Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь


Авторы номера:

масленников.jpg

Дмитрий Масленников

2009_S.G.Kara_Murza_interview.jpg

Сергей Кара-Мурза

Гафуров Т.М. фото.jpg

Тимур Гафуров

ya-s-trubkoy_ejw_1280.jpg

Владимир Кузьмичёв

Борис Курчатов.jpg

Борис Курчатов

Коркотян.jpg

Эдди Коркотян

мария Асадуллина.jpg

Мария Асадуллина

ольга ощепкова.jpg

Ольга Ощепкова

klassen15.jpg

Генрих Классен

Савельев Игорь.JPG

Игорь Савельев



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Вечерная Уфа (2003)
Вечерная Уфа (2003) Ильдар Гильманов
Владислав Меос. Лето и осень на Социалистической. 1970-е
Владислав Меос. Лето и осень на Социалистической. 1970-е
Мечты о ёлке
Мечты о ёлке
У Пулемёта. Архивные фотографии 1-й Мировой
У Пулемёта. Архивные фотографии 1-й Мировой

Публикации
Юлия Юрьевна Ломова-Устюгова родилась 18 июля 1979 года в Уфе. Окончила Республиканскую художественную гимназию им. Давлеткильдеева, истфак БГПУ им. Акмуллы, сейчас студентка последнего курса факультета киноведения СПБГУКиТ. Участвовала в форумах молодых писателей в Липках (2002, 2006, 2007). Член СП Москвы. Публиковалась в республиканской прессе, в московских журналах «Кукумбер» и «Пролог».

Ежедневные вечера танцевальной культуры и отдыха в парке имени Железнодорожников. Повесть-фантазия. Окончание

№ 10 (179) Октябрь, 2013 г.

Жизнь устаканивалась, заслоняя одно другим, и однажды утром, за несколько дней до дня рождения Ольги, Иван проснулся вновь совершенно спокойным и счастливым. Он открыл глаза и увидел вновь салатовые прутья, и блестящие шары кровати для гостей, и сквозь них – желтые занавески в доме Стёпы и Тани.

Иван лежал в кровати, ему не хотелось вставать. Он не ленился и не дремал, просто был охвачен со всех сторон тихим совершенством и свежестью утра.

Накануне они с сестрой долго выбирали Ольге подарок и выбрали такой, о котором мечтала любая девушка, включая и саму бескорыстную Таню, – маленькие и узенькие наручные часы с золотыми стрелками. Часы стоили двести рублей, и пришлось занимать пятьдесят рублей у Тани. Иван сразу представил их на тонкой, длинной и белой руке Ольги. Сейчас часы лежали в коробочке, у изголовья бабушкиной ещё кровати с шарами, на комоде, под тюлевыми накидками с подушек.

Иван с нежностью покосился на комод сквозь прутья. Какой это был милый комод! Иван и всегда­то любил его огненный цвет и высокий рост, но сейчас комод стоял, словно сцена театра в самый день премьеры. В полумраке, с распахнутым зеркалом, с кружевной Таниной салфеткой сверху и ещё одной, подложенной снизу, с фигурками и цветами. На комоде лыжник в ушанке и лыжница в капоре смотрели в зеркала, на коробочку в тюле и друг на друга влюблёнными взглядами. Привезённые откуда­то Стёпой стеклянные цветы просвечивали насквозь в высоких, похожих на мензурки вазах. С поражавшим всегда Ваню необыкновенно радостным и озорным выражением смотрел на комнату с комода умерший брат. Красивый темноволосый мальчик с необыкновенно живыми чёрными глазами и ослепительной открытой улыбкой. Кепка надвинута на затылок, курчавый вихор надо лбом, юнгштурмовка расстёгнута, галстук с зажимом. А напротив, со старого синего ковра, тихо и ласково смотрела притащенная откуда­то Степаном круглая картина с изображением старика, обнимающего льва, какой­то закорючкой и надписью «Марк».

Тане казалось нехорошим держать подобную картину просто так у себя в доме, и она постоянно её прятала, уговаривая отдать Марка людям, которые занимаются подобными вещами. Но Стёпе картина нравилась, и он увиливал, а иногда, подшофе, даже водружал старика со львом на ковёр. Ване Марк тоже представлялся симпатичным, казалось, у него добродушное выражение, а ещё добродушнее выглядел крохотный, как котёнок, лев. Ваня вполне понимал, почему Стёпа не хотел с Марком расставаться. Хотя Тася, когда придёт сюда шить и увидит картину, – опять её снимет и положит в комод, под запасные портьеры.

Тася день­деньской шила здесь у окна, и утром уже всё было готово к работе. Занавешенное жёлтыми занавесками окно, открытое настежь, было превращено в рабочий стол. Ветер колыхал занавески, виднелась зелень, в Тасином палисадничке торчали разноцветные мальвы и звёздами светились лилии. На окне золотился зингеровский футляр, лежали ткани, неведомо откуда взявшиеся парижские журналы. К подоконнику вплотную стоял ножной колёсный «Зингер» с начатым шитьём. В глубине окна, среди рам, на полках были расставлены разные вещи. Виноградный, просвечивающий розовым графин с водой. Белый кувшин на умывальном тазу. Слева находилась голубая рабочая лампа с круглым железным абажуром. Лампа была очень неудобной, но Тася очень её любила и всегда хвалила. Может, потому, что её подарил Степан. А может, потому, что выбрала её сама Тася.

Сами Степан и Татьяна тоже присутствовали в комнате. Висели чёрно­белые, портретами, по бокам улыбчивого Марка со львом. Огромные фото увеличивал и ретушировал сам Стёпа. А в зеркальце дивана, под ковром с карточками и Марком, в неясном, каком­то подводном полумраке зелёной комнаты краем глаза Иван видел и себя. Своё лежащее в белых кружевах отражение. В первую ночь в городе художник Слава Капитонов уснул на этом узком, длинном кожаном диване, подбитом медными гвоздями с большими фигурными шляпками, поблёскивающими сейчас золотом. Диван был, конечно, неудобен и по­казённому жестковат, зато длинен и представителен. И ещё раскладывался – с помощью массивных зубчатых железок. На люстре с расколотым рожком раскачивался едва видимый утренний летний паучок, его качало сквозняком над шевелящейся скатертью стола. Колыхались под не жарким ещё утренним ветром, усиливая движение лучей и теней в комнате, бархатные портьеры, шевелились золотая бахрома и вышитые цветы, тихо отзванивал пришитый рыбацкий бубенчик.

А в ногах кровати, на которой в волнах прохладной зелени плыл Иван, высился приткнувшийся к белому буфету предмет, который из­за сходства с железнодорожным купе больше всего нравился Ивану. Огромный, из толстенных досок, дубовый шкаф. Ещё и с зеркалом. Или, как называла его Таня, «просто шкаф».

В «просто шкаф» можно было спокойно упрятать всех сокурсников Ивана вместе с преподавателями и самим Ваней, да ещё и выглянуть изнутри из аккуратно застеклённого оконца, во мраке которого виднелось сейчас зелёное платье и мерещилась какая­то отдельная шкафная жизнь, покрытая тайной и облаками нафталина. Хотя разве мерещилась? Разве в шкафу не жили мыши и моль?

Таня хлопотала на кухне, её шаги, свист чайника с общей кухни, еле слышное, неразличимое, как помехи, радио, лай собак во дворе, вошедшая кошка – всё это непрерывно дополняло друг друга и счастье утра, мешая Ивану съехать с высокой постели.

Ваня слышал, как завтракают супруги, как Стёпа заснул на тахте в комнате мальчиков.

Таня выключила радио.

Завелся и удалился стрекочущий соседский мотоцикл. Мотоцикл был синий. Стёпа хотел такой же, только с коляской, и, наверное, сейчас, когда сосед спускался по крутому серпантину к вокзалу, Стёпе под шёлковым покрывалом снилось, что он едет на таком же, только с коляской. Едет на реку жечь костры, жарить шашлык и фотографировать детей, друзей и купающуюся Тасю. Зная Стёпину настойчивость в вопросах патефона и фотоаппарата, Иван с нетерпением ждал, что Стёпины сны о зарытых в песок бутылках и удочках скоро станут явью. Может быть, из­за рассказов Ольги Ивану, устававшему до того на учёбе и спавшему, как бревно, тоже приснился сегодня сон. Не страшный и не сладкий, а какой­то захватывающий. Сегодня Ване снился парк имени Железнодорожников, зелёный и обширный. И что они гуляют там вместе с Ольгой. Но снился не такой, каким он был на самом деле, а ещё зеленее и обширнее. Совершенно бесконечный. С огромными горами и деревьями. И всё в этом парке было таким же огромным. Зелёные скамейки превращались в резные мраморные. Простые, с облупившимися куполами, беседки – в белоснежные павильоны с колоннами. А блеск и величие каруселей нельзя было описать. Ваня с Ольгой проходили в высокие, с раскрашенными звёздами и пламенем, с серебряными факелами, треножниками, доспехами ворота – и дальше был только парк. Он не кончался, а за ним, далеко внизу, виднелось южное, дымное, бесконечное море. Под скамейкой, на которой они сидели, как и в настоящем парке, наяву, валялись рассыпанные разноцветные спички. В городе была собственная спичечная фабрика, и красные, зелёные, синие, жёлтые, фиолетовые, коричневые, белые, оранжевые спички валялись здесь и там под ногами, как конфетти. Цвели огромные розы. Большая зелёная птица пролетела и уселась на верхушке высокой сосны, над головой Ивана.

На тросе у белых дверей, едва видимых сквозь колышущиеся портьеры, чуть позвякивал звонок колокольчика с подвязанным языком. Было едва слышно, как Таня прошла в кухню, погремела там, в раковине, посудой, выпустила кошку, как у открытой синей двери заговорила с кем­то. Иван узнал голос Ольги и затаился, притворяясь, что спит, но поглядывая из­под одеяла. Сквозь бархатные тени портьер виднелись сияющие обводы нэповского зеркального гардероба в гравированных ромбах и Ольга в голубой кофточке на его золотом фоне.

Вдруг дверь закрылась, и Ольгин голос пропал.

Иван кубарем рухнул с перины и подлетел босиком к двери.

– Кто там приходил?

– Это Ольга – она хотела непременно с тобой поговорить, но не сказала почему. Она узнала, что ты спишь, и ушла, но ничего не объяснила.

Задев гирьку звонка, споткнувшись о мусорное ведро в прихожей, Иван выскочил в деревянный коридор с распахнутыми створками уличных дверей и здесь, под тёмной лестницей, ведущей наверх, увидел Ольгу. Он окликнул её, но она, ничего не слыша, задумчиво вышла на свет, не обратив на оклик никакого внимания. Иван чуть не споткнулся о половичок на высоком пороге. И поймал Ольгу. Она подняла нахмуренное лицо, сине­серые глаза. Ваня схватил её в охапку, завертел и, невзирая на неловкие возражения, потащил обратно в комнаты.

 

 

* * *

 

Ольга помешала ложечкой принесённый Таней чай. Сияя деликатной улыбкой, Тася ушла забрать у Стёпы кружку. Ольга подняла на Ивана решительный взгляд.

– Знаешь, Ваня, мне сказали про тебя одну странную вещь, и я не знаю – верить или нет.

Ване бы тоже надо было что­то сказать, но у него свело горло так, что он не мог даже вздохнуть, не то что вымолвить слово.

«Что ей могли сказать про меня такого?»

– Я хочу спросить, – нахмурила золотистые брови Ольга. – Иван, это правда, что ты женат?

Таня в дверях разбила Стёпину чашку, разбудив Стёпу. Бархатные портьеры могли бы смягчить удар, но не смягчили.

– Ваня, ты что, правда, женился? – всплеснула руками Таня, забыв про деликатность. – Стёпа, ты слышал, что Ваня женат?

– На ком? – не раскрывая глаз, лаконично спросил Стёпа.

Иван в ужасе не видел ни Стёпы, ни Тани, ни Ольги, ничего. Нельзя объяснить как, но он действительно совершенно забыл, что женат. У него это как­то совершенно вылетело из головы. И теперь известие оказалось для него полной неожиданностью. Даже большим потрясением, чем для девушки. Иван сидел и не понимал, как такое вообще могло произойти. Может быть, причина была в обстоятельствах брака?

Таня, видя по блуждающему Ваниному взгляду, что Ольга сейчас ничего не добьётся, присела рядом.

– Вань, ты когда вообще женился? – голос её звучал тихо и ласково.

– Перед отъездом.

– На ком? – всплеснула руками Таня, а Ольга побледнела.

– Думаешь, я сейчас помню?

– А кто же должен помнить? – Таня, когда хотела, умела быть назидательной.

– Постников, председатель. Он всё ходил вокруг да около, а потом, перед самым отъездом, так прямо и сказал, что я его во всём устраиваю, что ему не надо тут никого другого и что он сделает так, чтобы я ни на какие курсы в любом случае не попал. Я спросил, чего он? А он вбил себе в голову, что если я поеду, то в городе останусь или даже в Москву укачу… Ему почему­то казалось, что если я до отъезда женюсь, то ни в каком городе не останусь. Хотя странно…

– И что?

– Я и женился!

– Дурак! – не выдержал Стёпа. – Нельзя же так просто жениться!

– Нельзя, – согласился Иван, тоскливо покосившись на Ольгу, которая не знала, плакать ей или смеяться, и то сводила брови, то кривила губы.

– И как ты женился? – продолжила допрос Таня.

– Ну, Лёшка Постников предложил десяток девушек на выбор, я и выбрал ту, которая больше нравилась. И прямо на перроне он меня расписал.

– Да с кем же? – не выдержала Таня.

– Ты знаешь, я сейчас не могу. Я потом, наверное, вспомню, а сейчас – я ничего не понимаю. Мы ещё выпили все, меня провожали, и я как­то плохо…

Ольгу сорвало с места.

– Постой! – крикнула Таня. – Так он ещё и разведётся!

Ольгу поднесло ближе, она погладила Ивана по голове.

– Какая у неё рука! – встрепенулся Ваня, почувствовав вновь её лёгкий жар, своё с ней единство и чудовищную глупость всего остального.

А Ольга расплакалась и убежала. Таня бросилась за ней.

– Ты ещё и не был­то с этой девушкой, с женой своей! – мрачно подытожил Стёпа.

– Был. Поезд на два часа опоздал.

– Ох, удивил ты, Вань! Не мог ещё больше наворотить?

– Мог. Ольга – иностранка. Итальянская коммунистка. И ей восемнадцати лет нет.

– Это тебе у вас там сказали?

– Нет. Она сама, прошлым вечером. Те думали – я знаю.

– Ну, ты влип! – вздохнул Стёпа.

– Я её не догнала! – вернулась Таня с косынкой в руках.

– Он ещё разведётся. Ты ведь разведёшься? – спросила Таня. – И женишься на Ольге?

– Если я разведусь, – глядя перед собою, сказал Иван, – меня из органов попрут, чтобы не пятнал ряды. Будь она даже русская, не итальянка.

Стёпа хмыкнул.

Таня раскрыла и закрыла рот и осторожно спросила:

– А она что, правда итальянка? Такая беленькая?

– Збальони. Её зовут Ольга Збальони, и она из Романьи, может, там все такие?

– Вот и иди скорей к ней. И одно из двух: либо Ольга тебя простит, либо на службе останешься. Не знаю, что лучше, ЧК или девушка, наверно, ЧК.

– Главное, чтобы не тюрьма! – не удержался приободрить Ивана в спину Стёпа.

 

 

7

 

Больше двух недель Ольга категорически отказывалась как­либо общаться с Иваном. Всё это время Зайнулла и Иван ходили по городу в полной гармонии друг с другом, то есть оба донельзя мрачные. Такие, что хоть на стенку лезь.

Иван, впрочем, замечал в Зайнулле неуловимое злорадство. Друг явно, и не без оснований, считал, что потерять всё намного хуже, чем не добиться ничего с самого начала. Да Иван и сам так думал. Не иметь возможности ни видеть, ни прикоснуться – было невыносимо. Теперь Иван понял, насколько привык проводить с Ольгой каждую свободную минуту. Без неё ему нечем было заняться. И они с Зайнуллой бесцельно часами слонялись по городу, разгоняя по вечерам тяжёлой чекистской меланхолией городских гопников.

Даже день рождения Ольги – ей исполнилось восемнадцать – порадовал Ивана не так, как мог бы.

Впрочем, честный Зайнулла сделал честную попытку поговорить с Ольгой через Марьям. Зайнулле разговаривать с Марьям о подруге было намного легче, чем просто разговаривать с Марьям. Зайнулле всегда было легче хлопотать за других, чем за себя. Он, собственно, и устроил Ивану эти курсы НКВД, и всё с ними связанное. Курсы, на которые Иван продолжал ходить в твёрдой убеждённости, что закончить их ему не судьба. Немного оклемавшись, он, конечно, вспомнил имя и фамилию своей жены, и, теперь окольными путями а потому медленно, пытался узнать, не ждёт ли она ребёнка после двух часов задержки по расписанию. От этого во многом зависели его дальнейшие планы.

Хотя на самом деле Иван медлил потому, что результат любого его поступка был сейчас для него совершенно непредставим. При том что сама последовательность грядущих поступков была продумана им вполне чётко и неотвратимо.

 

 

* * *

 

Между тем Ольга не столько даже сердилась, сколько не знала, что ей делать и чего ещё от Вани ждать. В её жизни так мало было прочного, постоянного, – даже родины, – что поступок Ивана, открывший такие его стороны, которые предположить нельзя в человеке, стороны, о которых любая девушка предпочла бы не знать, короче, тот факт, что Ваня женат, – на какое­то время лишил её всякой опоры. Так много значил для нее Ваня, что сейчас внешне спокойная, собранная Ольга находилась в полной панике.

Конечно, если поступать просто и логично, – Ваню следовало счесть мерзавцем и разорвать с ним всякие отношения раз и навсегда, но, вопреки очевидности, признать Ваню мерзавцем не получилось.

Иван видел её однажды на улице с кем­то под ручку, но не подошёл, а Ольга, гневно отвернувшись, пролетела мимо. Может быть, он подошёл бы, будь Ольга одна, но она шла под ручку с Капитоновым, которого Ваня даже сперва не узнал. При виде художника казалось, что с момента, когда они встречались на эстафете, пролегло лет десять. И провёл их Ростислав на каторжных рудниках. Художник необъяснимо и неестественно постарел. Светлые волосы незаметно, но всё же поседели, кожа жутковато обтягивала кости. При том, что движения остались такими же лёгкими и ловкими, как у молодого, он, как говорится, дошёл. И в запавших глазах, совсем утонувших в морщинах, стояли тоска и такое усилие от разговора, ходьбы, улыбки, от всего, что двинувшийся было наперерез Ольге Ваня смешался и позволил ей ускользнуть. Странно, но он даже не пытался ревновать к художнику. Впрочем, тот и сейчас и всегда казался ему настолько неотъемлемой частью их двоих, что ревновать не получалось.

Но была и ещё одна причина, заставившая Ваню прикусить язык при встрече. По Ольгиному страху, по шарахавшим из её очей молниям, по тому, как дружно молнии в него отдавались, Ваня понял, что ничего не кончено, связь между ними не потеряна, и побоялся что­нибудь испортить.

 

Отзывчивая и ответственная Марьям вернулась белым вечером к казарме Зайнуллы, вместе с нею вернулись и часики в коробочке. Ольга их, разумеется, не взяла. Но, наслушавшись сердобольных Марусиных речей, согласилась, может быть, взять подарок, если Ваня сам придёт с часами и объяснится. Слушая речи Марьям, Ваня понемногу убеждался в её золотом сердце, в её какой­то терпеливой мудрости. И уже лучше понимал, что примиряло Зайнуллу с её излишней красотой. И на что маленький, худой, смуглый и лопоухий Зайнулла, собственно, надеялся.

Поговорив, они расстались. Строго говоря, на Зайнуллу и остальных учащихся, как имеющих звание, не должны были распространяться все правила казарменного общежития, но на практике вышло по­другому. Один из дежурных, Марс, как только подходила его очередь, ни в какую не хотел никого пускать после установленного времени и вообще муштровал всех без разбору, как царский офицер крепостных рекрутов. Воин Марс был контужен или что­то вроде этого, и никто из местных не хотел с ним связываться, и приезжим отсоветовали. И хотя можно было, разумеется, переночевать у Стёпы – перспективы вечера вырисовывались столь безнадёжными, что бледный Зайнулла, вздохнув, простился с Марьям на пороге и вернулся под покровительство Марса, предоставив другу почётное право проводить свою девушку до дому. Что Иван и сделал, без большой охоты направившись с нею через невесомые оливы у каменного, тяжёлого куба Дома Союзов, бывшего Князь­Владимирского Собора.

Сегодня Ваня не стал подниматься по лестнице, а лишь дождался, пока Марьям, только одна Марьям, без малейшего присутствия Ольги, – махнёт в их общие окна. Причём дождался этого уже на углу улицы, и пошёл дальше, одинокий.

Возвращаться домой, пока Таня ещё недостаточно устала и готова для нравоучений, – не хотелось. И Ваня пошёл опять бродить по городу. Часто, когда Ивану случалось остаться одному, ноги заводили его в церкви с наглухо забеленными стенами. Непонятно почему, но ему нравилось стоять там молча, в углу, пугая старушек и думая о своём. Он и раньше любил ходить так по церквам, его успокаивала их белая пустота, прохлада и тишина, когда нет службы, и старушки, все до единой похожие на его бабушку. Атеист Иван не видел в своей привычке ничего странного или плохого. Но было поздно, церкви, кажется, закрылись, а Ольга согласилась встретиться не сразу, не сегодня и не завтра. Что было невыносимо и требовало какого­то занятия. Но был только вечер пятницы, впереди была пустая суббота, пустое воскресенье и только затем – решающий воскресный вечер. Со стоном (буквально, потому что прохожих в переулке не осталось) Иван развернулся и решительно двинул в сторону Дома трудящихся. До одиннадцати было далеко, Ивана в форме должны были пустить без пререканий.

 

 

* * *

 

– Его нет, он в сквере гуляет, – с порога завернула его тётка за стойкой, ткнув в ключ с деревянной блямбой. Иван покрутился на каблуках, раздумывая, ждать ли, и в какой сквер идти, и не собрался ли Ростислав Капитонов вести Ольгу на танцы в парк имени Железнодорожников, но вспомнил кое­что и решил проверить догадку. Догадка оказалась верна. Отмотав полквартала обратно, по тем же улицам, по которым шёл сюда, Иван нашёл Капитонова в сквере у развалин, смутно белеющих в темноте рыночных арок.

 

Задолго до момента, когда события приняли столь стремительный оборот, в лучшем месяце в году, первом месяце жары, июне, – Иван и Зайнулла заявились к Славе, оторвав того от работы, из офицерского клуба, с листом недоделанной стенгазеты. Лиловая картина уже приобрела какие­то очертания, и первое движение художника было послать их подальше. Но, видно, ему всё же не слишком весело было рисовать целыми днями в задраенной наглухо комнате, видно, общество Зайнуллы с Иваном было ему приятно, и он не только согласился, но и достаточно быстро нарисовал какие­то танки, вышедшие, впрочем, похожими на чайники, и вполне сносные самолёты.

– Это зачем?

– Ко Дню десантных войск.

– Так он же в августе, или перенесли указом?

– Так сдать­то надо заранее.

Зайнулла скрутил лист, и они отправились в клуб с его маленькими, круглыми, похожими на иллюминаторы окнами. На углу Зайнулла ткнул пальцем в неопределённо зелёную улицу и всячески рекомендовал находящийся ниже сквер для ночных прогулок Капитонова, потому что эти ужасные мальчишки, для которых ничего святого нет, прямо напротив органов безопасности занимаются по ночам совершенно неправильными делами, как утверждает Стёпа. Ивану и самому захотелось тогда проверить, не придумывает ли Стёпа, но за всем произошедшим он как­то забыл и о стенгазете, и о Степане, и о малолетних хулиганах.

Зрелище действительно было ещё то. В сквере находился памятник Интернационалу, всегда привлекавший Ивана своей необычностью. На высокой гранёной то ли колонне, то ли пирамиде лежал чудовищных размеров мраморный глобус – СССР был врезан в белую поверхность красным камнем, все остальные страны – серым. И всё серое опутывали тяжёлые цепи, спускавшиеся по четырём углам и привязанные там к кольцам, вбитым в землю. Изображённый подобным образом Интернационал здорово напоминал пойманную арканом луну. У подножия башни, завершая композицию, сидел задумчивый Ленин, замышляющий освобождение землян. Вокруг стояли вазоны, фонтаны и поильники. Но сейчас ватага мальчишек, вытащив из земли железные колышки, с четырёх сторон всё быстрее и быстрее раскручивала в небе хрупкую планету, словно обычный ученический глобус. Гремели кузнечики. Огромный белый шар тяжело кружился с необычным звуком, с гуденьем промалывая на верхушке стелы ямку, кряхтя, раскачиваясь во все стороны, стеная цепями и грозя упасть, разбиться и прибить мальчишек и Капитонова в белом летнем костюме, стоящего на белых мраморных ступенях и с кривой улыбкой глядящего вверх. Ваня и сам улыбнулся от восторга, но мальчишки, едва заметив блеснувшие ремни и звёзды Ивана, сразу же сбежали. Шар остановился, художник обернулся.

Иван смущённо надел фуражку.

 

Раньше Иван не замечал в Ростиславе свойственной москвичам ехидности. Но теперь получил её по полной. Слава хоть и выглядел доходягой – вернул глазам блеск, и Ване влетело. Прекрасно понимая, что чекист явился с единственной целью говорить об Ольге, художник сделал всё, чтобы пресечь любые, и робкие, и самые лобовые, намёки на подобную тему. Явно давая понять, что единственный шанс для Ивана поговорить с ним о девушке – это признать себя подлецом и болваном или дождаться, пока, насладившись сполна его замешательством, Слава сам ему об этом доложит, да ещё, пожалуй, и влепит.

По морде куда ни шло, но слышать презрительные вещи от Славы Ване совершенно не хотелось, и, не зная, что делать, он спросил, слышал ли тот про призрак курсанта. Как Ваня и надеялся, его история совершенно захватила художника. Тот задумался, хотя и погрустнел. Последние метры до гостиницы они шли молча.

– Чёрт с тобой! – сказал Капитонов, разворачиваясь у самого входа. – Есть в тебе что­то такое! Не могу с тобой раздружиться. Хотя побить тебя придётся.

– Бей! – радостно согласился Иван, зажмурившись.

– Хемингуэй недоделанный!

– Обзываешься?

– То­то и оно!

– Я милицию позову! – испуганно загомонила дежурная из­за стеклянной двери, поглядывая на форму Ивана. «Вот интересно, а что она сейчас думает?» – промелькнуло в Ивановой башке, и он слетел с крыльца.

 

 

* * *

 

– А тяжёлая у больного рука. Надо зеркало найти, – подводил итоги Иван потом, утершись казённым полотенцем. – С таким лицом меня точно с курсов попрут уже в понедельник, а может, и не только с курсов. А Зайнулла­то клевещет, художник любому нос расквасит, может, и не его была кровь, может, и не так плохо всё… Зараза! Лишь бы руку не сломал! – Иван, падая, подставил ту самую руку, которая болела у него с эстафеты, ту самую, которую чуть не сломал на лесах, и теперь растирал запястье.

Всё ещё дрожащий от переживаний, смущённый результатом своих воспитательных усилий художник зарылся теперь в работу, всем видом давая понять, что чувствует себя превосходно, настроение отличное, и в таком духе он будет шуровать кистью до пяти утра, не обращая на гостя в номере никакого внимания.

Иван уже видел его в таком настроении, когда только что пар не шёл из художниковых ушей, настолько тот горел от волнения. От жара Славе становилось жарко везде, а не только в этой летней душной комнате. Художник ни минуты не мог устоять на месте или неподвижно, ему надо было непрерывно двигаться. Сейчас он пооткрывал настежь все окна, раскрыл дверь в коридор. Так что даже Ивана, даже тёплой июльской ночью, стало познабливать, а Капитонов расстегнул рубашку, скинул порядком уже закапанные красками носки, оставшись босиком на голом полу. Сейчас он рисовал, мучительно приплясывая на месте, чтобы провести прямую линию разболтавшимися руками.

Это напоминало Ивану взятую однажды в руку снулую осеннюю бабочку. От тепла руки скованная оцепенением бабочка проснулась с неприятным содроганием. И смотреть на Капитонова сейчас тоже стало неприятно. Он стал весь такой, как эта бабочка. Потому Ваня подошёл ближе, чтобы видеть только картину. Теперь уже можно было понять, что на ней нарисовано. Сквозь лиловый фон проступали голубовато­синие линии, дома, деревья, фигуры. Впрочем, были здесь и золотые, и светло­зелёные цвета. Строго говоря, с точки зрения Ивана, картина была готова или почти готова.

Иван, захваченный картиной, застыл перед нею за плечом Капитонова, ото всего отключившись. Лиловая картина обхватывала Ивана в кулак, сжимая всё сильнее.

Но комары, с назойливым звоном летевшие сквозь занавески, явно держали художников за третий сорт, а чекистов за сорт «экстра». И так как, уйдя в работу, Капитонов безнадёжно замолчал, Иван в молчаливой тоске закружил по комнате. То, что, замолчав, Капитонов принялся насвистывать ту самую польку­мазурку, тоску Ивана только увеличивало.

– Жизнь! Это жизнь! Жизнь! Это жизнь!

Он поискал давнишнюю книжку со стихами на стуле. Не нашёл. Спросил. Слава ответил, что продал её, когда деньги кончились, и снова принялся бездумно насвистывать:

– Жизнь! Это жизнь! Только жизнь и больше ничего!

 

Он совсем было прогнал Ивана вон из номера полькой­мазуркой, когда тот, убив на лице очередного комара и скривившись, вспомнил, зачем, собственно, поднимался в номер. Во всяком случае, они оба убедили дежурную, что именно за этим. Та стояла насмерть, но московская обходительность Капитонова и ремни Ивана в конце концов заставили её признать, что произошло недоразумение, а идти в таком виде по городу, да ещё в форме, никак нельзя.

Раковина с водой была сегодня занавешена шторкой. Иван отдёрнул её и растерялся. Все стены, пол, зеркало, краны и сама раковина были покрыты светло­алыми потёками. Кажется, совсем свежими. Иван замер, не решаясь ни к чему прикоснуться, просто придавленный опасностью.

Когда Ивану удалось справиться с собственным страхом, он вернулся в комнату, но то, что он не боялся уже за себя, не поднимало настроения.

Художник не заметил Ваниной бледности и как ни в чём не бывало продолжал весело насвистывать «Крутится­вертится…» и улыбаться.

Капитонов то ли не успел убрать за собой, то ли, как это иногда случается с больными, попросту забыл о случившемся.

Иван тихо задёрнул шторку немеющими пальцами и тихо ушёл в открытую дверь комнаты. Точно зная, что размышлений ему теперь хватит и на субботу, и до вечера воскресенья. И даже забыв на какое­то время об Ольге.

 

 

8

 

– У тебя такой вид, будто под расстрелом приходится на мне жениться. Не надо этого. Не надо никому, – сказала Ольга.

Но Иван не обиделся, хотя трагического выражения с лица не убрал, а лишь вздохнул про себя: «Эх, знала бы ты!»

– Не надо этого, – сказала Ольга, – не надо мне такого лица. Или улыбнись – или уходи.

Сведения, поступившие о состоянии здоровья законной супруги, несколько успокоили Ивана, поэтому он действительно улыбнулся.

– Кто это тебя так? – спросила Ольга.

– Хулиганы.

– Любишь ты, Ваня, лезть в пекло.

В лице Ольги одновременно читалось и сожаление по поводу того, что хулиганы окончательно не свернули Ванину шею, и глубочайший ужас оттого, что его могли убить и навсегда разлучить таким образом с нею. С не менее двусмысленным и забавным выражением, чем у Ольги, Ваня подвинул по столу коробочку с часами. Ольга открыла её и закрыла, но отодвигать часы не стала, а неожиданно прикоснулась к забинтованной руке.

– Тебе что, руку сломали?

Вчера на тренировке, пока остальные развлекались и бегали под быстрой, как табун коней, июльской грозой, по залитой гари, стараясь перемазать друг друга побольше, Ивану в медпункте под присмотром перепуганного тренера накладывали повязку.

– Нет, просто сильный вывих, – покраснел Иван.

Как всё­таки невыносимо сидеть рядом с Ольгой, чувствовать, что она гладит тебя по руке, – и ничего.

– А я решила тебе тоже сделать подарок, – сказала Ольга крайне торжественно и печально, видимо, имея в виду подарок прощальный и памятный, и подвинула по столу книгу.

– Это учебник. «Политэкономия» Лапидуса. Он, конечно, старый, но он очень хороший. Самый­самый лучший, как сказал мой самый­самый лучший профессор. Если прочтёшь, точно будешь политэкономию знать, а ты говорил, тебе надо будет её учить. Тебе пригодится.

Иван боролся с непреодолимым желанием сжать в объятиях Ольгу и сжимать всё сильнее, такую хорошенькую, с торжественно­трагическим выражением лица.

Самое ужасное было то, что кафе, где Ольга назначила встречу, было то самое кафе, где он раньше сидел с ней вплотную. И даже под скатертью обнимал за робеющую талию.

Всё те же стены из изумрудного камня вокруг, та же огромная белая маска над зелёной верандой, те же белые маркизы и ленивые чёрные вентиляторы на потолке, те же салфетки в тех же колечках. То же, единственное в городе, мороженое в шариках с изюмом, на серебряных чашках с костяными ножками, ради которого, собственно, они сюда и ходили. Здесь стоял отдельный стол с пирожными и самоваром, отдельная стойка с напитками, и здесь всегда было людно, а целоваться не получалось никогда. Но сидеть, как сейчас, по противоположным концам зелёной бархатной скатерти, без малейшей возможности соприкоснуться иначе, чем рукой, – это было уже слишком!

Столько счастливого связывалось у Вани с этим зелёным театральным кафе, что он не пожелал дольше в нём мучиться. И, подхватив Ольгу здоровой рукой, потащил её прочь от нетронутого мороженого, мимо дома­корабля, гулять в сторону реки. Так они и шли – Ольга с часовой коробочкой в руках и Ваня, неловко ведущий её за локоть пальцами здоровой руки и прижимающий «Политэкономию» Лапидуса рукой на перевязи.

Миновав крахмально­белую мечеть и кладбище, они прошли мимо переполненных резных беседок и покачались на мосту. Вернее, раскачивался Иван, с наслаждением чувствуя, как в скрипе вант и треске досок на мосту, подвешенном на серебряных колоннах, – сливаются, качаясь вместе, они и мост, и он с Ольгой – одинаково беспомощные в воздухе над ущельем.

Иван помог Ольге спуститься по утомительно высоким и кривым каменным ступеням вниз, к реке.

«Неужели я не удержу себя в руках? – думал он. – Нельзя же показать себя перед Ольгой форменной свиньёй, после того, что я уже наворотил. Осталось отпроситься или сбежать с курсов, съездить домой, развестись, чего бы оно ни стоило, вернуться и там уже разбираться, чего сама Ольга от меня хочет и чего я от неё хочу… Не сейчас, совсем ещё не сейчас… Конечно, с неё, с Ольги, ещё и станется отказать, и пропаду я пропадом. Но я уж там придумаю, что делать, если откажет. А оставлять всё как есть сейчас – совершенно не могу, при любом раскладе. Душу тянет. Так что пока мы с Ольгой только друзья. У Капитонова получается дружить с девушками, а чем я хуже? Только здоровее…»

Разлив в том году был высокий, и хотя набережная давно высохла, под ногами чекиста и его девушки так и шныряли чёрные, мелкие, как горох, лягушата. На каждой лесенке, ведущей к воде, сидели парочки, а то и несколько, дымки сигарет заранее обозначали их присутствие. Жара прибивала голоса к земле. Было особое, сугубо летнее время суток – ни ночь, ни день. Молочная речная вода в кругах прожорливых комаров. Отражённые дымные ивы и кремовые пески противоположного берега. Над головами гуляющих гирляндами зелёных воздушных шаров громоздились кусты, из них в небо устремлялись статуи на шарах и белые беседки. Колёсный пароход «Джамбул» брали штурмом белые клубы мотыля, и «Джамбул» осыпал с ободьев алмазные искры у ног Ольги с Иваном, сидевших на ресторанной палубе. Бело­розовые тельца бабочек осыпались на палубу, в реку, на набережную, под ноги.

– Как неприятно, оказывается, когда бабочки в лицо. – Ольга вздрогнула и поскользнулась на них босоножками с перепонками. Иван удержал её, затем отпустил, принявшись внимательно листать подаренную книгу.

– «Ивану от Ольги Sbaglioni», число, дата, – стояло на жёлтом форзаце. Видимо, Ольга не была уверена, как правильно пишется её фамилия по­русски, и подписалась по­итальянски. Латинские буквы имели неприятно чужой вид.

– Ольга Збальони. Ты действительно итальянка?

– Да. Ты спрашивал. Збальони – очень забавная фамилия. Уно збальо –переводится как «ошибка». Збальони – «много больших ошибок». Ольга Збальони.

– Никогда, ни за что, ни почему, Ольга, не должно этого больше быть – никаких разных алфавитов, фамилий, государств, ошибок. И так и будет. Ничто, и никто, и никогда не должен в это вмешиваться. Никто, никогда не должен.

Ольга оглянулась на взволнованного Ивана, помолчала растерянно.

– Можно я надену твои часы?

– Можно. Пойдём сегодня в парк на танцы!

– Сегодня? В парк имени Железнодорожников?

– Сегодня. Именно сегодня. Забудь всё прежнее, всё к чёрту!

– Не могу, – сказала Ольга.

 

 

* * *

 

– Ты что так светишься? – поймал его за пуговицу Зайнулла в первом же перерыве. – Где Ольга? Она не ночевала дома. На рассвете ко мне Марьям прибежала. Ты её подруге ничего плохого не сделал, не убивал?

– Не убивал, – ответил Иван улыбаясь и подумал, что ничего более странного, чем смывать землю с белого платья на озере в пять часов утра, в его жизни, наверное, уже не будет. И точно ничего похожего с ним не случалось раньше, не считая залитого кофе и торжественно сожжённого на пустыре Ольгиного ковра. – А плохого тут ничего нет, – твёрдо добавил он.

Зайнулла был груб, он просто побелел от гнева.

– Симулянт! Где твоя рука? Где? Где ты повязку потерял? Где ши­ина? Хочешь, по­настоящему сломаю?

Иван сам удивлялся, отчего минувшим вечером у него встала на место рука, он сам стыдился немного синяков, которые нечаянно наставил Ольге, но Зайнулла всё же его поразил. Их уже бросились разнимать, как маленький офицер вдруг успокоился и сел с холодным, но перекошенным лицом. С таким лицом Зайнулла просидел до конца занятий, не стронувшись с места и по их окончании. Но Ивану некогда было с ним разговаривать. Вечером у него было свидание с Ольгой. И хотя вчера она его простила за всё и даже за то, что он пока женат, – вдруг сегодня передумает? Тем более, когда все вокруг так и лезут!

 

 

9

 

Ольга опустила руку с часами в холодную тёмную воду, к ней сразу подплыли рыбки и начали пощипывать пальцы. Ивану хотелось показать Ольге всё, что он полюбил в городе, каждое приятное местечко обойти с ней, привязать Ольгу как можно больше к этому городу, его холмам и таким образом самому привязаться и к Ольге, и к городу.

Одним из любимейших мест приезжего Ивана оказался отчего­то рыбный магазин и ведущий к нему над крышами домов, садами, огородами решетчатый мостик. Деревья прорастали сквозь него, под ногами Ольги и Вани, мост змеился между печных труб, поднимаясь с уровня на уровень тонкими, скользкими, прозрачными лесенками. Мостик был хорош. Что же касается рыбного магазина – то в нём соединялись сразу три любимые Ванины вещи. Во­первых, он был бывшей церковью, с высоченными белёными арками и резными напольными плитками, что всегда пленяло Ивана. А во­вторых, во всю ширь магазина простирался выложенный разноцветным кафелем, разгороженный решётками бассейн с фонтанами, в который из огромных чёрных цистерн запускали щук, карасей, осетров, стерлядь и карпов. И, в­третьих, от этого бассейна и маленьких окон лучи плясали вверх и вниз, пронзая крест­накрест загадочные сумерки огромного рыбного магазина. Настроение Ольги со вчерашней ночи вновь качнуло в обратную сторону. Её нельзя было сейчас надолго оставлять одну. Но гулкий магазин с журчащей сквозь зелень водой подходил к этому настроению значительно лучше, чем вчерашнее лёгкое и солнечное кафе. Ольга опустила руку с часами и ноющими синяками в холодную воду.

– Они остановятся.

– Пусть.

– Тебе больно?

– Это как попасть под поезд, – тихо засмеялась Ольга. – Я хочу, но не могу тебе сопротивляться, – это так ужасно! Ужасно!

– Это замечательно.

– Нет, это ужасно. Меня больше нет. Впрочем, и тебя нет. А то, что есть, – ни я, ни ты и вообще непонятно кто. До дрожи хочется сбежать на край света, до того страшно. Знаешь, если я решу больше никогда с тобой не встречаться, уехать, ты обидишься? Потому что пока мы вместе – мир переворачивается.

Иван испугался. В жизни ему не было так страшно, как сейчас, пока он ждал, что Ольга улыбнётся, или оглянется, или ещё что­нибудь скажет, а она не говорила и не шевелилась. И кто знает, что произошло бы дальше. Его обидела её холодность. Но в магазин с гулкими рыбами влетело несколько товарищей Ивана по курсам, и все уставились на него с девушкой.

– А ты что прохлаждаешься? – быстро подошёл один. – Ты хоть слышал, что было?

 

 

* * *

 

Иван, опустив глаза, шёл по коридору. Он несколько запыхался, и редкие встречные на него нехорошо оглядывались. Полкилометра по городу он бежал, как последний этап эстафеты, и теперь сердце просто выскакивало из груди. Он распахнул дверь. Один из его знакомых стоял у стола. Видимо, он тоже слышал о произошедшем, потому что не возмутился, а лишь блеснул на Ивана диким глазом.

– Вы теперь мои друзья! – нагло начал Иван, выбив из собеседника тусклую улыбку. – Так за помощью я сразу к вам! Помогите! Объясните, кто кого там убил! Понимаете, Зайнулла очень любит Марусю… м­м… Марьям. А Марьям Зайнуллу. Ничего плохого нет. Только они так друг друга любят, так, что их обоих… просто… – Иван пытался найти слово, – …оторопь берёт. Вот… Честное офицерское, как парализованные стоят и смотрят друг на друга, и дальше этого – ни­ни. А что делать, не знают. Что они там натворили, товарищ… – он посмотрел на лычки, – старший лейтенант… – он вспомнил фамилию: – Пономарёв! Зайнулла вам тоже не чужой! Помогите, пожалуйста, как другу! Вы же честный человек! Коммунист! Я верю!

Выслушав всё это, старший лейтенант госорганов Пономарёв с фырканьем тряхнул головой и, не найдя слов, каким­то невнятным жестом повертел ладонью в воздухе: то ли звал Ивана за собой, то ли махал на него рукой, то ли пожаловался ему на судьбу. Печатая шаги за лейтенантом, будто так и надо, Иван отметил с удовлетворением, что фырканье у Пономарёва вышло добродушное, вроде как у циркового тюленя. Он как следователь знал, что иногда можно раскрыть человека и таким дурацким способом, но, откровенно говоря, не ожидал, что номер сработает с кадровым офицером. Поняв, что план почти сработал, отчаявшийся Иван приободрился и ощутил некоторую уверенность.

«Повезло, на хорошего парня, видимо, попал», – благодарно пояснил он себе и чуть не сглазил, потому что, уже взявшись за дверную ручку, хороший парень и старший лейтенант Пономарёв почуял неладное, оглянулся и нарочито строго поинтересовался:

– Да как вы… Как ты вообще сюда попал?

– Сказал, что нужно отчитаться перед вами в проделанной работе.

Давя улыбку («Напою его коньяком, если всё удастся», – благодарно подумал Иван), старший лейтенант открыл дверь и представил присутствующим вошедшего.

И тут вдохновение покинуло Ивана. Дело было не в тёмной комнате и сразу нескольких сияющих высокими ромбами чекистах, сидящих за столом, – этого он ждал, и это бы он снёс. Как и то, что некоторые были их преподавателями. Дело в том, что посреди комнаты на табуретках сидели Марьям с Зайнуллой и в ослепительном свете лампы смотрели друг на друга улыбаясь. Марьям прижимала к груди забинтованную руку.

Старший лейтенант сказал громко Ивану, показывая на влюблённых:

– Вот! Пятый час уже так сидят и молчат! То вместе, то по отдельности. Может ты, Вань, нам что объяснишь? – и ввёл Ивана в тесный круг. Зайнулла и Марьям не прекратили улыбаться и не оторвали взглядов друг от друга.

– Да. Хватит уже этих влюблённых… Ты, что ли, Иван Челищев? – бросил сквозь зубы седой генерал. – Давай его сюда!

 

 

* * *

 

– Открою тебе одну тайну, – сказал не без насмешки, но и не без уважения старший лейтенант, когда выведенный им наружу Иван прислонился к железной двери и закрыл глаза. – Видел генерала? Никого не напоминает?

– Хороший генерал. Красивый.

– Ты, Вань, как бы сказать, только не обижайся, у нас далеко не первый проситель. Первым был четыре часа назад тот самый генерал. Мингали Минвалиевич Ахметов, герой войны, руководитель всего округа, отец Марьям Мингалиевны. Так что за девушку не беспокойся, волоса с головы твоей Маруси в ближайшем будущем не упадёт. А вот насчёт твоего друга сказать наверняка не могу.

– Николай…Тебя ведь Николаем зовут?

– Если мы друзья, говоришь, то валяй, зови Колей.

– Коля, мне надо срочно ещё раз с генералом поговорить, только с глазу на глаз.

 

 

* * *

 

У генерала было действительно очень красивое лицо. Но ничего похожего на убийственную красоту дочери в нём не было. Оно скорее располагало, чем пугало.

Иван неуклюже взял под козырёк.

– Разрешите обратиться к вам, товарищ генерал, не как к генералу, а как к отцу Марьям, просто как к человеку.

Генерал поднял на Ивана глаза – они оказались чистого ярко­зелёного цвета, цвета майской листвы, – и кивнул. Видно было, что он сильно расстроен и утомлён.

–У меня есть к вам предложение, товарищ генерал. Если вы, Минвали Мингалиевич…

– Мингали Минвалиевич, – вежливо поправил генерал, причём на лице его ненадолго появилось такое же, как у Марьям, неопределимое выражение.

– Простите, Мингали Минвалиевич, у меня к вам важное предложение. Если вы сделаете так, что мой друг, который там сидит, Зайнулла, будет спасён, – я смогу уговорить Марьям дать показания. Иначе она будет молчать, дело пойдёт по верхам, я знаю, и вы знаете, никто тогда не сможет поручиться, чем всё закончится. Но моего друга, Зайнуллу Наврузова, нужно спасти. Иначе Маруся не согласится. Вы можете мне пообещать спасти друга, чтобы я, не обманывая, мог это обещать Марьям?

– Нет, – тяжело, но почти сразу ответил генерал.

«Ну всё, точно Зайнулла погиб», – подумал Иван и замолчал.

Генерал, сидя за письменным столом, снизу вверх внимательно смотрел на него.

– Совсем дочь меня довела, – сказал он ласково. Ивану показалось, что генерал плачет, но это у него самого плыло в глазах. – Нет, я не могу отпустить Зайнуллу. Он что­то сделал, и никто не может просто так его отпустить. Но, что бы он ни натворил, – генерал сузил ослепительно зелёные глаза, – что бы такого он ни натворил, я могу сделать так, что через месяц он выйдет на свободу. Вы не знаете, но я в курсе: скоро, примерно через месяц, будет амнистия. И я могу пообещать, что ваш друг пройдёт по статье, которая попадёт под эту амнистию. И через месяц его освободят. Я могу сделать так, чтобы с ним ничего плохого не случилось. – Генерал помолчал. – Если вы пообещаете это моей дочери, вы сможете уговорить её дать показания? – Генерал всмотрелся пристально в Ивана.

– Да. – Иван медленно кивнул головой.

– Сядьте, выпейте воды, – предложил генерал. Иван с готовностью послушался. – Я и сам, пожалуй, налью…

– Скажите, вы были в Испании, товарищ генерал? – спросил Иван, отдышавшись.

– Был, а что? – с любопытством взглянул на него генерал.

– Ничего. Это я так. Я смогу уговорить Марьям, только, возможно, мне понадобится помощь нескольких человек. В первую очередь Ростислава Капитонова, художника из Москвы. И той девушки, её подруги, Ольги Збальони, итальянки.

Генерал долго и грустно глядел на Ивана.

– Капитонов здесь. Уже давно все здесь, и Стёпа ваш, и сестра ваша Таня. Да толку никакого. Только вас с Ольгой не могли найти. Но теперь все здесь.

Иван представил, что где­то там, в коридорах, сидят и ждут, не зная, что думать и делать, и Ольга, и Капитонов, и другие.

– Можно я с ними поговорю, объясню, почему они нужны, и отошлю домой? Может быть, их помощь ещё и не понадобится.

Генерал разрешил. Иван отпустил бледную Ольгу, её увёл художник, и увидел Таню.

– Надо взять молитву и читать! – узнав, в чём дело, сразу зашептала Таня. – Я найду хорошую молитву. Знаешь пятиэтажный универмаг рядом с парком Железнодорожников? Её моей подруге давали читать, она там продавщицей работает. Она девушка честная, но начальник вор, и дело плохо. И она читала каждый день. Богородице. И та спасла её от недостачи. Помогла.

Помощь понадобилась, и не только небесная.

Несколько тяжких дней не только Иван, но и Слава, и Ольга, и даже Стёпа и Таня уговаривали Марьям. Уговаривали девушку и её отец, генерал, и хороший человек, старший лейтенант Коля Пономарёв, и его начальник, и простодушный преподаватель курсов, которого однажды так смутил Ванин ответ, и другие преподаватели, имевшие отношение к учреждению, и много кто ещё. Уговорщики сменяли друг друга днём и ночью. Капитонов, как ревниво предполагал Иван, действительно оказался довольно близок обеим девушкам. И в конце концов обещаниями и посулами Ивану и отцу удалось Марьям разговорить.

Сморщив лоб, Маруся вглядывалась в Ивана.

– Поклянись, что Зайнулле точно ничего не будет!

– Точно. Его арестуют и выпустят через месяц с небольшим, через сорок шесть дней. Он, конечно, больше не будет следователем и уедет из этого города, но в остальном с ним всё будет хорошо, что бы он тогда ни натворил.

Генерал вздохнул.

– Главное, чтобы он не обиделся, – подняла туманные синие глаза Марьям. – А то он доверился, он всё объяснил… Хорошо, я всё скажу, Ваня. Когда ты был… – она покосилась на отца, – …гулял на острове с Ольгой, ты знаешь, в парке имени Железнодорожников, тогда Зайнуллу зло взяло. Он забрал из чемодана кобуру с оружием, убедился, что Ольги нет, и пришёл в комнату.

– Он ломал дверь? – спросил Ваня, потому что генерал был безгласен.

– Нет. Я сама открыла, – скорее трепеща, чем волнуясь, отвечала Марьям. – На пороге Зайнулла наставил на меня наградной маузер, такой, с планкой, и сказал: «Отдайся или буду стрелять!»

– И что?

– И я сказала: «Стреляй!» Не потому, что Зайнулла мне не нравится, совсем наоборот. Но чтобы он не подумал, что я согласилась из­за маузера. И потому, что была в восторге оттого, до чего мой Зайнулла дошёл – пистолет направил. И я сказала: «Стреляй!» – и зажала дуло ладонью, вот так! – Марьям сжала забинтованную руку, к большой радости Ивана, убедившегося, что каким­то чудом друг её не сильно покалечил.

– А дальше?

– А дальше Зайнулла выстрелил и пробил мне ладонь. Я закричала и расплакалась. И он расплакался. И мы наконец­то смогли объясниться! – улыбнулась ослепительной радостной улыбкой Марьям. Иван вздрогнул и закрыл глаза. – Вот и всё, что было. Как ты думаешь, он меня простит? Потому что он поделился сокровенным, тем, что на душе, а я открыла… Я за ним куда угодно пойду! Хоть в Сибирь!

Генерал вздохнул.

 

 

10

 

«Надо взять молитву и читать! – сказала Таня. – И всё будет хорошо».

И всё стало хорошо. Зайнулла сидел. А Марьям лечила руку и вязала ему носки.

По безумной логике, свойственной влюблённым, Зайнулла, конечно же, навсегда обиделся на девушку, которой прострелил ладонь, и на друга, который спас ему жизнь. Но этого «навсегда», по крайней мере, в отношении красавицы Марьям, ему хватило дней на десять в одиночной камере. Ваня понимал, что его «предательство» Зайнулла будет переживать дольше и болезненней. Но готов был ждать сколько угодно. Тем более что не сомневался в Марусином миротворческом таланте. Синеглазая красавица с тех пор, как Зайнулла одумался, каждый день таскала ему передачи.

Иван смирился со всем тем охотнее, что все дни заключения Зайнуллы наслаждался обществом Ольги. Весь этот месяц Ольга была с ним, ни в чём его не упрекала. И никто их ни в чём не упрекал. И никто к ним не приставал. Хотя, может, они просто перестали обращать внимание на других.

Всё стало хорошо, хотя Ваня так и не начал договариваться о разводе.

Он хорошо относился к своей недолгой жене, та была хорошая девушка, и хотя бы с нею хотелось договориться и расстаться по­хорошему. Но договариваться с кем­либо не осталось сил, история с Зайнуллой выжала Ивана всухую. А ведь ещё после развода предстояли проработка и осуждение товарищей, такие, что мало не покажется! Пережить проработку сейчас Иван не мог. Надо заново набраться сил, чтобы вытерпеть и не наломать дров в придачу к уже наломанным за весну и лето… Только не сейчас. Не здесь… Впрочем, они с Ольгой почти не выходили на улицу, и было не так уж важно, когда будут эти «здесь и сейчас».

Не выходить на улицу получилось само собой. Потому что у них наконец­то появилось своё жильё, где их никто не мог побеспокоить. Ну, не считая домоуправления с флагами. Марьям захотела вдруг пожить у приехавшего отца­генерала. А Ваня вдруг взял и переселился в светлую девичью комнату. В их собственную комнату.

Всё, конечно, было не так, но Ване нравилось думать, что впервые они живут в собственном жилье. Что и комната с раскрытыми полукруглыми зелёными окнами, и высокий узкий гардероб с Ольгиными матрёшками­богатырями напротив входа, и по левую руку от него, под ковром с ночником, Марусины зелёный диван­лилия, зеркало и столик, и широкий Ольгин диван, в подушках, похожих на сардельки с кистями, и круглый стол со спиртовкой, и старинный пальмовый вазон в сине­голубых завитках, и бамбуковые полки с книгами на стенах, и нигде более на свете не водившийся предмет – деревянная ширма с розовыми атласными занавесками… – всё это теперь стало его и Ольги нераздельным владением, их независимой народной итало­русской республикой. Пусть единственным предметом, напоминавшим здесь об Италии, был маленький, очень красивый чёрный шкафчик с хрустальными дверцами и полками, весь уставленный белоснежными кораллами и ракушками, с танцующей девочкой в нездешнем чепчике на крышке.

Кроме этого и пары тяжёлых, казённых дермантиновых стульев, здесь была ещё хрустальная пепельница, использовавшаяся для хранения иголок и ниток, маленькие пластмассовые пальмы с обезьянками и несколько фарфоровых фигурок: Маяковский, революционные партизаны, Крокодил Крокодилыч в пальто, зевающий бегемот, пират в платке, зелёном жилете и лиловых шароварах, теряющий жёлтую туфлю и хватающийся, оглядываясь, за ятаган. А на столике Марьям – ещё большая белая девочка с красным мячиком в вытянутых руках. Да старая пишущая машинка «Триумф» – Марьям утверждала, что она принадлежала Ленину. Больше ничего не было, но этого было так много!

И всё это теперь как­то слилось и прониклось жизнями Ивана и Ольги, их отношениями, их мгновениями. Можно было не выходить, не одеваться, не вставать с дивана, а только нежиться рядом.

Но неизвестно почему и для кого – кто знает? – Иван продолжал ходить на курсы и тренировки. А Ольга – на учёбу. Пару раз они ещё посещали шофёрское кафе с шёлковыми розовыми колокольчиками, то, что вдоль стены рынка, за которой мраморные прилавки, эхо, мухи и воробьи под высокими колоннами. И кондитерскую с кружевными чугунными колоннами, фонариками и белыми конфетами, нарисованными на стекле. Но ни с кем почти, даже со Стёпой, Таней и художником, не говоря про остальных, не виделись, не разговаривали. За исключением единственного вечера, когда Иван, вспомнив о данном себе слове, в офицерском клубе напоил армянским коньяком хорошего старшего лейтенанта Пономарёва так, что тот стал совсем хорошим.

За этим исключением, Ольга и Ваня были вполне довольны обществом друг друга. И даже не ходили больше на вечера танцевальной культуры и отдыха в парк.

И всё­таки, пока шли к концу эти сорок шесть дней, Иван переживал про себя. Он то ли боялся, что Зайнулла будет вести себя как дурак, то ли беспокоился о собственном будущем, то ли тревожился за Ольгу, то ли всё сразу. И, видимо, поэтому Ивану начали сниться кошмары, и в основном такие же, как раньше снились его девушке. Снилось, что над ними гасят постепенно свет. И всё тонет во мраке, голоса удаляются. Происходило такое то у зелёной раковины парковой эстрады, то у глухих маркиз театрального кафе, то в комнатах и на кухне Стёпы и Тани под патефон, карты и стучанье «Зингера». Или свет угасал здесь, в комнате Ольги, на жёлто­зелёно­красном полосатом диване с четырьмя длинными узкими подушками. А Иван с Ольгой сидели, обнявшись, в последнем, сжимающемся вокруг них тусклом мигающем пятачке света. Словно от настольной лампы. Необычный шелестящий звук вроде стрекотанья кузнечиков нарастал со всех сторон.

– Змея! – сказал Иван и проснулся.

 

Начался другой сон, но, как бывает в таких случаях, – ничем не лучше предыдущего. Иван со своими сослуживцами привёз в степь на грузовике разбойников. Одного разбойника он вывел из кузова и сейчас с ним разговаривал.

– Ты сам знаешь, что преступления, воровство, грабёж, убийства не могут продолжаться вечно. Все устали от такого безобразия. Прости, конечно, но ты сам знаешь, что за твои дела ничего не остаётся, как тебя убить.

Разбойник, хорошо знакомый Ивану, слушал его с пониманием, но, услышав слово «убить», задрожал и спросил:

– Неужели сейчас?

С нарастающим отвращением и неохотой Иван кивнул:

– Если так не сделать – жизнь людей не наладится. Ты не сможешь найти место в новой, мирной жизни. Ты сам знаешь.

И медленно насколько возможно, чувствуя невыразимую жалость к разбойнику и отвращение к тому, что должен сделать, Иван достал из деревянной кобуры какое­то оружие и приставил его дулом к виску того трясущегося бандита, смотрящего куда­то в сторону. Сделав так, Иван выстрелил. И, сразу отвернувшись, пошёл к машине.

Его товарищи уже поднялись в грузовик, к разбойникам. Иван залез на кабину и соскочил в закрытый кузов, чтобы посмотреть, что происходит. Но в кузове не было уже ни чекистов, ни разбойников, только сухое сено. Иван остался один. А ветер дул в щели и выдувал у него из­под ног клочки сухой травы.

Иван захотел посмотреть, жив ли разбойник, и проснулся.

 

Следующий сон оказался тоже тревожным, но повеселее. Ивану приснилось, что он зашёл за Капитоновым в гостиницу, а Дом трудящихся оказался роскошным дворцом. Хотя в настоящем Доме трудящихся на дворец походили разве что решётки с трилистниками и кинозал с розово­голубым потолком, в золотых ромбах и зелёных розетках с подвесками. Но во сне всё в Доме трудящихся блестело от хрусталя, а Капитонов шёл по коридору, и справа и слева от него, за стеклянными стенами, зеленел зимний сад. Они не встретились.

Иван проснулся от холода.

 

 

* * *

 

Заканчивался август. Ваня, откатившийся на край дивана, замёрз с открытым окном.

В дверь давно стучались.

Беззащитная белая спина Ольги метнулась к шкафу. Иван забросил подушки, сдвинул диван, откинул крючок.

За дверью стояла Таня. С пирогами, цветами, конфетами, фигурной бутылкой домашней наливки, дошитым платьем и даже саквояжем.

– Ты развёлся? – прошептала она конфиденциально.

– Нет.

– Почему?

– Потом.

– Хорошо, – Таня верила брату.

Котёнка от очередной кошки вынули из саквояжа и пустили гулять по комнате. Иван мимоходом удивился, как Таня ухитрилась завернуть спящего котёнка в газету и положить в саквояж. Зверь сразу же залез на руки к Ольге.

– Я не разуваюсь, я за братом. Ему надо картину нести.

– Картину? – с тоской спохватился Ваня. – Какую? Куда?

– Картину Славы Капитонова. На вокзал. Он завтра уезжает, но считает, что сам не довезёт, и Стёпа сегодня днём согласился сам её отправить в Москву и передать человеку из ВХУТЕИНа.

– Ту самую картину? Которую Капитонов здесь писал?

– Ту самую. Ты отнесёшь, а Стёпа увезёт. Он сегодня занят, а Капитонов не может. Не забудь! Завтра мы все встречаемся и Рорика провожаем.

– Оля, нужно срочно собираться, Капитонов картину увозит! – забеспокоился Иван. – Пока, я пошёл! – крикнул он, оставляя её с котёнком в их заветной, затенённой шторками норке.

 

 

11

 

Придя в гостиницу, Иван долго разглядывал сиреневую картину.

Здесь было всё, всё вместе! Весь апрельский вечер! Луна, трамваи, дома, арки, окна, ограда с шарами. И парк, и фонари, и Ольга, и Ваня, и Капитонов, и все они, даже отморозки. И всё на картине было так соединено вместе, все так сошлись, что тот единственный день проступил, переливаясь светлой синей тенью. Моментом абсолютного, тревожного апрельского счастья.

То есть, картина была о любви.

– Как она называется?

– «Лунный вечер», – просто сказал художник.

– Можно мне её оставить? – требовательно спросил Иван. – Я сколько угодно заплачу, – добавил он, вспомнив кое­какие сведения о художниках, почерпнутые из старинной литературы. – Или подари мне твою картину. Пожалуйста!

– Видишь ли, Ваня, – заметил москвич строго, но не без сожаления. – Мне устроили поездку в ваш город не просто так, а от Союза, и мне нужно что­то им предъявить по приезде… А что, тебе правда нравится?

– Очень.

– Рад. Не огорчайся, может, ещё увидишь её в каком­нибудь музее в Москве или на выставке. А что бы ты с ней сделал?

– На стену повесил! – решительно заявил Иван.

– Видишь ли, есть картины, которые пишутся для жизни, а есть – которые для выставок. Это не для жизни картина, Иван… Ну, прощайся и заворачивай, я тебе помогу на лестнице.

Иван, с непонятным комом в горле, смирился и кивнул.

 

Они завернули картину в обёрточную бумагу и брезент, перевязали бечевой. И только когда Капитонов вышел на лестницу, придерживать свёрток, чтобы он не стукался о ступени, до Вани дошло, что Слава как­то не так двигается. Похоже было, что, не вцепись москвич в картину, – то рухнул бы на первом шаге от первого сквозняка.

Дальнейшее Иван помнил смутно, долгий и неловкий процесс доставки картины до вокзала не запечатлелся в его голове. Хотя его и выставили из столь любимого им деревянного летнего трамвая, и пришлось нести пешком.

Ваню настолько потрясла собственная беспомощность перед другом, которому нечем помочь, что он ничего не видел и не слышал и совершенно равнодушно вручил картину Стёпе.

Только на обратном пути, между кинотеатром «Пугачёв» и круглыми, ушастыми окнами дома напротив, среди желтеющей зелени, – Иван слегка очухался. Потому что вспомнил, как месяца два назад несли они здесь, под готовыми распуститься липами, стенгазету и смеялись. И где теперь весна? Где Зайнулла? Где теперь будет Капитонов? И где картина? И где лето?

Ване стало очень и очень грустно.

 

Пока они затягивали на холсте бечёвки, Иван спросил москвича про предложение Тани. Капитонов засмеялся и пояснил, что Таня взяла проводы в свои решительные руки, но ей пришлось согласиться с условиями Капитонова – идти всем вместе на танцплощадку в парк имени Железнодорожников, на очередной, уже прощальный вечер танцевальной культуры, и танцевать до утра, до поезда.

Расстроенный состоянием Славы, Иван не знал теперь, что и думать об этом приглашении, тем более что из деревни возвращались малыши, его племянники. Но то ли по легкомыслию, то ли по доброте Таня подтвердила, что всё в силе. А вернувшись к Ольге, Ваня совсем успокоился. Ольга всегда вызывала в нём более сильные чувства, чем всё остальное, и помогала справляться с любыми жизненными потрясениями.

 

 

* * *

 

Марьям долго отказывалась куда­либо идти, пока Зайнулла не на свободе. Его должны были скоро освободить, но её всё же зазвали. И всё стало хорошо, всё было по­прежнему, всё шло весело в зелёных комнатах и на кухне с вышитыми занавесками.

Последняя грусть с Ивана слетела в тот самый миг, когда пришёл виновник торжества, Ростислав. Иван даже засомневался, и не без оснований, – не привиделся ли ему обморок москвича вчера? Даже если не привиделся, сейчас Иван видел ясно, что это был временный приступ слабости, а не агония. Слава двигался и выглядел так же, как в первый день их знакомства. Да что там, намного лучше! Без помятого вида, без обычной своей судорожной живости. Он даже, как выразилась с некоторым преувеличением Таня, «стал такой полный и красивый».

 

 

12

 

– Куда ты? – Ольга всплеснула руками, котёнок, прыгнув, резво понёсся в кусты.

– Не беспокойся! У меня ещё котята есть! – успокоила Таня.

– Да я за этого котёнка беспокоюсь!

– Что за него беспокоиться, его всё железнодорожное депо знает, он здесь, в парке, не пропадёт!

Иван засмеялся.

Допив на спор двенадцатый стакан воды без сиропа, Стёпа вытер рот, вымыл в пенном фонтане стакан, оглянулся вокруг в мягком свете окошка с надписью «Газированная вода» и спросил окружающих:

– А вы знаете, почему озеро в парке такое круглое?

Иван взглянул на озеро.

Было ли что на свете красивее и лучше парка имени Железнодорожников? Его дорожек, уходящих к далёкому туманному морю? Его золотых фонтанов, бьющих в небо? Его бездонного озера? Его аллей, уводящих в никуда? Его развеваемых ветром крашеных лампочек, путающихся в ветвях? Фонарей, светящихся в темноте, как звёзды? Его осыпающихся колоннад и беседок, что были расписаны изнутри чудесными картинами цветущих южных садов и прекрасных весёлых девушек?

Перед триумфальной аркой, у трамвайной остановки, всегда бурлила толпа. Продавались надутые водородом шарики, ветрячки, калейдоскопы, мыльные пузыри, леденцы, сахарная вата и ароматные шашлыки, и напитки, и квас в больших и малых пивных кружках. А справа и слева, в двух величественных застеклённых арочных окошках, окаймлённых гипсовым лавром, – мороженое: пломбир, сливочное и эскимо, и билеты на аттракционы.

Люди стремились под арку с ажурными физкультурниками в кольцах, подвешенными сверху, заходили внутрь, проходили второй ажурно­физкультурный навес – и под торжественные звоны трамваев вступали в парк имени Железнодорожников.

Все стремились сюда, ведь могло ли быть место притягательнее, чем белая в звёздных лучах мраморного узора танцплощадка, окружённая тесным строем золотых фонарей в зелёных шляпах, с лёгкой, полупрозрачной и сверкающей эстрадой с самой настоящей сценой?

– Как провёл лето? – спросил Иван племянника, уже с мороженым, но ещё без шарика.

– Хорошо, мы на зерне катались. Оно такое тёплое, и в него зарываешься, чтобы тебя проверяющий не увидел, и так тепло в зерне на солнце лежать! Потом едешь за ворота, а там степь, и радуга, и…

– Иван! – кто­то потянул его за рукав.

– Так знает кто­нибудь, почему озеро в парке круглое, как луна? – терпеливо выпытывал Степан.

Иван посмотрел на озеро.

Белый и чёрный лебеди в дорожке от фонаря сошлись и разлетелись на круглом зеркале, чистом после закрытия на замок лодочной станции и неуклюжих деревянных катамаранов.

Озеро действительно было неестественно круглым, будто чертили циркулем.

– Оно круглое, потому что раньше его не было! – пояснил с довольным видом Степан. – Давным­давно, ещё до моего рождения, ранним туманным утром солдаты вышли из тех казарм и увидели, что перед ними образовалось за ночь огромное озеро. Пропасть разверзлась перед ними. У нас такое постоянно случается.

– Как это? – растерялась Ольга.

– Так. У нас постоянно земля проваливается, – с удовольствием пояснил Стёпа. – Автобус вот недавно провалился. Ехал и ушёл. Представляете впечатление пассажиров, когда они на полдороге очутились под землёй? А ещё раньше – домик ушёл. Не глубоко, до второго этажа, зато ночью. Люди проснулись – а солнца нет. Они даже не слышали ничего.

– Ты выдумываешь опять! – заулыбалась Ольга.

– Не выдумываю. Это «карст» называется. Всё в любой момент может уйти!

Иван краем глаза взглянул на давно им не виденную, идущую с края белой тенью чернокосую Марьям и удивился – что заставило её пойти? Если только желание в последний раз увидеть художника? Ивану страшно не хватало Зайнуллы с его часами. Он привык, оказывается, проверять, не начались ли танцы, по его часам. А часы Ольги встали.

– Да. Всё в любой момент может уйти, – важно кивнул задумчивый и хмельной Капитонов. – На Неглинной мостовая тоже едет.

– Папа, а пешеход может провалиться? – спросил младший племянник. – Я могу?

– Нет, ты мелкий. Вот я после дюжины стаканов если попрыгаю – то да, может быть. Но вообще­то, – добавил добродушный Стёпа, видя, что ребёнок пугается, – никого мельче лошади ушедшим в грунт я лично не видел.

– Лошади?!

– Ну­у… гужевого транспорта.

– А почему всё­таки озеро круглое? – недоумевала Ольга.

– Разве непонятно? – удивился Степан. – Так карст же – всегда круглый! Вот и дырка в земле круглая, просто здесь она получилась очень большая и с водой. А я рассказывал вам, что в парке можно встретиться с привидением? С призраком курсанта?

– Папа, расскажи!

– С удовольствием послушаю! – озорно сверкнул на Ваню глазами Капитонов.

Ваня покраснел и вместе с Ольгой свернул с дорожки. Здесь белый Калинин светился посреди круглой, окружённой кустами клумбы. Огромная красная звезда была выложена вокруг бюста геранью. А остальное пространство заполнял душистый, цветущий белыми звёздочками мох, над которым даже ночью сладко гудели насекомые. На дорожке в голубых лучах фонаря перекатывались ярко­красные ранетки с невидимых в темноте яблонь.

– Осень… – Ольга завернулась в голубую кофту. – Ваня, послушай! Помнишь, ты говорил про Испанию? Что хочешь туда поехать, помогать испанским республиканцам? – они вышли вновь на главную аллею, и Ольга замолчала.

Все аллеи в парке имени Железнодорожников вели к танцплощадке. Все гуляющие стремились туда. Вот и хороший человек, старший лейтенант Коля Пономарёв, вдруг возник из темноты, из­за плеча Ивана, махнул рукой на Ванин привет, щёлкнул каблуками, поздоровался мягко с Ольгой – и вместе со всеми и своей девушкой пошёл на звуки музыки. Но слышно было, что танцы только еще начинались, хотя музыканты вокзального духового оркестра уже пришли из сквера у театра с кирпичным портиком и из кинотеатра с раскрашенной аркой.

– Сегодня я точно буду танцевать! – шепнул художник, наклоняясь к Ивану.

«Чего это он передо мной отчитывается? Заговорщик нашёлся!» – подумал Ваня, теснее прижав к себе Ольгу.

– Полуночный вальс! – пролаял в жестяной рупор распорядитель с коротким чёрным галстуком на белой летней рубашке.

– Разрешите! – и, к вящему Ваниному восторгу, Ростислав Капитонов подхватил в объятия ту самую мечту целого города – Валечку Кузнецову. И повёл её, легко кружа, по краю мрамора. Следом за ним сорвался старший лейтенант, многие знакомые и сокурсники, и Степан с Таней. Только дети остались завидовать и есть мороженое. Ибо неписаный закон танцплощадки гласил: никого младше шестнадцати на танцплощадку не пускать. Иван медлил, потому что заметил на другом конце площадки едва узнанного им в гражданском Зайнуллу. И с тревогой ждал, подойдёт ли к нему Маруся. Та подошла, перебежав через всю площадку. И Зайнулла с чернокосой тоже, скорее обнимаясь, чем танцуя, соскользнули на белый круг. Здесь были все. Абсолютно все. И все танцевали.

Обыкновенно в это время, на вечерах танцевальной культуры и отдыха, оркестр играл «Память цветов», но сегодня отчего­то был «Полуночный вальс». Ивану всегда он казался каким­то лязгающим. Он даже снился ему последнее время в кошмарах.

Вот и сейчас – будто зубы лязгали при каждом шаге у Капитонова. А тот смотрел, улыбаясь, в удивлённое и румяное лицо упоительной Валечки.

«А действительно полночь!» – вспомнил Иван, и ему снова стало невыносимо, нестерпимо грустно.

– Пойдём танцевать! – схватил он за руку Ольгу.

– Я не хочу! Я хочу с тобой поговорить! – встрепенулась Ольга, но покорно опустила светлую голову на его плечо. – Помнишь Испанию? – шепнула она.

– Да.

– А помнишь рыбный магазин?

– Да, – сказал Иван, чувствуя, что ему не по себе от звуков лязгающего вальса. И одновременно чувствуя себя и Ольгу под защитой этой жутковатой музыки.

– Я тогда хотела тебе сказать, что хорошо знаю не только итальянский, но и испанский, что тогда была в отчаянии и тоже написала письмо, что хочу в Испанию, на войну.

– Кем?..

– Переводчицей. Я должна ехать завтра. То есть уже сегодня.

– С Капитоновым? Ты с ним? В его поезде?

– Нет. Не с ним. Но тем же поездом. В Москву… В другом вагоне. В таком, знаешь, который цепляют отдельно. С бархатными диванами и цветами в вазочках. А дальше – туда. Прости. Я очень этого хотела, потому что была в отчаянии, не знала, что делать. Я больше этого не хочу. Но отказаться ехать в Испанию нехорошо. Ты понимаешь?

– Понимаю, – сказал Иван. Он действительно её понимал, потому что сам бы уехал, если бы его направили, но…

– Прости. Мне казалось тогда, что я нашла выход. Уехать туда, откуда можно и не вернуться. Но теперь мне так не кажется, а скоро надо уезжать. И всё­таки это хорошо, что я сейчас уеду от тебя и ты меня завтра не увидишь, – говорила Ольга, сверкая слезами.

«Ах ты партизанка! – думал Иван. – Обвела меня вокруг пальца. Что делать? Или Ольга права, что уезжает? – Не­ет! Врёшь! Не сдамся!»

«Полуночный вальс» кончился. Остановившийся рядом Капитонов медленно, с грустным сожалением выпустил из рук пальчики Валечки Кузнецовой, задержавшись на ней пожирающим взглядом, и отвернулся к Ивану и Ольге.

– Ладно. Прощайте! Прощайте, я ухожу!

– Куда?

– Совсем. На вокзал. Я устал.

Промокнув лоб платком, художник двинулся по танцплощадке к тёмной Вокзальной аллее. И пошёл по ней напрямик в белом своём костюме.

Отвернувшись задумчиво, Иван сошёл с белого мраморного круга и стал под фонарём спиной к Ольге.

– Вань, не надо! – тихо попросила она. Ей вдруг показалось, что страшнее всего будет то, что будет сейчас. Страшнее даже, чем оставаться в городе с Иваном вместе и положиться на судьбу.

– Полька­мазурка! – объявил распорядитель.

Старший Стёпин отпрыск схватил со скамейки брошенный им зелёный, блестящий вмятинами рупор и смотался в кусты.

Иван поднял голову и напряжённо прислушался.

 

Жизнь! Это жизнь!

Только жизнь и больше ничего!

Жизнь! Просто жизнь!

Просто жизнь и больше ничего!

 

На Вокзальной аллее пронзительно закричала вдруг какая­то девушка. Оркестр, загороженный прозрачной волнистой эстрадой, не переставал играть польку­мазурку. Но что­то произошло, и все побежали туда.

Иван решился. Он схватил за руку Ольгу и побежал с ней туда, где их никто не найдёт, в тёмные глубины. В самое сердце парка имени Железнодорожников. В самую полночь.

Всю дорогу он чувствовал, как говорят их руки, и её жар гнал его вперёд.

– Нас никто не разлучит! – сказал Иван, оборачиваясь и целуя её.

И сразу же в ужасе понял, что это не она, не Ольга, а какая­то совсем другая, незнакомая темноволосая девушка. Видимо, второпях он перепутал руки.

Иван стоял, не понимая, как он мог так ошибиться.

Даже сквозь мрак было видно, что девушка смотрит на него, испуганно дрожа. Стоя в двух метрах от нее, Иван чувствовал жар её волнения.

– Вы правда хотите быть со мной всегда? – спросила девушка, всхлипывая. И Ване ничего не оставалось делать, как обнимать её, и успокаивать, и вести всё дальше по аллее парка имени Железнодорожников, в ужасе чувствуя, что всё больше и больше теряет себя, что Ивана больше нет. Что он остался там, в парке, около танцплощадки. Они уходили вглубь. Всё дальше и дальше от польки­мазурки.

«Я так и не придумал слов на припев, – подумал Иван. – Ладно, пусть остаётся просто там­там­ти­там – так ведь тоже делают в песнях».

Иван шёл, поминутно оглядываясь и всматриваясь в ночь, туда, где затерялась в необъятных просторах парка имени Железнодорожников Ольга. И не знал уже ничего. Кроме летнего вечера, и звёзд, и ветра, шуршащего листвой.

 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Первый заезд Летней литературной школы "Корифеи"
9vRm_9_lDbw.jpg
DSC00790.JPG
DSC00858.JPG
DSC01066.JPG
DSC01162.JPG
DSC01249.JPG
DSC01273.JPG


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.