Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

Шалухин.jpg
Станислав Шалухин
Вахитов Салават.JPG
Салават Вахитов
абдуллина_предпочтительно.jpg
Лариса Абдуллина
михаил магид.jpg
Михаил Магид
Света Иванова.JPG
Светлана Иванова
Маслова Анна.jpg
Анна Маслова
полина ротштейн.jpg
Полина Ротштейн
Кондратьев.jpg
Сергей Кондратьев
Валерий Абдразяков.jpg
Валерий Абдразяков
Романова.JPG
Римма Романова



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Наслаждение (2002)
Наслаждение (2002) Евгений Севастьянов
В текст. Заря вроде.jpg
В текст. Заря вроде.jpg
Рождение и смерть человека.jpg
Рождение и смерть человека.jpg
Шерп
Шерп

Публикации
Сафронова Елена Валентиновна (http://magazines.russ.ru/authors/s/safronova/) родилась в 1973 г. Живет в Рязани. Окончила Историко-архивный институт Российского государственного гуманитарного университета в Москве. Прозаик, критик, постоянный автор "толстых" литературных журналов. Член Союза российских писателей,  Союза Писателей Москвы и Союза журналистов России.

Семнадцать дней. Рассказ

№ 7 (188) Июль, 2014 г.

День третий

Больбольбольбольбольбооооль!..
И чернота. В черноте мелькают яркие вспышки. Это не проблески света – мои обожженные глаза ничего не видят, потому что на них повязка в черт знает сколько слоев. Это воспоминания. Фантомные картинки. Фантомного счастья. Совсем недавнего.
…Я везу семью на дачу. Нашу новую, первый год купленную дачу. Надя сидит рядом и счастливо болтает – ей очень хотелось «домик в деревне», чтобы быть как все. Теперь он у нас есть, и она щебечет курочкой. Почему курочкой? Потому что вслух мечтает завести кур, чтобы у детей всегда были свежие яйца и здоровое, а не гормонами травленное куриное мясо… Под ее лопотание я смотрю на дорогу. Она живописна. Мужчине не положено выражать свои чувства так же экспрессивно, как нашим прекрасным половинам, и я делаю вид, что не разделяю болтливой радости жены. На самом деле я счастлив. Может быть, еще больше, чем мое семейство. Мне хорошо оттого, что все они со мной, а дорога так красиво петляет между полей – справа желтое, подсолнухи, слева зеленое, кукуруза, а впереди нас ждет настоящий деревенский домик. Мою семью ждет лето в деревне. А меня – три месяца метания между городом и дачей. Но и это не омрачает моей радости. Моя перспектива так же свежа и зелена, как это поле слева, так же солнечна, как горизонт.
Дети возятся на заднем сиденье. Иногда кто-то из них возмущенно пищит, жалуясь на брата или сестру. Тогда я мельком оборачиваюсь, повышаю голос. Они затихают ровно на секунду. Им пока еще невдомек, какой балдеж для меня – просто видеть их всех вместе рядом с собой, едущих отдыхать.
…Мы сажаем какие-то семена во взрыхленную землю. Только что я сам вскопал эту грядку. Кажется, у Нади в руках будущие огурцы. А может, кабачки. Она ходит вдоль грядки, с умным видом втыкает семечки в землю и строит планы расширить огород до края деревни – все равно соседский дом стоит пустым, его хозяева умерли, а их внуки живут в городе, им на фиг не нужна эта «фазенда»…
…Надя режет салат из помидоров – покупных, из супермаркета, – но это пока! – в большую фаянсовую миску. Потом сбрасывает туда же кружочки огурцов. Красное и зеленое смешиваются, но не гасят друг друга. Так же, как дикая боль и осколки дачного счастья сейчас смешиваются в той гигантской нелепой посудине, в какую превратился я. Пациент ожогового центра.
Я всей силой воли заставляю себя видеть субботу и воскресенье – два дня на даче. А не понедельник, вторник, среду, четверг… Особенно не четверг. Но я не могу не видеть четверга. Где-то в мозжечке сидит самое страшное воспоминание. Картинка не оставит меня, наверное, никогда.

День первый

Гараж, мой «частный автосервис». Мое любимое место работы. Именно он не дал мне и моей семье пропасть с голоду, когда инженеры перестали быть нужными. Навыки, полученные на научно-практическом объединении, проще говоря – правильно растущие руки, позволили мне освоить ту услугу, которую до всего этого бардака я покупал у других людей. А именно – рихтовать и красить машины. Тренировался я на двери гаража. Потом на своей развалюхе. Потом на соседской – бесплатно. Но самое сложное в этом деле было обрести не навык, а клиентов. Листочки со своим телефоном и схемой проезда к моему (еще отцовскому) гаражу я сам расклеивал по всему городу…
Все это в прошлом. К 1995 году я смог «переучиться» на отлично. Починка и покраска машин спасла мою семью. Мы родили второго ребенка – дочку Катю. Мне, единственному сыну в семье, всегда хотелось братика или сестричку. Но родители разошлись… а теперь умерли… как ни странно, синхронно, друг за другом, хотя и жили в разных городах. Одиночество, которое я тогда испытал, казалось непреодолимым. Но оно в прошлом. В настоящем (прошло два года) – моя семья. Надя. Илья. Катя. Боль.
Гараж. Он кирпичный, поэтому в нем всегда сумрачно и прохладно. Даже летом. Мой товарищ Валька говорит, что в моем гараже как в храме. Я не знаю – мне не с чем сравнивать. Я признаю лишь один храм – храм труда. Дурман на тему, что можно молиться и просить, ни шиша при этом не делая, считаю оболваниванием. Дети крещены, но это произошло без моего участия. Надя с тещей сами справились с этой задачей. А я не был в храме.
Впрочем, Валька тот еще фрукт. Он бывал в разных храмах планеты. Даже в Сикстинской капелле. И в каком-то дацане на краю географии. Он неверующий, хотя и признает Высший Разум. Он пытливый. Мотается по всему свету. Что бы ему не тратить время и деньги на себя, любимого! – он так и не создал семьи. Иногда мне кажется, что его семья – я. Он любит приезжать ко мне в гараж и вести умные беседы. И почему-то не любит приезжать к нам в дом. Наверное, завидует моему счастью. Нашему с Надей теплому очагу. Нашим детям…
Так вот, Валька стоял в дверях моего гаража – в тот четверг – и говорил в очередной раз, что в нем сумрачно и свежо, как в храме. И что ему очень нравится здесь. Но что странно пахнет бензином. А я дополировывал машину клиента, который вот-вот должен был за ней приехать. Потом я выкатил ее из гаража. И только тогда принюхался. И ощутил запах бензина. Кажется, из подвала.
Теперь я точно знаю, что запах шел из подвала.
Пока у меня на глазах многослойная повязка и я могу видеть лишь ретроспективу, я просмотрел документальный фильм под названием «Раздолбай Владик» миллион три раза. Я вспомнил, как весной у меня опрокинулась канистра бензина и я ползал с ветошью, протирая лужу и радуясь, что не курю. Как потом от «грозы в начале мая» в трещину крыши пролился нехилый поток воды – но стек в подвал. Как я «просушил» гараж, распахнув двери, и забыл об этом дурацком стечении обстоятельств.
Но я не забуду никогда, как откинул крышку гаражного люка и наклонился над ней с зажигалкой.
…Было очень ярко. В моем сумрачном и прохладном, точно церковь, гараже никогда не было столько света. Не стояло такого золотого столба.
Жаль только, что на пути золотого столба оказались мои руки – одна с зажигалкой – и лицо.
…Когда Валька и клиент – тот самый, кому я починил машину, – привезли меня в ожоговый центр на машине этого самого клиента, Сан Саныча, – пусть он будет здоров до ста лет, – я все еще видел. Не пойму как – процесс доставлял живодерскую боль. Кажется, даже слово «смотреть» вызывало конвульсии боли во всем теле. Я видел все: Валькино лицо, впервые за десять лет нашей дружбы – в слезах, затылок Сан Саныча, пригнувшегося к рулю, будто гонщик, и безостановочно бормотавшего в одно слово: «Сейчассейчассейчассейчас!..», мелькавшие навстречу машины – немолодой Сан Саныч гнал, как я в свои тридцать с хвостиком себе не позволял… Только заслоняла кусок обзора какая-то черная тень…
…В больнице оказалось, что это кусок моего скальпа. Вздувшегося огромным пузырем, лопнувшего и свисшего на глаз, подобно хиппарской челке.
Я отлично… ну, вру, не отлично, через пень-колоду… видел плотного высокого мужчину в белом халате, встречавшего нашу процессию, – мужики тащили меня в скрещенных руках, как в кресле, ибо на Валькину просьбу о носилках медбрат флегматично кивнул и куда-то ушел – навеки. У полного на груди был приколот бейджик. Но вот что было написано на бейджике – я не различал. Зато различил (а может, домыслил?) детали. Что халат на его выпуклой груди плохо сходился, ткань была натянута, аж бейджик топорщился. И что глаза у него были добрые-добрые, как в анекдоте.
Потом оказалось – без дураков, мировой мужик заведующий отделением термической травмы ожогового центра Петр Николаевич. Практикующий, в отличие от многих своих коллег. И даже преподающий.
В тот момент, когда меня втащили в операционную, тут же нарисовалось человек пять практикантов и практиканток. И Петр Николаевич стал доходчиво объяснять им на моем примере, что он собирается делать. Что вообще нужно делать при термической травме такой степени.
Доходчиво – для них, разумеется. Не для меня. Латыни я не знаю. И их терминологии – тоже. И тех инструментов, что были разложены на передвижном столике по белой нетканой салфетке, никогда в глаза не видел. До того. Надеюсь не увидеть и после.
Впрочем, первое, что сказал Петр Николаевич, тогда еще для меня просто доктор с добрыми глазами, своим практикантам, перевода не требовало:
«Пациенту придется удалить кожу с лица и кистей рук. Иначе – нагноение, сепсис, последствия самые нежелательные. Приходилось наблюдать такую процедуру? Никому не приходилось? Отлично!.. Вам повезло, случай редкий».
У них это, стало быть, называется «повезло».
Как выглядело, когда с меня, живого, сдирали то, что лишь час назад было моей кожей, начав с того самого лоскута на лбу, – я не буду расписывать. Никаких красок не хватит. Никаких слов. И потом, пропаганда садизма у нас запрещена, я не ошибаюсь?.. А это действо от садизма отличалось лишь одним – благородной целью.
…Почему я не потерял сознание, не пойму. Ни под щипчиками и пинцетами ожогового хирурга (потом узнал – высшей квалификационной категории), ни во время перевязки (меня скрутили жгутами так, словно я был раздувающимся дирижаблем). Может, моя спортивная подготовка виновата? И характер спортсмена – «стойкий, нордический»? Реветь не приучен. Ни от синяков, ни от вывихов и растяжений, ни от перчатки в нос.
Но одно дело – реветь, другое – вырубиться. Я был бы счастлив вырубиться. Но так и не смог.
В последнюю очередь мне замотали глаза (Петр Николаевич сказал: «Сетчатка пострадала, но, кажется, не сильно, потом с окулистом разберемся»). И я перестал что-либо видеть. Кроме жирной черноты и вспышек своих воспоминаний.
Ко мне, уже отвезенному в палату и положенному в чудовищно неудобной позе, с воздетыми руками – завотделением сказал, что руки нельзя ни класть, ни на что-либо упирать, а то – нагноение, сепсис, – приблизился на цыпочках Валька. Он проторчал в ожоговом центре полдня.
– Ну как ты? – глупо спросил он.
– Нормально, – глупо ответил-промычал я. Мы замолчали. Я потренировался говорить из-под повязки. Больбольбольболь сопровождала каждое слово. Но за эти несколько часов я к ней уже привык. А мне надо было спросить о самом главном.
– Надя знает? – скорее всего, это звучало как «Нама жнаа?»
– Я ей звонил, у нее сотовый выключен, – словно бы виновато ответил Валька. – Но я съезжу к ней, ты не волнуйся!
– Да. Вези их домой. Лето на даче накрылось.
– Завтра же!
На прощание Валька по старой, институтской еще, привычке сказал: «Дай пять!» – и тут же захотел провалиться сквозь землю. Я прямо увидел, как он вспыхнул ярче красного светофора. Прежде чем прошептать:
– Прости!..
– Ничего, – ответил я.

День четвертый

Больбольбольбольбольбооооль!...
Когда-то в детстве, ездя к отцу в его деревню в Западной Сибири, я любил общаться с его матерью, бабушкой Мариной. Она очень интересно выражалась. Не употребляя ни единого матерного или грубого слова, умела унизить, чуть ли не растоптать человека. Среди ее народных образных выражений было «решетом не покроешь». Так она обычно говорила о физиономиях толстых людей.
Бабкины слова «решетом не покроешь» не идут у меня из головы. Я же в курсе, что у меня действительно морда сейчас едва ли не шире плеч. Меня же перебинтовывают периодически. Снимают бинты – моя голова готова треснуть. Затягивают – к болиболиболи примешивается давление.
Я себя ощущаю этим самым решетом. Я весь – одно сплошное решето. В каждой клеточке – боль. Нервные окончания продеты через проволочные клетки. Каждое жестко трется о металл. До ожогового центра я считал такую боль невыносимой. Теперь понимаю – невыносимого ничего нет.
Так и Петр Николаевич говорит. Он не забывает о своем «редком случае». Время от времени заходит ко мне, общается. Спасибо ему – общается не как врач с пациентом, а как мужик с мужиком. На вопросы о моем состоянии отвечает внятно. Получается у него, что мое состояние – не полный звездец. Бывает хуже.
– А некоторые девушки, – говорит, – сами себе обжигают лица паром. Чтобы кожа сошла. Потому что затем нарастает новая, розовая, как у младенца. Представляешь? Во рецепт красоты, да?!
– Каждый по-своему с ума сходит, – отвечаю ему в тон.
– Ты молодец, – говорит он. – Не раскапустился. Уважаю.
– А что с моими руками? – говорю я. – Работать смогу?
Когда он слышит такой вопрос, то уходит очень быстро. Догадываюсь – хреновы дела моих «очумелых» ручек...
Никак не успеваю у него спросить, как держится Надя, когда приходит меня навещать.

День шестой

Когда слизистая оболочка носа восстановилась, я стал ощущать запахи. Не в полную силу – в четверть, а то и в десятину. Но лекарственные средства, которыми обрабатывают мои повязки, воняют так, что поврежденное обоняние – благо. Повязками снова и снова обматывают мое раздувшееся лицо – должно быть, невероятно уродливое. Хорошо, что Надя его не видит. Ее пускают в палату урывками. Очень краткими. Она даже ничего не говорит. Просто стоит у двери и смотрит на меня. Так мне сказала медсестричка Алла. Петр Николаевич запретил Наде говорить со мной – а то, мол, расплачется, а меня сейчас нельзя волновать…
Тем не менее, я волнуюсь. Валька куда-то пропал. После того четверга я его не ви… тьфу, блин! – не слышал. Неужели опять уехал на край света? Не выдержал стресса и дал себе отдых? Или днюет-ночует в каком-нибудь храме?..
Кто-то подносит мне ко рту «сосок» от бутылочки с питательным раствором. На ощупь – это практически детская соска с посудинкой. Такой я кормил своих детишек. Теперь кормят меня. Конечно, это Надя, кому же еще?..
– Нама? – мычу я. Она мне не отвечает. Выполняет завет Петра Николаевича.

День седьмой

…И когда мне снимают повязки с глаз – не совсем снимают, а перематывают так, что остается узенькая щелочка для зрения, на манер той, что обеспечивала обзор через забрало средневековому рыцарю, – я праздную первую маленькую победу. Сегодня я увижу Надю. И попрошу у нее привести в больницу детей. Хотя бы старшего, Илью. Пацан должен взрослеть мужчиной. А вот Кате, пожалуй, еще рано видеть все это. Тут ведь не только я один лежу со своей бедой. В том бодрствующем беспамятстве, в какое превращаются теперь мои ночи, я же не могу заснуть, потому что, во-первых, больбольбольболь, а во-вторых, руки категорически нельзя ни к чему прислонять! – сказали бы мне раньше, что можно быть одновременно бодрствующим и как не в себе, не поверил бы! Так вот, в одну из таких беспамятных ночей я услышал разговор медсестрички Аллы, чаще других дежурящей в нашей палате, и какой-то старшей тетки, тоже явно из персонала. В этой же палате, посередине, под навесом из полиэтиленовой пленки, похожим на большую туристскую палатку, откуда все время несутся стоны, лежит парень. Работал на ТЭЦ. Случилась какая-то авария котла, ему кипящим паром обварило всю спину, голову и плечи. В больницу-то его отправили, но с тех пор уже несколько человек с ТЭЦ пожаловали уговаривать его, чтобы сказал – травма, мол, не производственная, а бытовая. Якобы дома щами обварился (со спины?..). А мы, мол, за это больничный оплатим и премию дадим… Не хотят уголовного дела за нарушение техники безопасности. А парень все стонет и орет: «Скоты! Скоты! Скоты!». И ничего не слышит, кроме своих криков. Поэтому медсестры не стесняются при нем обсуждать его ситуацию.
Сначала я боялся сойти с ума от его воплей. А потом и к ним привык.
Пользуясь своими «новыми» – и впрямь осваиваю их, как новый прибор! – но по-прежнему близорукими глазами, часто смотрю на часы. Я удобно лежу – напротив двери в палату. У двери стеклянная половина. За ней коридор. В коридоре часы. Когда в конце коридора появится Надя, я ее увижу и обрадуюсь заранее. Я близорукий, но узнаю ее по силуэту. И по радостной волне, коснувшейся сердца.
Два часа. Три часа. Четыре часа. Семь часов – время ужина.
Аллочка появляется с бутылочкой. На нее надет поильник. Такой, детский, как я себе и представлял.
– Давайте покушаем, Владислав Анатольевич!
– Не беспокойтесь, – я уже не мычу, а просто скверно говорю. – Счас жена придет, она меня сама покормит. Вы вон ими займитесь.
На соседних койках лежат – один полутруп, обгорело до пятидесяти процентов кожи, нашли его в лесу, на кострище, то ли криминал, то ли пьяная глупость, другой как раз, в отличие от наладчика с ТЭЦ, действительно опрокинул себе на ногу кастрюлю борща. Он самый «мобильный» и дееспособный из нас. Кормить его не надо. Только почему же он так ехидно ухмыляется?..
Алла отводит глаза.
– Давайте покушаем, Владислав Анатольевич.
– Да подождите вы!..
Я хочу выдать целую тираду. Что Надя придет сегодня, как приходила каждый день. Что просто ее задержали неотложные дела. Ведь у нас двое детей, а шалят они за пятерых!.. Что она не может не появиться, ибо знает, как мне важны ее ежедневные молчаливые визиты. И помощь в моей скудной протертой «трапезе». Но мне пока еще трудно произнести так много слов подряд…
– Держи карман шире! – каркает со своей койки Миша, обжегшийся борщом. – Придет твоя жена, как же!.. Потом догонит и еще раз придет!.. Пусть Алка тебя кормит, как всегда, и не выеживайся!
Мне кажется – я ору Алле: «Что он такое говорит?!». Но я не ору, а смотрю на нее сквозь «забрало». Она опускает взгляд все ниже, ниже… будто смотрит себе за спину через носки туфель. И я произношу как могу четко:
– Расскажи мне.
– Может, сначала покушаете?.. – спохватывается она, встряхивая ненужной сейчас бутылочкой.
– Нет. Расскажи.
– На следующий день, как вас поместили в палату, приехал ваш друг. Не стал заходить. Вызвал меня в коридор. Был очень нервный. По-моему, пьяный.
– Валька пьяный?! Да он не пьет, потому что все религии мира это не приветствуют!
– Сказал, что не знает, как вам сказать. Не может. Короче, ваша жена… она отказалась приезжать в центр. Она объяснила, что у них там много вещей, а детям нужен свежий воздух. И еще кто-то должен поливать грядки. И смотреть за домом, а то в деревне процветает воровство. А здесь она не нужна – вами же врачи занимаются. Он звал ее на часок, говорит. Она не поехала – тяжело.
– А еще она что-нибудь сказала?
– Да. Заплакала и сказала: «Как мне не повезло!»
– Кому не повезло?!
– Ей.
В больнице все не так, как за ее пределами. Второй раз в больнице я слышу слова «повезло» или «не повезло». И оба раза я думаю, что такой логической связи не может быть в мире! Тем более если в нем есть Бог, как думает Валька.

День восьмой

Петр Николаевич осматривает мои руки. Я тоже осматриваю. Мне хочется плакать от этого зрелища.
– М-да, – говорит Петр Николаевич. – Не приживается кожа. Придется опять пересаживать…
– А я смогу после этого руками работать? – мигом ввинчиваю я традиционный вопрос. Сейчас он должен уйти… Нет – он задерживает на мне испытующий взгляд.
– Возможно. А если не пересадить – точно не сможешь. Гангрена обеспечена.
Машинку, которой снимают кожу для пересадки, я видел вблизи в нерабочем состоянии. Применяли ее к моим бедрам. Она похожа на гигантский бритвенный станок с ручкой. Она механическая, включается рычажком. Она противно жужжит, когда лезвие, вибрируя, едет по телу и снимает с него кожу. О болиболиболиболи при этом говорить уже не хочется. Скучно.
А вот весело стало, когда машинка остановилась – заело – первый раз. А я прокусил бинты в районе моего рта. Петр Николаевич, лично занятый мною, как особым случаем, шепотом заматерился, выключил-включил – опять зажужжала, застригла… и вдруг снова контакт где-то пропал. Петр Николаевич с той же мантрой запустил прибор по новой. Новый сеанс «освежевания» продлился несколько секунд. Аппарат опять кашлянул и заглох.
Тут Петр Николаевич заорал на всю больницу:
– Вашу мать, есть здесь хоть один нормальный инструмент?! Гребаная медтехника отечественная! Дайте мне бинты срочно!..
Бинты принесла ему старшая сестра. Хорошо, что не Аллочка. Мне было бы неприятно, если бы Алла увидела меня дважды голым – без кожи…
Бинтом врач как-то замотал корпус аппарата и придерживал его зубами в нужном положении. Чтобы лезвие срезало кожу, а машинка не глохла. И теперь ему удалось довести дело до конца.
Операцию по пересадке кожи на руки опущу.
После нее запреты на манипуляции стали вовсе суровыми.

День одиннадцатый

Я уже перестал ждать кого-либо из семьи. Я лежу и смотрю в окно. Вроде бы смотрю – вижу только светлый квадрат… И вдруг в двери появляется женская фигура. И звучит родной голос:
– А где Владик?.. Тарасов?..
Надя?! Конечно, я же в белой «маске», надежнее скрывающей лицо, чем вратарская!..
– А вон! – кивает на меня словоохотливый Миша. – В окно пялится!..
– Ну здравствуй, Владик!..
С этими словами ко мне подходит теща, Любовь Прокофьевна. У них с Надей голоса похожи.
Слащавую и холодноглазую тещу я терпеть не мог с самой свадьбы. Но так как мы с Надей познакомились на курорте, будучи из разных концов страны, и она согласилась переехать ко мне, когда наши отношения перешли грань «курортного романа», я думал, что буду изолирован от ее семейства – насквозь фальшивой матери и младшего брата, уже в детстве проявлявшего задатки Остапа Бендера. Мошенника, но без обаяния. Явление тещи – последнее, что мне сейчас нужно (хотя Петр Николаевич удовлетворенно констатирует улучшение: рожа «сдулась», глаза видят, как до беды, то есть с той же степенью «минуса», пересаженная на руки кожа приживается, тьфу-тьфу, и даже больбольболь съежилась). Однако каким ветром?..
– Здравствуй, Владик! – начинает она тараторить с порога, обводя палату таким пронзительно-ледяным взглядом, что Миша срывается с койки и хромает курить. – Ой, какая палата у вас хорошая! Смотри-ка – солнечная сторона! – будто речь идет о покупке этой палаты под жилье. – И вас тут всего двое!.. – на самом деле наш сосед, вытащенный из костра, умер, не приходя в сознание, два дня назад, а парня, обваренного паром, увезли в реанимацию, так как у него была клиническая смерть, но теще об этом знать не обязательно. – Ах, как же тебя так угораздило-то?.. – качает Любовь Прокофьевна крашеной – у нее все лживо – головой. – Как же ты так неосторожно?.. У тебя ведь семья, детки! Кто же их поднимет, если ты… – она осекается – видно, сообразив, что закончить фразу – слишком даже для нее. – Наденька, бедная, вся извелась! Целыми днями за тобою плачет!..
– А вы…
– А я к ней по звонку приехала, с детишками помочь, по хозяйству, как же, она ведь там одна, бедненькая, надрывается!.. Детки тебя так ждут, Владик, так ждут!.. И Наденька ждет!.. Вот постой-ка, они тебе подарочек передали… а потом еще гостинчик от меня будет… – теща роется в необъятной, но щегольской сумке и извлекает на свет небольшую фотографию. Надя, обнимая Илью и Катю, сидит на крыльце нашего домика. Вглядываюсь в лицо жены. И не могу найти на нем хоть одно подтверждение того, что она «плачет целыми днями».
Нет, я вовсе не хочу, чтобы Надя плакала. Благодарю за фотографию, и теща аккуратно ставит ее на тумбочку, прислонив к стене, на меня – радостными мордашками детей и улыбкой Нади.
– Откуда фото?
– Ихний сосед полароидом снял. У вас там, оказывается, соседи такие славные! Он в совместном предприятии работает, чуть не каждый месяц в загранку ездит. Обещал Наде привезти для детишек одежонку всякую – сам знаешь, какое у нас сейчас дерьмо продают! А вот это тебе, Владик, от меня! – из утробы сумки выныривает пакет с пирожками. Теща сноровисто разворачивает его и кладет около меня на тумбочке, пирожками кверху. – Покушай, вкусные! И сладенькие, и с капусткой!..
– Мне жевать нельзя.
– Да они мягонькие! Это ж моя сестра пекла! – у тещи, кажется, шесть сестер по разным городам бывшего Союза, и я не беру в голову, о которой из них речь. Не сразу доходит: в нашем городе живет Алевтина Прокофьевна. Стало быть, теща, «помогая Наде по хозяйству», успела и в гостях побывать, на пирожках?..
– К сестре пришлось заехать на похороны, – читает теща мои мысли. – У нее ведь – горе-то какое! – муж помер! Внезапно! Вот эти пирожки – с поминок…

День семнадцатый

В палату врывается Миша. Поспешает так, что ему и хромая нога не мешает.
– Слушай, Влад! Там такое дело!..
Он не нравится мне. Он сплетник, болтун и бабник. Мне противно, что он невольно втянут в мои семейные дела. Но выбора теперь уже нет. Не просить же перевести меня, выздоравливающего, теперь в другую палату – да и где та палата с «лишней» койкой? И у нас опять новый сосед. Но ему ни до чего дела нет. Он залечивает свою рану от утюга на животе и ни с кем не откровенничает. И мы – с ним: меньше знаешь, крепче спишь.
– Там эта, твоя, – кивает Миша на полароидную фотку, – Алке все космы повыдергала!.. Во дворе!.. Все ходячие сбежались смотреть!..
Ничего не понимаю. Сначала. Потом осознаю.
– Надя?
– Ну! Я ж говорю – твоя! Пришла и Алку отмутузила!.. Визгу было!..
– Как?
– Как бабы дерутся? – похохатывает Миша. – За волосы!..
– Нет. Как она ее нашла? За что побила?
– А я знаю? – кривляется Миша и подмигивает так, будто знает все. – Сказала ей – ах ты, сучка, решила моего мужа увести, пока я там с его детьми света белого не вижу?..
– Что за бред?!
Надя могла такое сказать?! Да как меня «увести», если я, считай, неходячий, со своей забинтованной головой и руками, которым запрещены прикосновения?! Куда? И зачем? Миша что-то напутал…
Я вижу жену. Она стоит в дверях и подозрительно на меня смотрит. Потом смаргивает, и с ее лица сползает настороженное выражение, точно с меня – обгорелая кожа. Она кидается ко мне с радостными всхлипами… и я вижу перед собой тещу. Она захлебывается словами: как сильно меня любит, как переживает за меня, и как не позволит никому вторгаться в нашу семейную жизнь…
Миша ничего не напутал.
…И когда она уходит, раздосадованная моей, как она выразилась, «холодностью», и хлопает дверью палаты так, что дребезжит стекло, с тумбочки срывается полароидный квадратик и летит под кровать. Я не поднимаю его. Мои руки не должны ничего касаться. Особенно – грязного. Иначе – нагноение, сепсис, смерть… Так теперь будет всегда.
…А вечером ко мне в палату заходит Петр Николаевич. Непривычно озабоченный. Увидев его, я вспоминаю, что полдня сегодня не видел Аллочку.
Петр Николаевич начинает странный разговор. Я не пойму, чего он хочет. Он, видимо, и сам не поймет. Он, сперва с экивоками, потом – открытым текстом, нагнувшись ко мне, чтобы (якобы) не слышал любопытный Миша, сидящий на своей постели и даже не делающий вид, будто не обращает внимания, рассказывает мне удивительную историю. Надя пришла к нему сегодня. Очень сердитая. Требовала принять меры к персоналу больницы, чтобы они не совращали больных. На вопрос главврача ответила, что палатная медсестра Алла Угольникова пыталась разрушить ее семью и увести ее мужа – то есть меня. Соблазняла меня, пользуясь моим зависимым от нее положением. Надя порывалась написать заявление на имя главврача ожогового центра. Собиралась пойти в милицию и в газеты с рассказом об этом безобразии. Орала так напористо, что бедняга зав слова вставить не мог. Еле-еле Петр Николаевич утихомирил ее и обещал «принять меры» – правда, какие – без понятия!.. Потом нашел Аллочку – долго искал, всех на уши поставил, санитарка обнаружила ее в женском туалете, зареванную, – и устроил «допрос с пристрастием». Оказывается, Аллочка случилась внизу, когда пришла Надя и стала спрашивать, где лежит Тарасов. Алла вызвалась ее проводить. Но повела сначала во двор – поговорить. И там высказала, как бессердечно поступила жена, не приехав ни разу к беспомощному мужу. И Надя взбесилась. Тогда и разыгралась сцена, свидетелями которой стал весь ходячий контингент ожогового центра. Говорят, что драка была омерзительна. Особенно омерзительно то, что дралась Надя. Именно с теми словами, которые я счел Мишиной выдумкой: мол, нечего чужих мужей уводить, шалава, я тебе не только космы повыдергаю, я тебя на весь город ославлю!.. Ишь – привязалась к больному! Личную жизнь устроить хочет! Алла даже не защищалась, только говорила, что она неправа во всем! Никто не «уводит» чужого мужа. Но и бросать его одного в больнице – верх цинизма. Надя ответила ей такими оскорблениями, что Алла отказалась их повторить. И заявление в милицию писать отказалась. И, когда врач взялся ее журить, обещала уволиться завтра же и убежала. Что делать?.. Вот что делать?..
– Когда вы меня выпишете?
– Да хоть завтра… Нет… Дня через два… Когда руки заживут окончательно. Но что ты-то будешь делать? Я-то палатную медсестру найду, а ты?..
– Не знаю пока.

День сто семьдесят третий после выписки из ожогового центра

Больбольбольбольбольбооооль!..
Нет, Петр Николаевич постарался на славу. Руки зажили, новая кожа будто тут и была. Уже не болят. И лицо зажило. Ну, почти. Только иногда, если, забывшись, возьмусь за дверную ручку или там инструмент неосторожно, в полную «доожоговую» силу, на металле остается кровяной след. Новая кожа слишком тонкая еще, легко лопается. Я ходил к Петру Николаевичу на консультацию. Он сказал – года через два и это пройдет. Я ему верю, он отличный специалист. И человек умный. Людей понимает и чувствует. В отличие от меня.
Он мне так и сказал, осмотрев руки и «прочитав» мои мысли: как же ты не знал свою жену? У вас ведь маленькие дети – то еще испытание, тут человек узнается.
Я оправдывался, как виноватый. Говорил, что построил собственный мир, был в нем уверен, потому что хотел этой уверенности, что, наоборот, не хотел вникать в тонкости и мелочи. А теперь вот не уверен ни в чем. Кроме того, что Владик – реальный раздолбай и совершенный «двоечник» по человековедению.
Петр Николаевич сочувственно покивал: да, бывает, воображаешь себе человека… Но не сдержался. Странно, говорит, что жена так долго не приходила: женщина с такими крошками никогда не бросит мужа. Она ж должна понимать, что ты – парень ответственный, семейный… Ты ее не спрашивал, почему так?..
Спрашивал. Ведь семнадцать дней ее не было! Семнадцать дней.
Три раза с момента выписки я заводил с Надей разговор об этих семнадцати днях.
В первый раз она отмахнулась: потом поговорим. Во второй раз переключила мой интерес на какие-то детские шалости, и мы вместе взялись воспитывать ребятишек.
А в третий раздраженно заметила: «Надо же, какой ты злопамятный!.. Что пристал?»
Но об этом я не смог поведать Петру Николаевичу. Как и о том, что с того дня стал учиться разбираться в людях.
Я ушел от ответа на вопрос врача. Не хуже Нади.
Кожа-то заживет. Боль забудется. А куда девать память? А что произойдет, когда я окончательно прозрею?..

Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


different-people.jpg
По поручению Главы Республики Башкортостан Р.З. Хамитова в целях реализации указов Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года подготовлен ряд решений Правительства Республики Башкортостан о дополнительном выделении из бюджета Республики Башкортостанболее 3,9 млрд. рублей на обеспечение оплаты труда свыше 142 тысяч работниковобразования, культуры, здравоохранения, науки и социального обслуживания населения, из них 2,3 млрд. рублей будет направлено муниципальным районам и городским округам для обеспечения обязательств по оплате труда работников муниципальных учреждений;

Принимаемые меры позволят в 2017 году обеспечить выполнение установленных на текущий год показателей повышения заработной платы для педагогических и медицинских работников, а также работников учреждений культуры и науки и довести уровень их заработной платы до установленных значений установленных постановлением.



заставка.jpg
11 мая на большой сцене опорного гуманитарного вуза – БГПУ им. М. Акмуллы состоялось открытие III Всероссийского Молодёжного литературного фестиваля «Корифеи».
к1.jpg
к2.jpg 


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.