, он создает образ общества, утверждая ту или иную нравственную идею. В этом образе многие черты деформированы и гипертрофированы – чтобы что-то воспеть или что-то проклясть в общественном явлении или процессе.
После краха СССР возникла обширная мемуарная литература советских обществоведов – плод их рефлексии на собственные установки и роль их профессиональных сообществ в катастрофе советского строя. Такая рефлексия показывает, что методологическая база этих сообществ принципиально отличается от научного метода в главных его компонентах. Сама мотивация их работы отличалась от мотивации научного исследования, ориентированного на получение беспристрастного (объективного) знания. В мемуарах 1990-х годов видные социологи и сами представляли свою деятельность не как научную, а как общественно-политическую, причем антигосударственную. В предисловии к материалам симпозиума «Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность» (1994) В.А. Ядов и Р. Гратхофф пишут: «Уникальность советской социологии заключается, прежде всего, в том, что, будучи включена в процесс воспроизводства базовых идеологических и политических ценностей советского общества, она стала важным фактором его реформирования и, в конечном счете, революционного преобразования».
Обострение общественного и политического кризиса произошло в 1980-е годы, когда к власти пришли люди нового поколения и нового культурного типа. Начали рушиться скрепы, которые соединяли общество в 70-е годы. Важные структуры советского строя не выдержали, произошел срыв, с которым руководство не справилось и своими действиями усугубило ситуацию. Здесь и обнаружилась несостоятельность советского обществоведения, которое не смогло ни объяснить причин социального недомогания, ни предупредить о грядущем кризисе. Эта беспомощность была такой неожиданной, что многие видели в ней злой умысел, даже обман и предательство. Влиятельная часть обществоведов не корпела над поиском объективного знания, а разжигала мессианское представление о своей роли как разрушителей «империи зла».
Вот статья-манифест А. Ципко с красноречивым названием «Магия и мания катастрофы. Как мы боролись с советским наследием» (2000 г.). Об обществоведческой элите в ней говорится так: «Мы, интеллектуалы особого рода, начали духовно развиваться во времена сталинских страхов, пережили разочарование в хрущевской оттепели, мучительно долго ждали окончания брежневского застоя, делали перестройку. И наконец, при своей жизни, своими глазами можем увидеть, во что вылились на практике и наши идеи, и наши надежды...
Не надо обманывать себя. Мы не были и до сих пор не являемся экспертами в точном смысле этого слова. Мы были и до сих пор являемся идеологами антитоталитарной – и тем самым антикоммунистической – революции... Наше мышление по преимуществу идеологично, ибо оно рассматривало старую коммунистическую систему как врага, как то, что должно умереть, распасться, обратиться в руины, как Вавилонская башня. Хотя у каждого из нас были разные враги: марксизм, военно-промышленный комплекс, имперское наследство, сталинистское извращение ленинизма и т. д. И чем больше каждого из нас прежняя система давила и притесняла, тем сильнее было желание дождаться ее гибели и распада, тем сильнее было желание расшатать, опрокинуть ее устои... Отсюда и исходная, подсознательная разрушительность нашего мышления, наших трудов, которые перевернули советский мир».
Это разрушительное обществоведение в принципе не могло дать адекватного объяснения и даже описания того кризиса, который вызревал в СССР. Те методологические очки, через которые оно смотрело на мир, фатальным образом искажали реальность.
СССР продержался на «неявном» знании поколений, которые практически строили советскую государственность и хозяйство, вели войну и занимались послевоенным восстановлением. С уходом этих поколений, которые не оставили формализованного знания («учебников»), ошибочные представления об обществе, полученные в школе, вузе и из СМИ, вели к все более глубоким срывам.
Катастрофический кризис был порожден перестройкой. Но перестройка была уже срывом, она вскрыла ту слабость советского обществоведения, которая стала нарастать с 60-х годов. Углубляясь в идеи марксизма и либерализма ХIХ века, советское обществоведение быстро отрывалось от традиционного знания России и от здравого смысла. На методологических семинарах и конференциях велись дебаты по проблемам, которые не пересекались с реальной жизнью; причем велись они на языке, который не описывал главных проблем этой жизни. И этот сдвиг был именно системным.
То описание СССР, которое с конца 70-х годов составлялось элитой отечественного обществоведения, становилось год от года все более мрачным, к 1985 году слившись с образом «империи зла», сфабрикованным идеологами администрации Рейгана.
Если отбросить предположения о том, что доктрина реформ, разработанная или одобренная ведущими обществоведами в 1980-е годы, являлась плодом сатанинского заговора против России, остается признать, что ее замысел включал в себя ряд ошибок фундаментального характера. Реформаторы и их ученые советники совершали ошибки, которые можно было предсказать чисто логическим путем, то есть ошибки тривиальные. Как можно отказываться от пересмотра ошибочных воззрений и продолжать называть себя учеными? Рефлексии не было и нет даже по тем конкретным выводам обществоведов, которыми перед обществом было обосновано решение о проведении реформ. Именно эти выводы были единственным авторитетным аргументом, потому что ни исторический опыт, ни здравый смысл доводов в пользу этих реформ дать не мог.
Влиятельные обществоведы прямо призывали людей принять перспективу «опустошительного ущерба», внушая, что в середине 80-х годов люди жили так плохо, что хуже не бывает. Перед нами явление крупного масштаба: на огромном пространстве при участии влиятельной интеллектуальной группировки искусственно создана хозяйственная и социальная катастрофа. Вот редкое признание. А.С. Ципко вспоминает: «Во время одной из телепередач на упрек в несостоятельности российских демократов Юрий Афанасьев неожиданно ответил: “Вы правы, результат реформ катастрофичен и, наверное, не могло быть по-другому. Мы, на самом деле, были слепые поводыри слепых”».
В рамках нормальной логики невозможно оправдать тех изменений, которые были навязаны стране со ссылкой на «общественную науку». Сегодня чтение трудов обществоведов перестроечного периода оставляет тяжелое чувство. В них нарушены самые элементарные нормы мышления и утрачена способность «взвешивать» явления. Эти ошибки делались вопреки хорошо систематизированному историческому опыту России, вопреки предупреждениям множества советских и российских специалистов, вопреки предупреждениям видных зарубежных ученых. Этот факт также требует рефлексии, ибо говорит об очень глубокой деформации всей системы норм научной рациональности в отечественном обществоведении.
Реформа 90-х годов представлялась обществу как модернизация отечественной экономики – а оказывается, что это был ее демонтаж, причем исключительно грубый, в виде разрушения «старого здания». На это согласия общества не спрашивали, а общество никогда бы не дало такого согласия. Речь идет о колоссальном обмане общества, совершенного с участием авторитетных обществоведов. Замалчивались даже суждения американских экономистов, которые были консультантами российского правительства.
Главные обществоведы страны не утверждали, что жизнеустройство страны может быть переделано без катастрофы – но тут же требовали его переделать. Наблюдалась поразительная вещь: ни один из ведущих экономистов никогда не сказал, что советское хозяйство может быть переделано в рыночное хозяйство западного типа. Ситуация аномальная: заявления по важнейшему вопросу строились на предположении, которого никто не решался явно высказать. Никто не заявил, что на рельсах нынешнего курса возникнет дееспособное хозяйство, достаточное, чтобы гарантировать выживание России как целостной страны и народа. Никто четко не утверждает, что он, академик такой-то, уверен, что курс реформ выведет нас на безопасный уровень без срыва к катастрофе. А вот предупреждений об очень высоком риске сорваться было достаточно.
Никакое научное сообщество не может принимать подобные катастрофические предложения без обоснования и критического анализа. Один этот штрих показывает, что к концу 80-х годов в СССР и России уже не существовало сообщества обществоведов как научной системы. Сейчас, как и прежде, представление об обществе проникнуто присущим натурфилософии эссенциализмом: об обществе думают как о вещи – массивной, подвижной, чувственно воспринимаемой и существующей всегда. Проведенная в 1990-е годы замена советских учебников на списанные с западных лишь ухудшила положение – эти учебники уже не отвечают западной реальности и не имеют никакой связи с российской действительностью.
Идея повторить в конце ХХ века неудавшуюся программу российских либералов начала века казалась не просто странной, но и иррациональной. 1990-е годы, грубо говоря, лишили Россию шанса построить мягкий капитализм социал-демократического толка. «Дикий капитализм» – это историческая ловушка, и эволюционного выхода из нее пока не видно. В 1996 году американские эксперты, работавшие в РФ (А. Эмсден и др.), признали: «Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества».
Страх – понятная эмоция специалистов, чьи рекомендации привели к катастрофе. Но почему этот страх не был обуздан рациональным научным знанием? Объяснить этот феномен – приоритетная задача интеллигенции. Какова природа невежества, которое привело реформу к тяжелому кризису? Изживается ли это невежество сегодня? Какие социальные механизмы блокируют рефлексию обществоведов России?
Социологи не обсуждают между собой состояние общества и его современную структуру, хотя объем накопленного эмпирического материала огромен. Соответственно, и политики, и само общество питаются мифами и утопиями. Не предлагаются даже гипотетические версии объяснения глубины необычного кризиса России, нет и предвидения тех угроз, которые вызревают в постсоветском обществе.
Провал нашего обществоведения выражается, прежде всего, в уходе от осмысления фундаментальных вопросов. Из рассуждений была исключена категория выбора. Говорили не о том, «куда и зачем двигаться», а «каким транспортом» и «с какой скоростью». В среде обществоведов, которые разрабатывали доктрину реформ, методологическим принципом стала безответственность. Это сказалось самым страшным образом. Цель реформы была открыто провозглашена как слом советской хозяйственной системы и создание необратимости. Сама декларация о необратимости как цели показывает глубинную безответственность как философский принцип.
Мало что изменилось и к настоящему моменту. Невозможно представить себе открытый научный семинар или совещание, где ведущие обществоведы (высшей категории и доктора наук) всерьез обсуждали бы главные проблемы постсоветских обществ. Как будто на обсуждение реальности, в которой оказалось общество, наложено табу. На совещаниях во время подготовки программы «Стратегия-2020» и обсуждения представленного документа поражал категорический уход от реальности. Обстановка этих совещаний абсолютно несовместима с той, которая существует в лабораториях естественных наук и технических КБ.
Была создана и силой авторитета и социальными условиями большей части гуманитарной интеллигенции навязана аномальная методологическая парадигма. В ней стали господствовать не нормы научной рациональности и ориентация не на достоверность и истину, а на корпоративные и партийные интересы. На языке этой парадигмы, с ее логикой и мерой стала мыслить и изъясняться основная масса преподавателей, подготовленных ими дипломированных специалистов, а затем и политики, бизнес-элита, СМИ.
Произошла деградация всей системы познавательных средств. Это значит, что в настоящее время российское общество не обладает коллективным субъектом научной деятельности в области обществоведения и трансляции знаний из этой области во все сферы общественной практики. Отдельные личности, малые группы и лаборатории не могут заменить национального сообщества.
Только профессиональное сообщество может выработать, задать и поддерживать всю систему норм, регулирующих получение, проверку и движение научного и вообще рационального знания о предмете. Для этого требуются соответствующая социальная организация, профессиональная «полиция нравов» и дееспособная система санкций. Ничего этого в постсоветском обществоведении нет. Самые тяжелые нарушения норм научности (по ошибке или по недобросовестности) не влекут за собой не только формальных профессиональных санкций, но и никакой реакции. На конференциях даже в учреждениях самого высокого статуса два докладчика один за другим могут говорить вещи, абсолютно несовместимые в когнитивном плане, и это не вызывает не только дискуссии, но даже вопросов.
Возрождение России делает совершенно необходимой сборку отечественного обществоведения как профессионального сообщества. В условиях общего культурного и мировоззренческого кризиса эта сборка не может вестись на единой когнитивной основе в рамках общей методологической парадигмы. Речь может идти о формировании небольшого числа интеллектуальных кластеров, однако соединенных минимумом общих профессиональных норм, обеспечивающих возможность дискуссии и диалога. 

Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


новый.jpg
Читайте двенадцатый номер журнала за 2017 год на новом сайте http://bp.rbsmi.ru/


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.