Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Тайная музыка невозможного

…Когда-то я пытался убить в себе сочинительство, чтобы жить как все нормальные люди. Заставлял себя не сочинять, но через некоторое время стихи просто произносились. Потом махнул рукой, приняв это как пожизненную неизбежность, как свой крест. И только теперь, когда лучшая часть жизни позади, с отчётливой, щемящей болью сознаю, что это всё-таки то самое дело, которое действительно люблю и единственно по причине которого и стоит хотя бы терпеть меня на этой Земле…

Станислав Петрович Шалухин (1952–2002) родился в Уфе. Работал преподавателем, журналистом. Последнее место работы – редактор отдела поэзии журнала «Бельские просторы»



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Анатолий Чечуха. Музей Аксакова. 2001
Анатолий Чечуха. Музей Аксакова. 2001
Укладка пути на 724 версте
Укладка пути на 724 версте
Теплый день. 1995. Акварель
Теплый день. 1995. Акварель Эрнст Саитов
Превращение (2005)
Превращение (2005) Евгений Севастьянов

Публикации
Чванов Михаил Андреевич - родился 25 июля 1944 года в Салаватском районе РБ. Окончил филологический факультет БашГУ. Автор многих книг прозы и публицистики, лауреат Большой литературной премии России, премий имени Константина Симонова и Сергея Аксакова, секретарь Союза писателей России, председатель Аксаковского фонда, вице-президент Международного фонда славянской письменности и культуры. Почетный гражданин города Уфы.

Лодка в Океане. Книга Бытия

№ 7 (188) Июль, 2014 г.

Главы из неоконченной книги, которую, скорее всего, я не успею закончить


Книга Бытия. Глава...

Это было уже давно. Наверное, лет десять назад. Но не забылось. Даже наоборот – чем дальше, тем почему-то больнее...
Иванов жил в те дни далеко за городом, в пустующем доме лесника. Родительского дома в деревне, как еще у многих родом деревенских, которым он завидовал, у него давно не было, как и не было у него загородного дома, о котором мечтал. Но это, может, в неопределенном будущем, когда он перестанет мотаться по экспедиционным командировкам. Впрочем, в городе он только зимовал, обрабатывая полевые материалы. Но даже зимой сколько-нибудь долго жить в городе он не выдерживал: уже в конце недели, как он сам говорил, его нужно было сажать на цепь, чтобы не бросался на людей. Иванов во время лыжных загородных походов – как правило, он уезжал на электричке как можно дальше в сторону уральских увалов, каждый раз сходя на другом полустанке, – облюбовал и на время снял старый дом лесника. Место ему сразу понравилось, потому что в городе – что в его небольшой квартирке, что на улице – глаза постоянно упирались в стены и просили простора, а дом лесника стоял на боку лесистого увала, в окна широко и радостно – в вёдро и томяще печально – в ненастье открывались дали и звали-тянули душу, так что, казалось, она в такие минуты вырывалась из тела и уносилась к горизонту, чтобы, обогнув земной шар, на время вернуться в тело. А порой казалось, что она вообще раньше времени готова была оторваться от Земли. В такие минуты Иванов спрашивал ее, почему ей томительно грустно на Земле, ведь Земля так прекрасна, неужели ее родина все-таки не здесь, а где-то там, не на Земле, ведь, обогнув шар земной, она возвращалась назад как бы неохотно, так и не найдя покоя? И что удивительно: получилось ли так случайно, или при выборе места для дома было задумано, что сам дом ниоткуда не был виден: он стоял на боку увала, но в то же время как бы на небольшой терраске, и снизу, из долины, его закрывали вершины деревьев. Как и из дома не было видно самой долины, только заречье, противоположный бок ее. Возможно, дом был бы виден лишь с далекого, более низкого заречного увала, что находился километрах в десяти, и то маловероятно, потому что увал тот, как и все следующие за ним, был покрыт густым лесом, и увидеть оттуда можно было только кусочек неба между деревьев. Иванов ни от кого не прятался, но такое местоположение спасало от всевозможных непрошенных гостей, вроде горе-туристов, правнуков и праправнуков жителей по преимуществу уже вымерших деревень. Как вымершие в результате неизвестного природного или даже космического катаклизма мамонты, их души еще смутно просились в когда-то родной сельский простор, но искореженные городом, они словно мстили за то, что их оторвали от корней. Погуляв на матушке-природе, а гуляние искореженной души в большинстве случаев сводилось к глухой пьянке во встретившемся в лесу доме лесника или охотничьей избушке, наутро, перед уходом горе-туристы часто поджигали дом, сами не зная для чего, даже не ради потехи. Или в лучшем случае, перевернув все, оставляли на самом видном месте кучу дерьма, порой даже на столе, за которым только что ели, пили. 
И еще была одна причина, по которой Иван выбрал себе дом: он стоял по прямой всего километрах в тридцати от родной деревни, хотя прямых дорог туда давно не было. И чем больше было за плечами лет, тем сильнее тянуло на родину. Но родительского дома, как и самой родной деревни, не осталось: будто бы кто специально сманил, увел последних ее жителей из этих светлых мест, как, впрочем, согнал оставшихся после Второй мировой войны в скученные и смрадные города жителей многих и многих тысяч других деревень России.
Был странный январь – словно все в природе остановилось, и даже время: уже больше полмесяца над Уралом и Приуральем неподвижно, словно пущенный из озорства в стеклянный сосуд дым, неподвижно висел мутный мороз. Или словно кто забыл о нем: воздух не шелохнется, в небе – ни облачка. Первые дни, после затянувшейся чуть ли не до самого Нового года осенней слякоти, это радовало, но потом стало раздражать: снег почернел даже далеко за городом, а в городе от придавленного к земле дыма и копоти нечем было дышать, и Иванов со своим переутомленным сердцем и нарушенным мозговым кровообращением – все ночи его мучили кошмары, какие-то жуткие длинные сны, которых утром он, как правило, не помнил, но оставался от них неприятный тяжелый осадок, – решил, взяв неотложную работу, спрятаться от смога в лесу, в этом доме, на который несколько лет назад случайно набрел во время лыжной загородной вылазки. Как оказалось, хозяин его, старый лесник, умер три года назад, а молодой, его внук, жил в деревне по другую сторону увала, но дома не бросил, присматривал за ним: ежегодно заготавливал дрова, ставил на задах сено, и потому дом еще избежал разорения. «Откуда это в нас? – думал Иванов. – Обязательно разорить, осквернить пустующий дом?» 
Советовал отдохнуть на природе и врач-невропатолог, к которому в последнее время он вынужден был все чаще обращаться. Он, постукивая молоточком по его колену, ласково говорил: «Нужно отрешиться от всего и отдохнуть, и чтобы по возможности не было ни радио, ни телевизора». «Повышенная возбудимость, – говорил он, – кругом люди, люди, люди – своего рода стресс». Ну да, Иванов однажды был свидетелем: обитатели безлюдных северных широт мыши-лемминги и то, когда их становится слишком много, начинают тысячами бросаться в океан от одного вида друг друга...
Но и лес не принес желанного облегчения. Странно было: изо дня в день не затененное ни единым облачком однообразно полыхало, но не грело солнце. С каждым днем оно все мутнее пробивалось сквозь распространившийся даже далеко за город смог, соединившийся здесь, в предгорье, с морозным туманом, было ощущение, словно солнце постепенно затухало, поэтому иногда приходила жутковатая мысль: «А что, если оно вот так в один прекрасный день потухнет совсем? Может быть, вот таким образом наступает не однажды предсказанный мифический Конец Света? А может, он вовсе не мифический?» 
Прошла неделя. По-прежнему однообразно полыхали голубизной небеса – и не радовали, с какого-то дня их голубизна стала выцветать, небо постепенно становилось каким-то бело-серым, и прежде желанная тишина уже не лечила, а тревожно томила, она тоже становилась какой-то замученной, затхлой, словно присыпанной пеплом, и душа уже тяготилась ею, желала перемены и боялась, что она не наступит, а если наступит – то каким-то катаклизмом. И вот – вроде уже хмурился закат и рождалась надежда на перемену погоды, но наутро было то же: грязно-серый мороз, все больше мутнеющее солнце, все более выцветшая лазурь неба. 
И на следующее утро… 
И на следующее…
И Иванов заметил, что не только в нем, в самой природе копилось напряжение. Она уже тоже изнемогала от тишины, от оцепенения, от наплывшего со стороны города смога.
Но вот однажды утром Иванов поймал себя на том, что все кругом еще более напряженно притихло, и птицы, казалось, исчезли: пара воронов, как обычно, не протянула над крышей, и дятел не застучал на сухой сосне, и даже воробьи куда-то исчезли, – словно лес окончательно вымер, а небо совсем выцвело, и Иванов вдруг понял: природа не только ждала, она уже чувствовала надвигающийся перелом. Там, где-то далеко в Космосе, уже случилось, а тут еще было только томление. Тут было уже томление – внешне ничего не изменилось, но все уже, что по-прежнему было связано с Космосом, глубинным нутром знало – и лес, и птицы, и звери, что близится перелом, что там – там! – уже случилось! И Иванов чувствовал не то что бы досаду, а беспокойство что ли, даже тревогу: словно все в природе переговаривалось в тайне от него, впрочем, может, и не в тайне, но он не понимал этого языка, он был словно чужой. Когда это случилось? Когда он стал чужим ей? Его дед, пасечник, возможно, еще понимал, он безошибочно – достаточно ему было взглянуть на закат, предсказывал погоду не только на следующий день, но и на несколько дней вперед, и по лету мог сказать, какая будет зима, и наоборот. Впрочем, вряд ли бы сейчас дед сколько-нибудь точно мог предсказать погоду даже на завтра, Иванов кое-что от него перенял, до студенческих лет вел тетрадь наблюдений, и до какого-то времени все сходилось до таких мелочей: если солнце вечером, прощаясь до утра, заходило в тучу или даже в маленькое облачко, завтра жди дождя, и, наоборот, если закат был чистым, завтра жди вёдра. Но в последние годы он столкнулся с тем, что народные приметы больше не работали, видимо, в природе нарушилась какая-то причинно-следственная закономерность, сломался какой-то механизм, все ее законы были нарушены, но по инерции все еще крутилось, однако чего ждать впереди? 
Все в природе ждало перелома. И опять – уже в который раз – с утра начинало хмуриться, даже начинали падать редкие снежинки, но потом снова выяснивало, и снова полыхало солнце, правда, уже какое-то измождённое, воспаленное, словно уставшее светить. И снова стояла томительная тишина – но уже все в природе знало, что там – там, в Космосе! – уже случилось! Природу явно ломало. Иванова тоже ломало: и телесно (ныла оперированная изувеченная в горах камнепадом нога, давило под сердцем и словно свинцом налилась контуженая голова), и духовно (все валилось из рук) – чем это кончится? чем изойдет? В конце концов, скорее бы!
И вот, наконец, – Иванов и не заметил когда, случайно глянул в окно – пошел снег, тихий умиротворенный, невесомый, словно во сне. Но, к удивлению Иванова, и он не принес облегчения. Душа вместе с природой ждала чего-то большего. Чего? Но к полудню снова выяснило, и опять над лесами стояла гнетущая и прочная выцветшая тишина с посеревшими снегами…
Иванов не выдержал, поехал в город. Как до этого в городе он стремился к одиночеству, так теперь не мог больше оставаться в лесу один: все в природе уже знало, говорило друг с другом о свершившемся там, а он, не понимая этого языка, был здесь словно чужой. Может, потому его дед жил так ровно и покойно, что понимал этот язык, потому что сам еще был частью природы, а он уже не понимал. Иванова не то что бы потрясло это, но он впервые так ясно ощутил, и не столько ему было больно, скорее, он растерялся: он почти всю свою сознательную жизнь, в отличие от подавляющего большинства людей, прожил среди лесов и рек, гор и полей, птиц и зверей – и как, когда это случилось, что он уже чужой для природы, меж ним и ею – уже стена!
С этой печальной мыслью он шел на электричку. И – то и дело останавливался, осматривался вокруг и прислушивался – все молчало, хотя, он знал, все вокруг переговаривалось между собой о том, что – там! – уже случилось, и, видимо, знало, что будет в природе не только завтра, но и намного дней вперед. Впрочем, уже давно знало: белки еще осенью сбили теплые гнезда – знали, что будет студеная зима, осенью ему довелось быть в Сибири – кедрач еще с лета прижался к земле, тоже знал, что будет студеная зима. А он больше не понимал этого языка. Словно все в природе отвернулось от него. Воспаленным лбом он прижался к холодному вагонному стеклу и на какое-то время, измученный бессонницей последних дней, задремал.
Разбудил сосед, задев плечом, вставая, чтобы выйти на своей остановке. Иванов взглянул в окно: только что было солнце, судя по объявленной остановке, он задремал не более, чем на десять минут, и солнца уже не было, небо нахмурилось, словно его вообще не существовало. И чуть успел сойти с автобуса и уже в сумерках войти во двор своего дома, как вдруг, бросая грязный колючий снег в лицо, загудело-замело. А потом посыпало и из неба, сначала робко, порывами, как бы горстями, как раньше сеяли крестьяне, мелкой крупой, а потом понесло мимо окон сплошной свистящей и ревущей белой стеной, что не стали видны дома напротив. И немного отпустило душу. И мело-гудело, не переставая, целую неделю, Мело, торопясь, заметало, выметало из миллионного города накопившуюся грязь, словно природа, хоть ненадолго, хотела утвердить свою власть над прокопченной задымленной планетой. Иванов никак не мог надышаться сырым плотным воздухом. Он открывал балкон, выходил на улицу – и все дышал, дышал – порой до боли внутри. И постепенно отходила душа. Она облегченно вздохнула, казалось, вместе со всей планетой.
Иванов не выдержал, не стал дожидаться, когда совсем утихнет, поехал к себе в лес. Он поймал себя на мысли, что так и подумал: к себе в лес. Да, к себе в лес, хотя, Иванову казалось, с некоторых пор лес не признавал его своим. Но он уже сроднился с этим, пусть и не принадлежащим ему старым домом. Он уже чувствовал себя здесь больше дома, чем в городской квартире.
Он сошел с электрички и даже растерялся – как все кругом изменилось. Снега лежали ослепительно белые в повеселевшем солнце. И такие глубокие, что Иванов вымотался, не пройдя и четверти пути. Санная дорога, что с электрички немного в стороне от его дома шла в деревню, только местами, пока вилась лесом, еще прощупывалась внизу, но стоило ему выйти в поле, как он потерял ее, а скорее, ее занесло снегом. Он пожалел, что не взял лыжи. Впрочем, они остались там, в лесу. А метель, немного утихшая вчера в ночь, вдруг снова стала набирать силу. И закрутила, и заметалась вокруг него снова, и пела, и стонала, и сыпала белым-белым снегом, еще, оказывается водившимся на планете.
И вдруг резко потеплело, и снег больше не стало вздымать серебряными протуберанцами, не уносило к лесным опушкам и в овраги, он плотно ложился на поля, на луга, чтобы обильно напоить их, истощенные, весной. Иванов почти сразу же вымок – и от сырого снега, но больше от пота, и шел тяжело, упершись глазами себе под ноги – так снег меньше лепил в лицо, да и рюкзак с недельным запасом продуктов так меньше давил на плечи.
Но вот, наконец, осталось позади последнее поле. Теперь было уже недалеко. Отдышавшись в лесном затишье, Иванов стал неторопливо подниматься в гору, под тяжестью рюкзака упершись глазами в невидимую тропу перед собой, и вдруг машинально боковым зрением заметил, как что-то промелькнуло поперек его пути. Он поднял глаза: прямо перед ним, чуть слева, глубоко провалившись в снег, даже не стояла, а, видимо, потеряв опору, висела на брюхе в снегу обессилевшая косуля. И в глазах ее уже даже не было страха – такая она была вымотавшаяся, одна лишь смертельная усталость, бока у нее судорожно раздувались.
Иванов остановился и стал выжидать, когда она немного отдышится, пока не почувствовал, что начинает стыть мокрая спина.
– Ну, ладно, пусти меня! – сказал он ласково, словно она его поймет. – Мне надо идти. Тебе тоже надо поглубже в лес. Сделай хоть несколько прыжков с дороги, вон туда, в чащу! Мало ли кто тут может пойти. – Хотя маловероятно было, чтобы сейчас кто-то по этой дороге мог пойти или поехать, в хорошую-то погоду редко кто по ней ходил или ездил.
Словно поняв его, косуля сделала несколько судорожных прыжков в сторону и снова обессилено повисла в снегу. Иванов, чтобы успокоить ее, поскорее прошел мимо. Лес до макушек был занесен тяжелым липким снегом, ветви деревьев грузно гнулись под его тяжестью, и Иванов уже не раз слышал, как они с глухим треском ломались. А снег лепил и лепил. Видимо, природе необходим был выход, очищение, ей нужно было пройти через какую-то душевную бурю, чтобы перебороть в себе что-то и потом успокоиться.
И вот тут Иванов встретил его. Иванов как раз подумал: не пропустить бы поворота с санной дороги к своему дому, вовремя нащупать ногами занесенную снегом только им натоптанную тропу, иначе будешь проваливаться по пояс, и поднял глаза, чтобы узнать, далеко ли еще до поворотной кривой березы, в свое время он специально ее выбрал, – и от неожиданности вздрогнул – навстречу ему по занесенной снегом невидимой дороге, даже здесь в безветренном лесу, Иванов лишь чутьем, местами подолгу, рыская из стороны в сторону, нащупывал ее – уверенно, словно видел дорогу сквозь толщу снега, спускался человек! Иванов не то что бы испугался – но было так неожиданно встретить кого-нибудь сейчас, здесь, в такую погоду, тем более совершенно незнакомого, нездешнего человека! Да еще так уверенно спускающегося по невидимой дороге, словно он ходил здесь чуть ли не каждый день или видел ее сквозь наметенные сугробы. А человек явно был нездешний. По этой дороге в хорошую погоду выезжали и выходили к электричке жители ближайшей деревни, где жил молодой лесник, и Иванов почти всех знал в лицо. Но если даже допустить, что он кого-то не знал в деревне, в спускавшемся ему навстречу человеке в сером стеганом ватнике, так памятном России и ласково прозванном телогрейкой, в серой шапке-ушанке, сразу можно было угадать чужого. Прежде всего, он был обут слишком легко для такой поры – в кирзовые сапоги. Вдруг стукнуло в голову: так ведь это одежда лагерника! В такой обычно выходят из заключения и на первом же углу, у первого же магазина торопятся сбросить ее, как змея свою шкуру. Неужели на самом деле лагерник? Но мужчина был с бородой, и Иванов не знал, разрешают ли нынче в лагере носить бороду. Но если он освободился из лагеря, что он делает здесь, как он попал на эту проселочную, только летом более или менее заметную дорогу? Бежал? (Иванов знал, что километрах в семидесяти отсюда существует лагерная колония.) И выходит здесь на полустанок, чтобы миновать большие станции, где его, возможно, уже ждет погоня и поставленная на уши милиция?
Иванов не испугался этой мысли, только стал переступать в глубоком снегу еще медленнее, чтобы таким образом иметь возможность получше присмотреться к спускающемуся ему навстречу человеку. Иванов уже давно не передыхал, задышался, и надо было передохнуть, но остановиться не решался, это означало бы, что он испугался...
Спускавшийся Иванову навстречу, заранее освобождая ему дорогу, отступил в сторону.
Иванов поздоровался.
Незнакомец ответил.
Они разошлись.
– Я на электричку здесь выйду? – уже в спину глухо, простужено кашлянув, спросил незнакомец. 
– Выйти-то выйдете, – остановился, обернулся, облегченно откликнулся Иванов. – Только дорогу совсем замело, даже здесь, в лесу, не видно, а в поле сейчас что творится... – покачал он головой. 
– Да, погода... – без всякого выражения сказал незнакомец, как бы лишь только поддержать разговор. Снег не сразу таял в его русой бороде. 
– Держитесь моих следов. Но в поле их, наверное, уже замело. Не знаю, как вы... Никаких ориентиров...
Видно было, что незнакомец продрог в своей немудреной одежде, и ему с трудом удавалось не показывать этого.
– Что это вы – в такую погоду! – не выдержал, спросил Иванов.
– Да надо было в здешних местах увидеть одного человека... – уклончиво ответил незнакомец. 
– Кто ж вас надоумил в такую погоду идти на железную дорогу здесь?
– Сказали, здесь короче…
– Надо было уж на Ивановку выходить. Там подальше, но зато наезженная дорога. Правда, наверное, и ее сейчас замело, но по линии электропередачи легко ориентироваться. Там и попутную подводу, даже машину можно было поймать.
– Больно уж внезапно налетело. Когда выходил, было еще тихо. Надеюсь, выйду! – слабо улыбнулся незнакомец.
– Держитесь моих следов, – повторил Иванов. – Из леса выйдете, выждите, когда чуть утихнет – смотрите березовый колок среди поля, на него и идите. Потом второй колок ольховый, стволы темные. А там – по этой же прямой до реки, ее сразу по зарослям ивняка, по осокорям узнаете. А там слушайте железную дорогу. Ветер доносит, он как раз с той стороны… Право, не знаю... – покачал он головой. – Недолго и заблудиться. В такую погоду тут даже местные не ходят.
– Теперь уже поздно перерешивать. Не возвращаться же! Спасибо, может, не заблужусь... – без улыбки сказал незнакомец. – Вы тоже... в такую погоду?.. – повременив, сказал он. Он чего-то медлил, может, просто хотелось подольше побыть в лесном затишье.
– Я – другое дело, – замялся Иванов. – Мне тут места знакомые... 
– В деревню или туда? – показал встречный в сторону невидимого с дороги дома лесника.
– В деревню, – почему-то соврал Иванов и насторожился: откуда он знает о доме лесника – ведь дом в стороне от дороги и не видим с нее. Он уже хотел спросить об этом, но незнакомец опередил его:
– А то мне говорили, что тут живет один... – снова показал он в сторону дома лесника. – Наверное, страшно одному-то тут жить? – незнакомец как-то странно улыбнулся.
– А кого тут бояться-то?! – внутренне замерев, сказал Иванов. – Волков тут давно нет.
– Мало ли кого!.. Человеку одному всегда страшно! – Незнакомец усмехнулся. – Раньше боялись волков, теперь – людей...
– Хозяин дома – лесник, живет в деревне, зимой здесь не бывает. 
– А я, было, подумал: заглянуть, расспросить про дорогу, попробовал свернуть туда, так сразу по пояс. А тут и вас увидел.
Иванов уже готов был признаться, что как раз идет в этот дом, и пригласить незнакомца переночевать, но тот опередил его:
– Да уж как-нибудь дойду. Мне после электрички к ночному поезду нужно успеть. Дойду, вы мне хорошо объяснили дорогу.
Иванов промолчал.
– Ну, ладно, слава Богу, что вас встретил. Значит, в чистом поле: сначала на березовый, потом на ольховый колок? Дай вам Бог всего доброго!
Иванов растерянно молчал.
Отойдя немного, он украдкой оглянулся: странный прохожий был еще недалеко, но уже был чуть виден в метели – он неторопливо и размеренно, не оглядываясь, спускался вниз по склону. Неужели действительно беглый – уж одет больно легко? Как он оказался на этой дороге? Кого-то он Ивану напоминал, но кого?..
Иванов задумчиво-настороженно поднимался вверх по склону по его уверенному еще не передутому следу. Через какое-то время снова оглянулся: странного прохожего на тропе уже не было, словно его вообще не было. А был ли он вообще?
Там, где нужно было сходить с конной дороги в сторону дома лесника, Иванов вздрогнул: следы странного прохожего шли не из деревни, а как раз оттуда. И точно по только ему, Ивану, известной, спрятанной под глубоким снегом тропе, которую сейчас и сам Иван мог определить только по одному ему известным приметам: затеси на дубе, сломанной ветке…
Иванов заторопился... 
Точно, следы шли от дома лесника.
Иванов готов был побежать, но по глубокому и вязкому снегу это было невозможно…
Свежие, чуть припорошенные следы кирзовых сапог спускались с крыльца.
Но замок был на месте. Не тронуты были и окна на веранде. Иванов в растерянности стоял на крыльце, ничего не понимая... Долго рассматривал отпечатки сапог на веранде в затишье: сапоги, по всему, были новые, не ношеные.
– Зачем же он приходил сюда? И откуда пришел? Иванов, бросив на веранде рюкзак, стал изучать следы, откуда они пришли. Они по глубокому снегу шли к дому из леса, с той стороны, где была его, Ивана, погибшая деревня и где теперь на десятки километров не было никакого жилья, и не вело оттуда даже летом никаких дорог, – прямо через заметенные сугробом прясла. Дальше следы уже были запорошены, и Иванов вернулся. Было видно, как незнакомец топтался на крыльце, видимо, согреваясь и выбивая из сапог снег, как вставал на цыпочки, пытаясь заглянуть в замерзшее почти доверху окно... А куда это он шел? Иванов только сейчас заметил уже запорошенные следы, ведущие с веранды за угол дома. Я тут гадаю, а все очень просто: он залез в окно с той стороны!..
Иванов торопливо обошел дом, но и с той стороны окна были целы. Иванов в растерянности остановился. И только потом заметил: в кормушке для птиц были насыпаны, еще не припорошенные снегом, свежие крошки хлеба – черного черствого хлеба!
Иванову стало стыдно за свои мысли. Он ничего не понимал. В голове стучало: «Незнакомец сказал: "Говорят, тут живет один..." Значит, он приходил не к леснику! Значит, он знал, что здесь живет уже не лесник! Выходит, он приходил ко мне?! Почему же он не сказал мне об этом?.. А если бы застал меня дома?.. И зачем он приходил?..»
Тут что-то было не так. Иванов торопливо открыл дом… Но все было на месте.
Иванов не выдержал, так и не затопив печь, хотя это нужно было сделать в первую очередь, торопливо, дрожащими руками вытащил из чулана широкие охотничьи лыжи, пошел навстречу следу: откуда незнакомец уверенно, без всякой дороги пришел сюда? Значит, когда-то он уже был здесь, раз так уверенно, без всякой дороги пришел сюда? Но с той стороны нет никаких дорог! Пришел по дороге из деревни и просто обошел лесом усадьбу?
След привел его на опушку леса к подножью голого холма, возвышающегося над всей округой, но здесь, на открытом месте, следы, конечно, уже замело, и подниматься на сам холм в такую погоду было просто безумием. Что незнакомец мог делать на этом холме? Иванов растерянно стоял на опушке: на холм не вели никакие дороги. Он обошел холм лесом, с противоположной стороны даже в лесном затишье не было ни единого следа. И Иванов заторопился обратно к дому, ему по-настоящему стало страшно.
Он затопил печь. Чуть сойдя с веранды, набил чайник снегом, хотя теперь набивать чайник снегом, как все лесные жители делали еще в его детстве, не следовало – неизвестно откуда пришла эта снежная туча, что за яд принесла в себе, теперь на Земле, на отравленной планете, всего нужно остерегаться. Конечно, нужно было сходить за водой на родник, – но сейчас так не хотелось выходить из дому: и потому, что там метель, и потому, что тропа к роднику тоже занесена глубоким снегом, а он совершенно вымотался за дорогу, и потому… – Иванов сам не знал, почему... Он торопливо закрыл дверь на крючок, хотя никогда раньше этого не делал.
Откуда он, этот незнакомец?.. Кто он?.. Что ему надо было здесь?.. Эта мысль не давала покоя.
После полудня против его ожидания метель разыгралась еще сильнее, хотя вроде бы – куда сильнее-то! – это была уже не метель, настоящий ураган: здесь, глубоко в лесу, ветер чуть не валил с ног. И даже трепетало пламя керосиновой лампы, которую Иванов зажег в сумерках, словно ветер прошивал дом насквозь – и всю ночь за стеной гудело, свистело, гремело, стонало: в кронах деревьев, в крыше, неизвестно в чем. Стучали ставни, что-то колотилось на чердаке, а потом начал ухать с крыши, заставляя вздрагивать, снег, видимо, на улице резко потеплело, а к утру с крыши и совсем потекло, снег перешел в дождь. И во всем, даже в стенах старого дома, чувствовалось какое-то облегчение. Словно природе нужно было пройти через душевную бурю, сбросить с себя трехнедельную обморочность, чтобы потом успокоиться и отойти в неге, в оттепели, в душевной задумчивости. В оттепели, видимо, был и другой смысл: чтобы снега, за эти дни так плотно и старательно запеленавшие землю, осели, уплотнились, а потом, прихваченные морозом, превратились в наст. И их уже не сможет сдуть в овраги, они так и останутся как теплое ватное одеяло лежать до весны, оберегать землю от лютых морозов, а потом весной щедро напоят ее водой. 
Иванов лежал на лежанке за печью, глядя в невидимый в темноте потолок, и перед глазами все стоял человек, встретившийся на тропе: «Кто он?.. Откуда?.. Почему я не позвал его в дом переждать непогоду – ведь он мог не дойти до полустанка?.. Почему он сам не попросился, если специально завернул к дому с этой целью? Все просто: он ждал, что я позову. Да-да, а я сказал, что иду в деревню! Тем самым я отрубил ему возможность попроситься на ночлег или хотя бы обогреться. Он знал, куда я иду! Он знал, что я обманываю его, но не хотел уличать меня во лжи... Или у него была другая цель? Он шел сюда совсем не для того, чтобы спрятаться от непогоды?.. Неужели он приходил специально ко мне? Зачем? Чтобы теперь я мучился всю оставшуюся жизнь? Теперь буду мучиться... Почему же я все-таки не позвал?.. Побоялся, что он беглый?.. А что бояться: у меня нет ни денег, ни драгоценностей, и он это хорошо знает! Или побоялся, что с ним нужно будет о чем-то говорить, а тебе это уже в обузу. А тебе надо копаться в своих экспедиционных записях – на носу диссертация…»
Иванов усмехнулся в темноте: кому она нужна будет на пустой безжизненной планете? Он представил, как мертвый ветер после ядерного или какого другого конца света перелистывает страницы его только что отпечатанной на хорошей мелованной бумаге монографии, изящно и блестяще доказывающей, что происхождение гигантских разломов, рассекающих Верхне-Колымское нагорье, совсем иное, чем считалось. И не просто считалось, а было вроде аксиомой, опровергать которую, как известно, здравый человек не возьмется. И у Иванова мелькнуло даже сожаление, что мало кто узнает, что он опроверг такие авторитеты! 
И опять перед глазами стоял этот странный путник.
Иванов, хотя понимал, что делает глупость, на всякий случай положил в изголовье топор, как раньше на Севере клал на ночь топор или пистолет в своей экспедиционной палатке… Но там действительно раньше бывало, что беглые уголовники вырезали целые геологические партии, чтобы, поживившись оружием и продовольствием, иметь возможность дойти до первого человеческого жилья. Но это было раньше и на Севере, напичканном лагерями. А если не было бы метели? Обратил бы я на него внимание? Может быть, даже не поздоровался. Может, каждый из нас, повел бы себя иначе, если бы не было метели? Может, общая опасность нас все-таки сблизила? Но не настолько, чтобы я пригласил его переночевать. Даже пришла фантастическая мысль: «А может, специально кто задумал эту вдруг внезапно налетевшую метель, чтобы проверить, как мы поведем себя при общей опасности?»
Почему мы, люди, так боимся остаться наедине друг с другом – и даже на этой узенькой лесной тропе – как насторожились оба! – даже в эту страшную метель, когда наоборот, должны бы тянуться друг к другу, иначе просто не выжить. Даже беда и опасность не могут нас объединить.
Почему мы такие?.. Где наша изначальная беда?..
Все в ночи по-прежнему гудело и стонало. Дом то и дело содрогался в каких-то облегчительных судорогах; казалось, вот-вот сорвется он с места, словно сложен был из тонких жердей, а не из толстенных смолистых сосен, Раньше из намеченных на дом деревьев не вытягивали смолу-живицу. И рубили их обязательно в марте, пока не началось движение живицы, дома из таких бревен жили веками. «Мы, – подумал Иванов, – словно деревья, из которых вытянули смолу-живицу».
Было ясно, что не уснуть. Иванов встал и снова зажег керосиновую лампу. Поставил ее на стол, а сам, закутавшись в одеяло, забрался на нары за печью и смотрел оттуда на трепещущее желтое пламя.
«Я лежу в заметенной снегом избе, не так уж далеко от города, – думал Иванов. – И в то же время буран как бы отрезал меня от всего мира. Так мне раньше в непогоду казалось. И мне даже нравилось это ощущение. Ниоткуда сейчас нет сюда дороги. Но откуда-то же пришел этот человек, нарушив это ощущение отрешенности от всего мира. Вдруг стукнуло в голове: а вдруг он пришел из иного мира? И специально ко мне? Проверить меня, что я стою? Кого же он мне напоминает?»
Натужно через силу стучало изношенное сердце, которое в любую минуту может разорваться или остановиться. 
«Зачем я живу? До меня на планете умерли миллионы людей. Зачем они жили? В мучениях и страданиях, во взаимоуничтожении, во всплесках жертвенности и какого-то внутреннего света. Но потом все равно это затухло в ночи, потому что все равно человек умирал в мучениях, и не в каждом вновь родившемся загорался этот свет. А если загорался, долго набирал он силу, чтобы дотянуться до прежней, и тоже умирал, порой не набирая и половины ее.
Что будет после меня?.. Может получиться так, что я умру вместе со всеми. В один прекрасный день или прекрасную ночь, или утро, или вечер мы все – любящие и ненавидящие друг друга, вдруг сгорим в пекле ядерной войны, которая может возникнуть просто по неосторожности, – или какой другой, которую мы еще не успели придумать, но завтра обязательно придумаем, – даже не успев проснуться, даже не подозревая о том, что мы все уже умерли. Счастливы будут те, кто сгорит сразу, даже не проснувшись, я не завидую тем, кто останется в стороне от эпицентров войны, им придется еще какое-то время корчиться в страшной агонии и видеть свой медленный конец, как и вообще конец света. Наивные, и самые несчастные люди, кто пытается, кто надеется спастись в бункерах и в дебрях далеких необитаемых островов! Они не подозревают, что я, привязанный жизнью к миллионному городу, тем самым уже давно приговоренный к смерти, счастливее их: я не увижу своего собственного конца, я умру вместе со всеми…
Где наша изначальная беда? Взять меня... Знаю, меня считают добрым человеком. До сегодняшнего дня я и сам так считал, но я не способен сделать счастливым даже одного и самого дорогого мне человека – он терпит-терпит, а потом срывается, и я слушаю его справедливые и несправедливые упреки, тоже срываюсь, тоже обрушиваю на него град упреков, а потом спасаюсь в этой избе... Я не пустил к себе в дом, не пригрел в такую бурю одинокого путника, независимо от того, кто он…
И я пытаюсь понять – почему так? Почему мы, – сейчас я имею в виду всех нас, живущих на Земле, – идем вроде бы вперед, в то же время к своему неминуемому, всеми и давно чувствуемому концу? И чьи-нибудь отчаянные попытки остановить этот бег к концу нас уже, кажется, раздражают... Где ответ? Но, может, все-таки нас спасет предощущение конца? Может, оно все-таки заставит нас измениться?..»
И Иванов вдруг вспомнил тревожные разговоры во времена его детства безграмотных деревенских старух о грядущем конце света, о предвестниках его – о железных птицах и опутывающих небо проводах. Удивительные это были люди – эти деревенские старухи, таких уже нет, вынесшие в своих сердцах и на своих плечах, казалось, невыносимое; и коллективизацию, и голод, и Великую Отечественную войну – вот уж действительно безграничны возможности человека, – но не огрубевшие от этого, не озлобившиеся, а, наоборот, как бы сконцентрировавшие в себе – под давлением зла, какую-то необыкновенную доброту, безграмотные, но удивительно глубокие мыслью и чувством, словно им когда-то была сказана высшая правда.
Но когда и кем? Дальше деревни они нигде не бывали. Церковь переоборудовали в клуб еще в тридцатые годы, а священника расстреляли.
– К счастью, – ласково-печально вздыхали они, – конца света нам не доведется увидеть… Ответ давно дан был в старых книгах – и не раз. 
– Все это сказки! – отмахивался не верующий ни в Бога, ни в черта его беспартийный отец. – Кто-нибудь видел эти книги?
– А в тайне они, чтобы их не уничтожили. Не каждому они даются. А можно сказать, что и на бумаге их нет. Они устно передаются от старца к старцу.
И действительно, сколько Иванов позже не пытался найти эти книги, так и не нашел. Многие знали об их содержании, цитировали их, но сам никто не видел их.
То же самое, видимо, говорили безграмотные старухи и в других деревнях. Потому что время от времени на страницах научно-популярных и атеистических журналов выступали маститые ученые и снисходительно-торопливо опровергали безграмотных старух. И про железных птиц, и про небо в железной паутине, и про близкий конец света – они убеждали, что вообще не было таких книг. И нет никаких старцев. А если есть – не иначе как шарлатаны, пользующиеся нашей безграмотностью и доверчивостью. И сам факт торопливого отрицания, наоборот, еще больше заставлял верить, что такие книги, по крайней мере, были. И что был ответ в них, а если не ответ, то предостережение.
Но почему же все делают вид, что не знают даже намека на этот ответ. А если знают, почему не следуют ему? Ищут ответ в сложном, а он, может, – в самом простом, лежит на поверхности. Или ищут его не там? Миллионы людей до тебя задавали себе этот вопрос. Находили ли? Может, кто и находил, – но уносил с собой? Или, как слепые, проходили мимо?
Вот они перед ним – старые книги. В прошлый приезд он достал их из своего тайника, собираясь наконец взяться за них, зачем-то же он их собирал во время экспедиций по заброшенным северным и не северным деревням. Собирал, не то, чтобы специально, по случаю, когда, например, попадала в заброшенной деревне где-нибудь на чердаке старая книга – осторожно заворачивал ее в плотную бумагу для образцов и клал в рюкзак вместе со своими бесценными образцами. Не то, чтобы сердце обливалось кровью, но не зайди, не залезь на чердак – ушла бы в небытие. Но раз забросили на чердак – значит, уже не нужна была эта книга, значит, уже не читали ее, значит, уже не следовали ей, может, потому и погибали деревни? Может, потому и вымирает, погибает страна, что перестали читать эти книги? Много в годы его молодости встречалось в сибирской тайге таких мертвых или полумертвых деревень – то ли ушли в города люди, то ли вымерли, то ли вознеслись в небо? И с каждым годом таких деревень и сел становилось все больше. Иванов не раз собирался серьезно засесть за эти книги, потому что в новых не находил ответа на мучающие его вопросы, но все не было времени, да и преграда: они были на старославянском языке, который теперь не только в школе, но даже в университетах на филологических факультетах не изучают. Что, люди специально перешли на новый язык, чтобы не читать эти книги, чтобы отрубить память? Но в то же время – истина ли в них? Или наивный самообман? Так по настоящему и не открыв ни одну из них: то недосуг, то незнание старославянского, со временем Иванов стал и покупать старые книги в еще живых деревнях, боясь, что среди них вдруг обнаружится одна, главная, которая по какой-то причине не повторялась, не переписывалась, а если переписывалось, то очень редко, и, может, осталась всего одна из них, и она где-то в этих лесах и болотах, люди в свое время специально сюда, подальше унесли ее, спрятали, чтобы спасти. 
Вот они лежат перед ним в раскрытом старом чемодане. Иванов привез их сюда осенью на подвернувшемся уазике, наконец, собираясь зимой серьезно взяться за них. Но все никак не мог собраться. Уезжая в город, он на случай непрошеных гостей складывал их в старый большой лесниковский чемодан, который прятал в хлеву в дровах. Вчера Иван запоздало сунулся в сарай: целы ли книги, что было у странного путника в заплечном мешке?! Чемодан был на месте, Иванов перенес его в дом. Перебирая книги, наткнулся на рукописную тетрадь: дневник – не дневник старого колымского лагерника, который отдала ему одинокая жительница брошенного колымского прилагерного поселка: «Умирая, просил отдать тетрадь тому, кто вдруг забредет в поселок. Может, кому пригодится». Иван несколько раз пытался читать его, но почерк был неразборчивый и неясный, потому как писалось в основном карандашом, тетрадь не раз промокала то ли от дождя, то ли от пота. И Иван снова отложил тетрадь в сторону. 
Не хотелось выбираться из теплого спальника. Свесившись с нар, Иван взял в руки верхнюю из книг. Это оказалась книга апокрифов. Иванов наугад распахнул ее, и открылась ему глава «Беседа трех святителей». И прочел он:
– Григорий спросил: «Кто первым явился на Земле?» Василий ответил: «Первым появился Сатанаил и причтен был к ангелам, а за гордость его назвали Сатаной-дьяволом, и он был низвержен ангелом на Землю за четыре дня до создания Адама».
Иванов оторвался от пахнущей затхлостью книги и долго смотрел в трепещущее пламя лампы – метель даже здесь колебала воздух. Его угнетало, что он понимает только внешний смысл этих слов. В них кроется тайна нашего происхождения, которая так и остается тайной. Какая глубинная мысль спрятана в этих словах? И спрятана ли? Не ищем ли мы порой в старых книгах, чего в них нет? Не трактуем ли вольно: кто, что хочет найти, то и находит? Где же ответ? Где его искать?
А не значит ли, что у нас нет будущего, и мы идем не вперед, а назад, раз ищем ответа в старых книгах?
Получается, что Сатана-дьявол появился на Земле раньше человека? Иванов еще раз прочел: «... и он был низвержен ангелом на Землю за четыре дня до создания Адама». Человека еще не было на Земле, он ещё не родился, а его будущая гордыня уже ждала его там. Иванов усмехнулся в темноте... Не за свою ли гордость послан человек на Землю? За эгоизм? В своего рода ссылку? Иначе, почему он так мучается? Сослан – чтобы через страдание освободиться от нее? А он еще больше взрастил в себе гордыню. И дьявол – в нас. И дьявол – не какой-то реальный или отвлеченный символ, а гордыня наша?.. И во мне дьявол – раз оставил на метельной дороге этого странного путника. Кто он? Зачем он приходил сюда? Чтобы испытать меня? Не к леснику же! Тогда бы сказал…
Так Иванов думал, глядя то в темное окно, где металась глухая метель, то в пламя свечи, которую он зажег вместо керосиновой лампы…
Когда Иванов проснулся, он не сразу понял, что случилось за стенами дома. Что-то случилось, он почему-то знал это, – а что именно? Было чувство, что он проспал что-то очень важное. Иванов растерянно прислушивался к рассвету. И только потом до него дошло, что это: на леса обрушилась благословенная тишина. Она первоначально непривычно давила на уши, но потом стало легко и радостно от нее, Иванов снова почувствовал свое кровное родство с природой.
Иванов оделся и поскорее вышел на крыльцо. Утро было тихое-тихое, как человек после бани – над лесом и, казалось, над всей планетой стояла умиротворенная тишина. Весь снег вокруг, осевший, ноздреватый, был запорошен сухой хвоей, сучьями, непонятно откуда взявшимися среди зимы сухими листьями. С крыши по-прежнему текло, снег на глазах оседал, становился тяжелым и вязким. Природа переметалась и успокоилась – после оттепели мороз схватит осевшие снега, и их не сдерет с полей уже никакой ветер. Но в природе случилось еще что-то, но что – Иванов не мог понять, и это его волновало.
Иванов стоял на крыльце и щурился на солнце. Снег на крыльце растаял, как весной, и напрасно он искал следы вчерашнего человека. Как не было крошек хлеба в кормушке: то ли растащили проснувшиеся раньше его птицы, то ли оттуда их выдуло ветром? И был ли этот странный путник? Не приснилось ли? Не поблазилось ли? А если был, дошел ли до электрички? Ну, шел человек – беглый или не беглый, хотел переночевать, обогреться в непогоду, но не стал ломать дом и, несмотря на леденящую метель, пошел к электричке, может, к своей смерти – почему ты не позвал его? Ну почему не дойти – каких-то пять километров! Но без дороги же – в метель, в легкой одежонке, в кирзовых сапогах в совершенно незнакомой местности...
Иванов вернулся в дом, долго сидел у окна, потом открыл другую старую книгу и прочел в ней:
«По всей Земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они нашли в земле Севаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя... И сошел Господь посмотреть город и башню, которую строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот один народ, и у всех один язык; и вот что начали они делать, и не отстанут, они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там языки их, так чтобы одни не понимали речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город /и башню/. Почему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле...»
И все вроде понятно было Иванову в прочитанном – и в то же время он ничего не понимал, лишь какой-то тревожный отзвук в сердце... Почему Всевышнего испугал единый народ и единый язык на Земле? Получается, что Богу неудобен и даже страшен единый народ на Земле? Почему он рассеял народы по планете, чтобы они потом встречались на ней как чужие и не понимали друг друга и выясняли свои отношения в кровавых схватках?.. Но тогда получается, что Бог положил начало междоусобным кровавым войнам, которые и составляют историю человечества? Но зачем тогда Всевышнему был нужен человек на Земле? Почему Всевышнего, если он, конечно, есть, встревожило, что люди начали строить башню в Небо? Он воспринял это так, что они хотят подняться на Небо, чтобы свергнуть его и занять там его место?..
Прошло несколько дней. Постепенно Иванов успокоился, даже почти забыл о том встретившемся человеке на дороге в жуткую метель. По крайней мере, он старался убедить себя в этом, но какая-то тревога и стыд перед собой осталась, хотя ведь в общем-то ничего не случилось: ну, встретил человека в лесу: ну, шел человек уверенно на электричку! Ведь я мог и не поехать в этот день в свой загородный дом – мало ли кого мы встречаем на проселочных дорогах, не зная и не задумываясь, откуда и куда шел человек...
И уже где-то через месяц случайно в электричке услышал, что в районе его остановки шедшие с электрички поздно вечером в береговую деревню Черниговку люди наткнулись у околицы на припорошенного снегом замерзшего мужчину, одетого не по погоде, – в легкой телогрейке, в кирзовых сапогах. У Иванова охолонуло внутри: неужели он? 
Удивляла в рассказе пожилой женщины почти фантастическая деталь: «Позвонили в милицию, затащили до утра в предбанник сельсовета, а то вдруг бродячие собаки драть будут, на живых порой кидаются, а утром его не обнаружили. Получается, что не совсем замерз, что ли, отошел в тепле? Но на месте был навесной замок на двери сельсовета и не тронуты были в окнах стекла. Не вознесся же?..»
Рассказывающая в электричке женщина могла и нафантазировать. На обратном пути Иванов специально сошел на остановку раньше, где был опорный пункт участкового милиционера. «Так и было, – подтвердил тот, – на другой день всем райотделом ломали головы: замок не врезной, который открывается как снаружи, так и изнутри, который при умении можно и гвоздем открыть, а внешний, навесной, запор крепкий, на окнах нет следов, что их выставляли и снова вставляли, и следов в снегу от окон нет…» 
«Почему я не остановил его? Не позвал к себе в дом? Если даже и беглый! Я ведь не знаю, какая его вина, если к тому же я ее не придумал, чтобы оправдать свое бессердечие? Почему, если он не похож на других, – то обязательно беглый? И, если даже вина, – может, он давно искупил ее? Да и вправе ли я судить его? 
Изменилось отношение к преступникам, – думал Иванов. – Они у нас теперь за полосой отчуждения, словно из чужого мира. Они изолированы теперь от нас начисто и потому лишены нашего участия, и мы больше не несем за них нравственной ответственности. Это дает нам право не задумываться, почему они стали такими. Мы не их изолировали, а себя – от них, от угрызений своей совести. Мы стали не то чтобы стыдиться их – мы делаем вид, что их как будто и нет, они как бы инопланетяне, они как бы из другой вселенной и не имеют к нам никакого отношения.
Мы уже не чувствуем своей вины, что они такие. Мы считаем уже чуть ли не преступлением подать им, ибо так мы как бы становимся соучастниками преступления. А на самом деле мы отбираем у них надежду. А сами освобождаемся от вины, что мы такие».
Так думал Иванов, глядя в потолок. И стоял перед глазами тот человек. «А почему ты вдруг решил, что он обязательно преступник? Все повернулось так, что как раз ты преступник, бросил человека в метельном лесу». И опять он никак не мог вспомнить, кого он ему напоминал.
И снова точила мысль: «Почему я не остановил его?..»
И вдруг вспомнил, может, в оправдание своей совести, случай, слышанный тоже в электричке. Муж с женой встретили около своего садового поселка группу продрогших подростков, ровесников их сына, пытавшихся развести костер. Пригласили обогреться.
Обогревшись, напившись чаю, они избили мужа, привязали к лестнице на второй этаж, заткнули рот половой тряпкой и на его глазах изнасиловали жену.
Вглядываясь в темный угол, где раньше были иконы, а теперь осталась лишь пустая божница, – он вспомнил, как летом зашедшая испить водицы старуха-ягодница, поблагодарив его, вздохнула: «Нежилой дом». «Почему?» – спросил он. «Жилой, пока есть иконы», – показала она на пустой передний угол.
Сегодня он, наверное, впервые по-настоящему задумался: кто он есть, откуда он, куда идет? Верил ли он в Бога? Скорее нет, чем да, хотя знал, что бабкой тайно был крещен. Он не то, чтобы верил, но чувствовал, знал, что существует что-то высшее, что сообразует все в мире, что не дает миру погибнуть. 
Почему он не знал своих предков дальше прадеда, в отличие от его коллег по работе, татар, башкир, которые, специально не занимаясь этим, прослеживали свою родословную чуть ли не до XIV века. Его поражала заброшенность русских кладбищ. Все в жизни русского человека – на возраст срубленного дерева. Сгнил крест на могиле, в отличие могильного камня мусульманина, – и словно никогда не было на Земле человека, сгнил деревянный дом, – и неизвестно куда улетели его птенцы, уже через одно поколение никто из них не помнит, что был этот дом, что была эта деревня. Почему мы такие беспамятные, словно мы временные на Земле? Они никогда не задумывался над происхождением своего имени, что оно обозначает? Имеет ли имя значение в жизни человека? Заложен ли в нем какой тайный смысл или даже предначертание судьбы? Почему его при рождении назвав Петром, через неделю при регистрации в сельсовете назвали Михаилом?
Однажды он спросил об этом мать. Она не смогла ответить: «Уж не помню. Какой-то разговор был, кажется, крестная твоя настояла…»
И опять: кого же он ему напоминает, этот странный встречный в метельном лесу? Подожди… Иванов выбрался из спальника, достал с полки стопку последних номеров журнала «Наука и религия». Он с некоторых пор выписывал этот научно-популярный журнал, некоторые статьи которого, пусть и опутанные паутиной «научного коммунизма», заставляли задуматься о существовании иного мира, с которым тесно связан наш, умные, а может, даже верующие люди делали этот антирелигиозный журнал.
Он стал лихорадочно перелистывать журнал за журналом. Он вспомнил: в одном из них была статья о так называемой Туринской плащанице – куске ткани, в который якобы было завернуто тело Иисуса Христа после того, как его сняли с креста, и на нем отпечаталось лицо Иисуса Христа. Иван помнил: статья доказывала, что плащаница была поздней подделкой, но сейчас это Иванова нисколько не интересовало. Его интересовала фотография плащаницы. Вот, нашел… На плащанице, не важно, была ли она действительно плащаницей или подделкой под нее, было лицо человека, встреченного им в лесу.
Он долго не мог уснуть...

Книга Бытия. Глава…

Трясясь в обратном автобусе, Иванов в деталях уже несколько раз перебирал в памяти беседу со старым художником. По своему уже немалому жизненному опыту он понимал, что эта случайная встреча не случайна, что она – знаковая, он давно искал встречи с таким человеком, но не знал, где найти его, а он вдруг сам окликнул его на улице и, рискуя, может быть, даже жизнью, ему полностью открылся. Но тогда кто организовал эту встречу, которую он столько ждал? Всевышний? Больше некому. Если Он есть, почему у разных народов у него разное имя? Иван свои трезвым умом понимал, что не может быть много богов, чтобы у каждого народа свой, тогда они передерутся между собой. А может, этим и объясняются бесконечные войны на Земле? Нет, если Он есть, то он, конечно же, один, только Иван не знал, есть ли Он на самом деле или люди его просто придумали, чтобы не быть беззащитными в мире, чтобы кто-то нам, беспутным, пусть даже несуществующий, мог пригрозить грозно пальцем или даже дать ремня. Но тогда зачем Он разделил людей на народы и тем самым, может, посеял в них вражду? Почему старый художник ушел от этого вопроса? Только ли из-за нехватки времени? Или тоже не знает на него ответа? Иванов уже в который раз вспомнил случай из своей колымской жизни, который ему, наверное, не забыть до конца дней своих…
Семья старого чукчи прикочевала на заранее, выбранное для этого место. Место было прекрасное: широкая сверкающая на солнце отшлифованными низовой пургой снегами долина радовала глаза и уходила далеко-далеко... Скоро, весной по ней зашумит прятавшаяся под снегом и льдом река... Дел было много. В первую очередь нужно было умилостивить, одарить духов, чтобы они не отобрали оленное счастье, отделить важенок и забить оленей для пищи на ближайшие дни.
Предпраздничное оживление царило на стойбище еще с вечера. А он был тихий и ясный, казалось, природа чувствовала, что завтра у оленных людей праздник.
Даже еще не светились самые высокие вершины гор, когда старик повел белую, специально выращенную для этого случая собаку на восток от стойбища на открытое со всех сторон место. Он еще вчера, как только встали стойбищем, долго выбирал это место, а потом отнес туда толстое полено и длинную ольховую палку.
Все люди стойбища, кроме младенцев, молча и торжественно шли за ним.
Старик оглядел всех, поставил собачку мордой на восток и сел на нее, придавив ее всем своим немощным телом. Сын старика подсунул ей под горло принесенное вчера полено и отошел назад к стоящим полукругом родственникам.
Все хранили торжественное молчание. Старик ждал солнца, которое, он чувствовал, вот-вот должно взойти из-за гор. Только одно время собачка коротко взвизгнула от непривычной позы, но старик надавил ей рукой на затылок, прижал морду к бревну, и она затихла.
– Вальгирин... отец всего живого!.. Вальгирин... – взволнованно, запинаясь, заговорил старик. – Когда я уйду... сохрани моих оленей и моих людей... которых эти олени кормят... Пусть эта моя любимая собака сторожит их от духов... когда солнце уйдет с востока и пойдет своей дорогой...
Солнце как будто услышало просьбу старого чукчи. Оно тут же, ослепительное, поднялось из-за гор. И в тот же миг старик дрожащей рукой сунул нож под горло собаки. И уже через секунду поднял руку с собачьей головой вверх навстречу светилу.
Старик встал с колен на непослушные от волнения ноги и дрожащими руками насадил голову собаки на ольховую палку. Руки плохо слушались его, тогда он коротко взглянул на сына, и тот понятливо перехватил у него палку, поглубже затолкал ее в собачью голову и воткнул палку в снег, чтобы глаза собаки смотрели на солнце.
– Я уйду через три дня, – с радостной улыбкой неожиданно сказал старик.
У сына от этих слов сжалось сердце. Он растерянно и тревожно посмотрел на отца, но уже в следующую секунду взял себя в руки и радостно улыбнулся отцу. Он знал, что так для отца будет лучше, он сразу освободится от страданий, но все равно ему было грустно, решение отца было так неожиданно. И сыну было стыдно своей слабости, потому что решению отца нужно было радоваться, ведь отец уйдет не куда-нибудь, а в Верхний мир, к своей родне, где все не так, как на этой Земле. Та земля – это как отражение твоего лица в спокойной озерной воде: правый глаз становится левым, а левый – правым. Когда здесь ночь, то там, где живут твои предки, – день. Когда здесь зима – там лето. Там все наоборот. Тут веселятся, когда человек уходит наверх, а там плачут. Только вот нельзя понять, почему плачут, если он идет к ним? Вроде ведь радоваться должны?..
Но и там, в Верхнем мире, люди живут не вечно. Рано или поздно они возвращаются назад, на Землю. Почему так? Может, становятся лучше и возвращаются назад? «И отец скоро должен вернуться, – мысленно утешил себя сын. – Только вот как узнаешь, в чьем ребенке он вернется? Мой дядя, когда прошлый раз спал у нас, утром сказал, что отец скоро уйдет от нас, но потом скоро вернется. Некоторые долго не возвращаются, а он скоро вернется на эту Землю – потому что во сне он бормотал совсем как ребенок...»
– Ты будешь меня провожать, – сказал отец, – потому что я тебя люблю больше других, и ты останешься в стойбище старшим.
Сын вздрогнул. Он не подал виду, что ему стало страшно, – он должен сам проводить отца. Это почетно, но лучше, если бы это сделал кто-нибудь другой! Он ведь никогда не убивал людей, а только зверей. Почему отец решил так, ведь есть специальные люди, которые провожают человека, решившего своей волей уйти в Верхний мир, чтобы не быть обузой родным? Они знают, как сплести веревку из оленьих жил и как нужно сделать петлю, чтобы узел пришелся точно на затылок, чтобы тело быстро перестало жить. А может, отец сам проводит себя ножом, а он будет только рядом? Некоторые так делают. Сами себе заранее делают нож с тонким лезвием, которого как раз достаточно, чтобы достать до сердца.
Ты меня будешь провожать копьем! – уточнил отец.
Да... копьем... – только и выдохнул сын.
А что: колол же он оленей, и они никогда под его копьем не мучились. Нельзя показывать отцу, что ты боишься, иначе он расстроится. Значит – ты не чтишь отца... И перечить тут нельзя. Это только молодым и здоровым уходить так – грех: «Как вам не стыдно, – говорят им, – уходить от тех, кому без вас здесь будет трудно?!»
– Тебе помогут моя сестра и тесть, – добавил отец.– Передай, пусть приедут все из нашей родни, чтобы увидеть, как я буду уходить. И пускай со мной не отправят ни одного оленя. Я без них обойдусь, у меня ноги еще крепкие, я на своих ногах дойду до Верхнего мира, олени вам тут больше пригодятся. Всю жизнь мои ноги были сильнее и быстрее оленьих. Я с одним копьем догонял снежного барана, с одним копьем боялись меня враги. Вот копье положи со мной. И лук положи. Мне его еще отец дал... Пусть сейчас же едут за родными. Времени у меня осталось мало...
Людей собралось много. Приехали не только родные, приехали все, кто его уважал и кого он уважал. Среди приглашенных был и Иван, как оказалось, единственный из русских. Иван был польщен приглашением, но не догадывался о сути праздника, на который его пригласили. Он познакомился со стариком шесть лет назад: КамАЗ, с которым он добирался до прииска, на одном из колымских перевалов был по крышу занесен неожиданной пургой; на пятые сутки закончились продукты, солярка; за утихнувшей было пургой налетела вторая, еще более свирепая, которая металась еще трое суток и замела кабину с верхом; потом она утихла, но спрессованный пургой снег не давал открыть дверцы; единственное, что удалось, – разбить боковое стекло и проткнуть в снегу дыру, чтобы не задохнуться. На большее уже не было сил, впереди была верная смерть, на скорую помощь не приходилось рассчитывать, и вдруг по крыше кабины кто-то стал стучать и откапывать дверцу кабины. Это оказался старик-чукча – на лыжах, с собакой, он, как выяснилось, еще перед первой пургой, возвращаясь с охоты на стойбище, видел поднимающийся к перевалу грузовик и после окончания пурги решил проверить, успел ли прорваться через перевал. Откопав их, старик молча надел лыжи, так что они поначалу испугались, что он сейчас уйдет, спустился до первых карликовых лиственниц и скоро вернулся с охапкой хвороста. Быстро соорудил костерок, вытащил из мешка медный чайник, набил его снегом. Минут через десять чайник весело зашумел, старик кинул в него большую щепоть чая с какой-то травой, заставил их выпить почти чифир по нескольку кружек. И, выждав с полчаса, достал из мешка еще теплый кусок оленьего мяса: «Много сразу есть нельзя, плохо будет… Однако у меня на стойбище рация есть. В пять часов связь. Пойду говорить. Потом приду с оленями, с дровами, с палаткой…»
Они жили тогда на перевале еще трое суток, пока бульдозеры смогли пробиться к ним. Все это время старик или приходил сам или присылал сына. В ответ Иван все последующие годы со знакомым вертолетчиком, если тот летел в ту сторону, посылал старику спирт, патроны к карабину, чай, табак, сгущенку… Но ни разу за все эти годы снова не довелось встретиться, и вот это неожиданное приглашение по рации, как ему объяснили, на большой праздник. За Иваном старик даже прислал к Колымской трассе племянника с заседланным оленем. 
– Что за праздник? – спросил Иван племянника.
– Большой праздник, – уклончиво ответил тот.
Сейчас старик, довольный, сидел среди гостей. С тех пор он заметно постарел. Он обрадовался Ивану и долго тряс ему руку. А люди все подъезжали. Иван все еще не мог понять, что за праздник.
Глаза старика радостно блестели. На щеках даже появился румянец. Еще вчера старик не мог проглотить и маленького кусочка. Даже воду пил с трудом, запрокидывая голову и ожидая, когда она просочится через его сузившееся горло. Теперь старик и ел, и пил, как в былые времена. Он шутил и смеялся.
– Ты хорошо помогай провожать меня, дорогой тесть, – смеялся он.
– Помогу, помогу, – улыбаясь, заверял тот.
И все были веселы. Пришло время раздавать подарки. Старик сам распределил, кому что дать. Ивану старик подарил коврик, искусно выполненный из разноцветных кусочков оленьей шкуры.
– Я хотел подарить тебе чижи, – сказал старик, – чтобы в дороге тепло было твоим ногам, но они быстро износятся. Потом ты теперь опытный, знаешь, что надо делать в пургу в тундре. Потому я дарю тебе ковер (как называется?), поезжай туда, откуда по чужой злой воле пришли твои родители, я не гоню тебя, но здесь должны жить чукчи, это их родина. Им здесь хорошо, а вам трудно, строй там деревянный большой дом, женись, пусть твоя жена повесит на стену мой ковер, и ты будешь меня вспоминать, а я буду об этом всегда знать. А когда-нибудь мы с тобой в Верхнем мире встретимся, там, наверху, в отличие от Нижнего мира один общий дом и у чукчей и у русских. И у всех. А потом снова встретимся на Земле, только можем не узнать друг друга. 
– Теперь, сын, – сказал он, и все притихли, – я пойду... Пора! Долгие проводы ни к чему, и там меня уже ждут. Теперь здесь тебя должны слушаться. Теперь ты здесь должен будешь заботиться обо всех. Береги оленей – от них наша жизнь. Сумеешь здоровыми сохранить оленей, будете счастливо кочевать по этой Земле... Однако скоро встретимся, только узнаем ли друг друга?.. Все сделай, как я тебе говорил... Теперь бери копье, и я пойду… Пора!
Сын встал на дрожащие ноги и побрел за копьем, которое стояло у входа в ярангу. Он замешкался возле копья, и все ободряюще смотрели не него.
– Что ты там застрял?! – раздался недовольный голос отца. – Я не могу ждать...
Сын медленно подошел к отцу. Он замер, не в силах поднять копье.
Сидевшие рядом с отцом раздвинулись, освобождая ровно столько места, сколько надо, чтобы лечь человеку.
– Иди ближе! – приказал отец.
Сын сделал еще несколько шагов. Глаза отца словно сами вели его к себе. Он подошел, и отец взял левой рукой копье за наконечник. Он приставил его к своей груди и что-то коротко сказал. Сын даже не понял смысла сказанного. Руки его сами собой напряглись и привычным движением толкнули копье вперед и тут же выдернули его из немощной старческой груди.
Старик сначала вздрогнул всем телом. И тут же безжизненно расслабился. Бережные руки его сестры и тестя подхватили тело, из которого стремительно уходила жизнь, и положили его на специально подготовленную подстилку. Сын заворожено смотрел, как застывали отцовские глаза, как вскипела на губах кровавая пена и опала.
Сестра ушедшего бережно соединила ноги, и тесть корявыми пальцами закрыл веки.
– Ты проводил очень хорошо! – похвалил он сына ушедшего. – Ты хороший сын!.. Я решил: придет время, ты и меня будешь провожать.
Кругом одобрительно зашумели. Послышался смех в толпе, которая успела собраться у входа в ярангу.
– Хорошо пошел!.. Хороший был старик!.. Хорошо проводил!.. Эй, молодой хозяин, иди, повеселимся! – послышалось снаружи.
– Иди, сынок, веселись! – сказал тесть добро и просветленно. – Тут тебе больше делать нечего. Тут уж теперь наше, стариковское дело.
И сын пошел веселиться. Такой обычай. Нельзя показывать, что ты грустишь. Надо радоваться за ушедшего из этого мира. Плакать могут только выжившие из ума старухи да грудные дети, которые еще ничего не понимают. Надо радоваться, что отец так хорошо ушел в Верхний мир. Сын знал, что в том, Верхнем мире, все наоборот. Человек там делается иным – лучше, иначе – зачем уходить?
Молодежь снаружи уже веселилась вовсю, кричала, гоняя самодельный мяч – кожаный мешок, набитый оленьим волосом. Отчаянно визжали девушки. Они сумели отобрать мяч у парней и долго не отдавали его.
А тем временем приезжали все новые и новые гости. Иван от всего увиденного все еще не мог прийти в себя
– Вот я пришел! – говорил новый приезжий. – Говорят, хорошо ушел старик! Вот я принес ему в дорогу. – И он клал рядом с покойным плитку чая или пачку табака. Подарков становилось все больше и больше. Их положат вместе со стариком в погребальный костер.
В яранге было шумно и весело. Старики степенно пили чай, сидя около покойника. Молодежь снаружи по-прежнему шумно играла...
И вот пришла пора расставаться. Старика на нартах повезли на самую высокую сопку в округе, где провожали всех. Мужчины разожгли сначала небольшой костер. Свежий ветер весело разбрасывал его племя. Тогда мужчины от него подпалили большой костер, на который положили тело старика с копьем, с луком, с подарками. Огонь разгорался медленно. Тогда тесть уходящего подошел к костру и сказал старику:
– Ну, чего ты ждешь?! Почему не идешь? Мы все сделали, как ты велел. Иди... Или раздумал? Так уже поздно. Скорее иди, скорее вернешься... Или мы сделали что-нибудь не так?..
И тут откуда-то из середины взметнулось пламя. Оно разом охватило сучья стланика и высветило неподвижное тело уходящего. Старики стояли рядом с костром, смотрели в него, молодежь с шумом и криком прыгала через маленький костер.
Все видели, что старик уже шел дорогой к предкам. Он бежал по дороге, ведущей вверх, как юноша, – легко и радостно. Вот он уже добежал до того места, где живут собаки Верхнего мира. Сейчас вожак тех собак будет спрашивать, что им известно об этом оленном человеке. Если он на Нижней Земле убивал собак и людей для своего развлечения или по злобе, вожак прорычит:
– Загрызите его!
И этот человек никогда не дойдет до своих родственников в Верхнем мире. И никогда не вернется обратно на Землю. И никогда он нигде не возродится. Он вернется в костер и сгорит вместе с телом. Вот он и пришел. Теперь он сам должен позаботиться о том, чтобы поскорее вернуться обратно – родиться младенцем в чьем-нибудь стойбище... 
Через неделю вертолетчик, с которым Иванов посылал старику подарки, сказал ему, что завтра летит в то стойбище с прокурором и милиционером арестовывать парня, который убил своего отца…
[…]


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


ги.jpg Гали Ибрагимов
Шакур Рашит.jpg Рашит Шакур
chvanov.jpg Михаил Чванов
максим васильев.jpg Максим Васильев
Тимиршин.jpg Радиф Тимершин
Kazerik.jpg Георгий Кацерик
bochenkov.jpg Виктор Боченков
Ломова.jpg Юлия Ломова


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.