Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Уважаемые читатели и авторы!

Сайт bp01.ru заканчивает свою работу, с января 2018 года журнал "Бельские просторы" переходит на сайт http://bp.rbsmi.ru Декабрьский номер (№12.2017) залит уже на нем. Вся информация на старом сайте останется доступной до того момента, пока сайт bp01.ru поддерживает хостер.

Главный редактор Юрий Горюхин



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Дома. 1979. Офорт
Дома. 1979. Офорт Эрнст Саитов
14. З015.jpg
14. З015.jpg
Из Афганского альбома. Фото Я. С. Степанова. Подразделение царандоя
Из Афганского альбома. Фото Я. С. Степанова. Подразделение царандоя
Выемка на 613 версте
Выемка на 613 версте

Публикации
Светлана Алексеевна Смирнова (Пономарёва) родилась 30 января 1950 года. Окончила уфимскую среднюю школу № 3, Библиотечный техникум, училась на филологическом факультете Башгосуниверситета. Публиковалась в республиканских СМИ, в сборниках и альманахах Уфы, Москвы, Санкт-Петербурга, Новокузнецка и др. Автор книги стихов «Старые вышивки» (2006 г.).

Неземной цветок

№ 9 (178) Сентябрь, 2013 г.


Моё уфимское детство. Часть 2

 

Посвящается отцу и матери

 

 

И никакого розового детства...

Анна Ахматова

 

Поздняя осень

 

Неожиданно для себя я полюбила позднюю осень: низкое слезящееся небо, шуршащие ворохи опавшей листвы, покорное страдание деревьев. В этом пейзаже оказалось столько тишины и раздумья, что оно стало ближе и роднее шумного и тщеславного лета. Эти линялые краски заставляли глубже вглядеться в мир, в себя…

Внутренним глубинным зрением я видела маленькую девочку у окна. Она смотрела на долгий скучный дождь, которому, казалось, не будет конца, и впервые в своей жизни грустила. Ещё не зная, что за дождём будет первый снег, который удивительно преобразит всё вокруг, она скучала. Даже целлулоидная большеглазая кукла не могла её развлечь. Но какой нежно-тёплой была в такие промозглые дни уютная комната: по оконным стёклам струился дождь, а в комнате пахло сладкими пирогами, и на столе ждала толстая растрёпанная книга сказок. А ещё бабушка что-то рассказывала из своей прошлой деревенской жизни, из своего далёкого дореволюционного детства или про незнакомого мне Бога – Иисуса Христа, который молчаливо смотрел с её иконы и казался таким непостижимым. Но вечером приходили с работы родители. Бабушка торопливо прятала икону: «Не дай бог, увидят – заругают». Бабушке шёл уже восьмой десяток и, вообще-то, она была моей прабабушкой. Она приехала в Уфу в конце 30-х годов с сыном, моим дедушкой, которого перевели сюда по службе, и с маленьким внуком – моим отцом, оставшимся без матери.

 

Детство

 

Умывальник, крашенный синей или зелёной масляной краской, висел в тёмном углу, слева от узкой крутой лестницы, ведущей в полуподвальную кухню. На полочке над умывальником стояла круглая картонная коробочка с зубным порошком, зубные щётки и мыльница с куском дешёвого мыла. Висело мутное прямоугольное зеркальце – в него смотрелся отец во время бритья. А на боковой стене, на крючке, всегда белело свежее полотенце.

Если спуститься вниз, то попадем в просторную кухню, которую отец выстроил во время капитального ремонта дома. А до ремонта прямо в крошечной прихожей громоздилась большая русская печь, которую топили дровами и на которой готовили. Над печкой были полати, на которых спала бабушка. На новой кухне под небольшим квадратным окошком, которое светилось почти под самым потолком, стоял большой прямоугольный стол с толстыми резными ножками. За ним наша большая семья завтракала, обедала и ужинала. Стол, как и два широких деревянных стула, напоминающих по своей ширине кресла, сделал дед. А ещё – резной буфет с многочисленными дверками и полочками. В верхней его части хранилась посуда, в ящиках – документы и всякий шурум-бурум. А в нижней – мамины выкройки и рисунки вышивок, она ходила на курсы кройки и шитья в Дом офицеров, сама шила нам платья и вышивала сквозные узорные ришелье, которые сдавала в комиссионку. Одна из полок принадлежала мне. На ней я хранила свои заветные тетради со стихами и дневниковыми записями, которые вела с двенадцати лет. Свои тетрадки я засовывала подальше, к самой стене. Мне казалось, что так их можно спрятать от посторонних рук и глаз. Но как-то отец, будучи под хмельком, проговорился: «Я никогда твои тетради не трогаю, а вот мать читает твой дневник». Меня словно палкой по голове ударили! Я-то воображала, что имею свой обособленный мирок, в который посторонним нет входа. А оказалось, что это не так. Да и отец себя облагородил. А на самом деле, как я узнала позже, он мои стихи носил на работу, где читал своим сослуживцам, и в мою школу, показывал их Афоне, нашей классной, которая вела русский язык и литературу, но, я уверена, ничего не понимала в поэзии. Помимо стихов, там были тетрадки с первыми опытами прозы, которая мне никак не давалась. Я писала начало, а о чём писать дальше, не знала.

Мои детские радости и горести были малозначительны, и их надо было увидеть на расстоянии, чтобы понять и описать. А тогда этого самого расстояния у меня ещё не было.

Отец работал художником-оформителем. Но, как и дед, – полковник в отставке, писал картины маслом. С раннего детства я привыкла к резковатому запаху красок. Дед трудился над портретами, а отец делал копии с картин великих художников и пробовал работать самостоятельно. У меня хранится незаконченный портрет молодой матери с распущенными по плечам чёрными волосами, с серьёзным взглядом синих, почти васильковых, глаз. Все свои картины он раздаривал друзьям и соседям, а мать его постоянно за это ругала. Сколько помню себя, картины висели в зале, так мы называли главную общую комнату в нашей небольшой квартире.

У нас было много книг по искусству. Я любила прикорнуть в тихом уголке с тяжёлой книгой на коленях. Читать я тогда ещё не умела, но подолгу, с интересом, разглядывала репродукции с картин известных художников. Они будили мою фантазию, я получала первые уроки добра и зла, вечного и сиюминутного. Из них я узнала о красоте нашей русской природы, о том, что в каждом уголке нашего мира затаён отблеск Божественной Вечности, будь это запущенный уголок старого сада или затянутый ряской пруд в Домотканове с плавающими белыми лилиями у потемневших от времени мостков. Но больше всего я любила картину талантливого художника, умершего совсем молодым, Фёдора Васильева. Называлась она «Оттепель». Её копия, выполненная моим отцом, висела на стене нашей квартиры. Очень грустная, но так верно передававшая переломное настроение природы и человека, что трудно было от неё оторваться, и я подолгу смотрела на неё, тогда ещё не понимая заложенного в ней смысла, чувствуя только настроение.

Рядом с «Оттепелью» висела копия с картин Константина Маковского «Дети, убегающие от грозы» и Алексея Саврасова «Грачи прилетели». А пониже – овальный барельеф – золочёный профиль курчавого Пушкина.

 

***

 

Я маленькой была.

А рой огней дрожащих

светился и мерцал

в морозной дымной мгле...

 

Когда я научилась читать, отец принёс мне красивую толстую книгу «Волшебные сказки». Я с благоговением перелистывала белоснежные страницы, рассматривала цветные иллюстрации. Эта книга запомнилась мне на всю жизнь. Но интерес к чтению у меня зародился намного раньше. У деда была большая библиотека. На самой верхней полке книжного шкафа стояло собрание сочинений Аркадия Гайдара. Когда дома никого не было, я забиралась на стул и подолгу разглядывала переплёты сливочного цвета. Рассказы Гайдара подарили мне необыкновенно светлый, чистый мир его героев, особенно я любила рассказ «Голубая чашка».

Главное место в моей жизни занимала поэзия. Первой книжкой взрослых стихов, которая попала в мои руки, был томик стихов Лермонтова. Его порекомендовали мне в детской городской библиотеке, которую я посещала с первого класса. С томиком Лермонтова прошли мои отроческие годы. Многие его стихи я знала наизусть.

Зимой темнело рано. Приготовив уроки, я выходила погулять. С нашей улицы Тукаева была хорошо видна усыпанная огнями гора Старой Уфы. Я тогда не предполагала, что когда-нибудь на этой горе вырастут современные многоэтажки, что я буду там жить, и просто любовалась этими огнями. Небо было чистое, морозное. Вверху, над моей головой, светилось множество ярких звёзд. И всегда в эти минуты вспоминались стихи Лермонтова:

 

Вверху одна

Горит звезда.

Мой взор она

Манит всегда.

Мои мечты

Она влечёт.

И с высоты

Меня зовёт.

 

 

Художник

 

В один из летних дней в нашем дворе появился настоящий художник. Он установил посреди двора этюдник, сел на раскладной стульчик, достал краски и начал делать наброски мечети. Тут же сбежались наши любопытные, как дети, соседи и стали наперебой возбуждённо ему рассказывать, что в нашем дворе тоже живёт художник, и он тоже нарисовал мечеть!

Особенно старался картатай, высокий худощавый старик в тюбетейке, который жил на втором этаже в доме напротив. Он сбегал домой, принёс картину отца и стал ему показывать: «Вот, смотри, смотри!..» Но художник с ленцой, высокомерно глянул на картинку и сказал с насмешкой, что это вовсе не художник. Композиция неправильно построена – и ещё какие-то там недостатки в работе выявил. Но картатай не унимался: «Художник, художник... Смотри, как хорошо мечеть нарисовал!...» Потом замолк, озадаченный и обиженный...

Я стояла за спиной художника в толпе соседей, краска жгучего мучительного стыда захлестнула моё лицо. Я была готова провалиться сквозь землю. Оказывается, мой отец вовсе не художник. Где та грань, которая разделяет профессионализм и любительство?

Позже мой отец закончил худграф Нижнетагильского пединститута и стал работать главным художником комбината Торговой рекламы. Руководство его ценило, посылало в загранкомандировки. Но он перестал писать картины. А в тех, что иногда писал, уже не было прежней свежести и эмоциональности. Они не затрагивали душу, хотя теперь он знал законы живописи. А что за художник тогда, в детстве, приходил в наш двор, я, видимо, никогда не узнаю. Жаль, хотелось бы посмотреть на картину, которую он написал в тот день в нашем дворе.

 

 

Река и незабудки

 

Отец был заядлым рыбаком. Летом он ловил карасей в расположенных поблизости от Уфы озёрах. Возвращался всегда с хорошим уловом. Выпускал в таз с водой серебристых рыбок. Некоторые были ещё живые и плавали в воде, а про остальных отец говорил – уснули. Возвращался всегда в хорошем настроении с букетом полевых цветов, которые пахли солнцем и ветром. Или привозил мокрые кувшинки и лилии, а иногда – бархатистые коричневые камыши.

Мы не ездили на море. Каждый отпуск мы проводили в палатках где-нибудь на берегу Уфимки, Дёмы, Белой или около озера. С нами обычно отдыхали две-три семьи ближайших отцовских друзей и сотрудников. Дядя Лёша Полторацкий жил в Пугачёвской слободе, у него была моторная лодка. На ней мы добирались до выбранного для отдыха места. Главным занятием мужчин была рыбалка, а женщины готовили на кострах еду и присматривали за детьми. В безлюдных тех местах особенно нравилась тишина летних вечеров. Я часто сидела на берегу реки и в сгущающихся сумерках слушала реку. Вода казалась зелёной, в ней плыли отражения деревьев с противоположного берега. А где-то вдали, на высокой горе, золотились огни нашего города. Было тихо, лишь шелестела вода, проплывающая мимо.

Однажды, в 1962 году, возвращаясь домой на моторной лодке, мы чуть не утонули в Белой. Уже была видна Уфа, мы были почти дома, но неожиданно началась страшная гроза. А наша лодка была на самой середине реки. Мы, дети, не особенно осознавали опасность момента, ведь с нами были всемогущие взрослые – папа и мама. Но дядя Лёша, когда мы причалили к берегу, сказал угрюмо: «Я думал, что мы не доберёмся до берега».

В двенадцать лет я гостила на кордоне Козарез у родственников бабы Стеши. Помню озеро Чёрное, оно было узкое и длинное – извивалось, как змея. И походило на реку. Но у берегов рос камыш, а в воде солнечные жёлтые кувшинки и атласные белые лилии с круглыми зелёными листьями. На этом озере я училась грести. Садилась в резиновую лодку, брала вёсла: вначале меня мотало от берега к берегу, но потом лодка стала меня слушаться.

Я любила прогулки по лесу. Когда ранним росистым утром, совсем сонные, мы шли по лесной дороге, то из всех укромных уголков на нас смотрели мелкие глазастые незабудки. Такой чистой небесной сини я не видела никогда. Нет ничего трогательнее на земле этих цветов. И рвать их жалко. Одно желание – смотреть на них.

 

 

Школьные годы

 

Как же мы мечтали о школе! Мы считали дни до 1-го сентября. Родители смеялись: «Ещё надоест!» Но мы не верили. В августе мы пошли с мамой покупать школьную форму. Я примеряла шерстяное коричневое платьице и фартуки: чёрный – на каждый день – и нарядный, белый – на праздничные. В книжном магазине на Ленина купили школьный портфель, тетради и учебники для первого класса, новенькие, пахнувшие типографской краской.

Мне очень нравились цветные карандаши. Их выпускала московская фабрика имени Сакко и Ванцетти. Были коробки по шесть карандашей – основные цвета, были по двенадцать, а ещё продавались и огромные роскошные коробки, в которых карандаши лежали в три этажа. У меня разбегались глаза от разноцветья и нереализованных возможностей.

Родители записали меня в школу № 38. Она располагалась на углу улиц Цюрупы и Пушкина, рядом с третьей, в одноэтажном угловом здании. Но когда 1-го сентября с букетами цветов мы пришли на занятия, на пороге школы нас встретила молоденькая учительница Юлия Павловна Смирнова, построила парами и отвела через дорогу – в другую школу, № 18. А здание 38-й школы заняла детская спортивная школа.

В 18-й школе были просторные коридоры, высокие потолки, светлые классы. Полы пахли свежей краской, а в буфете на переменке продавали вкусные горячие пирожки с повидлом по 4 копейки. В коридоре первого этажа на подоконнике стоял стеклянный прямоугольный аквариум, в котором жили белые мыши. В переменку мы наблюдали за их нехитрой жизнью, но я не любила этих мышей.

Юлия Павловна только что закончила педучилище, и мы были её первыми учениками. Она была и строгой, и душевной. Я с ней очень подружилась. Юлия Павловна мне давала читать разные интересные книжки, мы вместе ходили на дом к отстающим ученикам, много разговаривали. Однажды я потеряла её книжку. До сих пор помню название – «О смелых и умелых», на обложке были нарисованы бойцы в белых маскировочных халатах. Она пропала из дома – словно сквозь землю провалилась. Наверное, кто-нибудь из соседей зашёл, взял почитать и забыл вернуть, ведь двери тогда у нас в дневное время не закрывались. Это стало для меня настоящим горем, я не знала, как сказать об этой пропаже Юлии Павловне, и всё тянула время.

Надо сказать, что я резко переменилась, когда пошла в школу. Из неуправляемой своевольной хулиганки я превратилась в скромную примерную девочку. И Юлия Павловна меня часто ставила в пример другим детям. Хотя, чистописание у меня хромало – я часто ставила кляксы. Как потом выяснилось, мне нужны были очки. У меня обнаружили дальнозоркость, скорее всего врождённую.

Наш небольшой провинциальный город жил своей жизнью. Одним из главных событий года был ледоход. О том, что лёд пошёл, вмиг узнавал весь город, и все шли на мост смотреть ледоход. В младших классах нас строили парами и водили к Белой во время внеклассного часа. Под мостом вертелись, проплывая мимо, грязные льдины, а мы знали, что наступила весна, и чувствовали на своём лице её лёгкий беспечный ветерок.

Летом, после первого класса, меня отправили в пионерский лагерь. Путёвку предложила мать моей одноклассницы и соседки по двору, девочки с пышным именем Розалия. Они почему-то передумали отправлять туда свою дочь. В пионерском лагере я неожиданно заболела. Родители меня забрали из лагеря и положили в больницу. Я сильно отстала от школы, и врачи посоветовали этот год пропустить, отдохнуть. И я всю зиму каталась на лыжах в парке имени Матросова и в нашей Тукаевской аллейке.

На следующий год я попала уже в другой класс и к другой учительнице, Юркиной Антонине Александровне. За год отдыха я многое забыла, первые диктанты писала на двойку, но благодаря Антонине Александровне быстро вошла в колею. И вскоре стала ударницей, как тогда говорили. По устному счёту, с которого начинался урок арифметики, я была одной из первых.

Я помню внеклассные часы, когда с замиранием сердца мы слушали повесть про украинскую девочку Волошку, про Зою Космодемьянскую, про Павлика Морозова. На внеклассном часе нам много рассказывали и читали о пионерах-героях. Мы слушали, затаив дыхание. Антонина Александровна на примере своих бывших учеников учила нас дружбе. И мы знали: настоящая дружба – это святое, что в первую очередь надо думать о других, а потом о себе. Она многое старалась заложить в наши души: свои идеалы, свои принципы.

По окончании 4-го класса нас перевели в школу № 3, а 18-ю школу преобразовали в начальную. Другое здание, другие учителя, другая атмосфера. И мы другие – старше. Уже пятиклассники. По каждому предмету – отдельный преподаватель. Так из-под крылышка Антонины Александровны мы выпорхнули в другой, более взрослый мир.

Школа № 3 – бывшая Мариинская гимназия. Авторитет у этой школы был высок, в народе её называли «министерская», потому что там учились дети высокопоставленных родителей. И расположена она была рядом со зданием Совета министров, мы часто в переменку бегали туда в столовую. Там, в буфете, продавали много вкусных вещей. В 60-е годы появилась воздушная кукуруза. Она была двух сортов – солёная и несолёная. Её готовили на наших глазах. Продавец бросала в специальный аппарат с прозрачными стеклянными стенками горсть кукурузы, и на наших глазах она становилась воздушной, разбухала и раскрывалась как цветочек. Там же мы впервые попробовали сладкую вату, это тянущееся сладкое лакомство, которое мгновенно таяло на языке.

В школьных коридорах царил полумрак, так как по обе его стороны располагались классы, и лишь где-то далеко, в конце коридора, блестело окно. В классах были высокие потолки и высокие, закруглённые сверху окна. На второй этаж вела широкая лестница, и блестели большие старинные зеркала. У этих зеркал лестница раздваивалась направо и налево. Если свернуть направо, то попадёшь в большой холл. Я любила во время перемены стоять у окна в этом холле. Окно выходило на улицу Пушкинскую, внизу зеленели верхушки деревьев, и было видно, кто входит и выходит из школы.

Из холла можно было попасть в актовый зал, в котором на Новый год устраивалась ёлка. Аромат хвои плыл по школьным коридорам обещанием счастья, и об уроках уже не хотелось думать. Да и прямо из окон класса была видна переливающаяся разноцветными огнями городская ёлка на Советской площади. Все ждали Новый год. Казалось, что он принесёт что-то необычное. А главное – начнутся зимние каникулы. В этом же актовом зале устраивались праздничные школьные вечера для старшеклассников. Сверкала огнями ёлка, было тесно, душно. Гремела музыка, смельчаки танцевали.

Я училась в третьей школе в годы, которые сейчас совершенно справедливо называют «эпохой Сонькина». Да, тогдашний директор Борис Наумович Сонькин преобразовал школу. Построил новое здание с примыкающим к нему тёплым переходом. Ввёл кабинетную систему. Во время его руководства школа стала английской – для изучения языка были созданы лингафонные кабинеты, что было большим новшеством в те годы. Борис Наумович был очень простым и душевным человеком. Около нового здания школы он посадил ёлочки. Когда-то они были крошечные, а теперь вымахали до самой крыши. А ещё по его инициативе был создан клуб «Романтика» для старшеклассников. Свои вечера клуб устраивал раз в месяц в новой просторной школьной столовой на первом этаже нового здания. На эти вечера приглашали многих знаменитых людей, приезжавших в Уфу.

 

Космонавт Комаров в Уфе

 

В 1964 году в наш город приезжал космонавт Владимир Комаров. Говорили, что в Уфе живут его родственники. Весть о его приезде распространилась мгновенно, всем хотелось его увидеть, а если повезёт, то взять на память автограф. Комарова приглашали в нашу школу, но я почему-то не была на этой встрече. Вдруг в городе узнали, что Комаров будет присутствовать на спектакле в Оперном театре. Билеты в кассах были вмиг раскуплены.

Моя мать по работе была связана с театрами, и ей администратор Оперного театра принёс на этот спектакль пригласительные билеты. Я пошла с подругой. Комарова мы конечно увидели. Он в антракте прогуливался в фойе и по коридорам театра с женой. А следом за ними, как колонна демонстрантов, безмолвно шествовали зрители. Так и ходили из конца в конец. В следующем антракте Комаров уже не гулял по коридорам, а сидел в кабинете директора. Двери были закрыты. У дверей стояла огромная толпа. Я бы ни за что не смогла туда протиснуться. Да и не догадалась я взять с собой ни открытки, ни книжки, ничего такого, на чём можно было бы что-то написать. Меня выручил вновь администратор. Он время от времени собирал у людей открытки и заносил в кабинет. А потом раздавал готовые автографы. Подошёл ко мне – у меня ничего не было. Он сказал: «Ну, ладно. Я что-нибудь найду». И через некоторое время вынес мне открытку с портретом космонавта Комарова и его личной подписью. Трудно представить, как я была рада!

 

Мои парки

 

Поблизости от нашего двора было расположено целых три парка, каждый был хорош по-своему. В парке имени Матросова – много старых деревьев и тенистые аллеи с многочисленными скамеечками, два фонтана. Один старинный, общеизвестный – мальчик и девочка под зонтиком. На центральной аллее стоял памятник Александру Матросову, у которого всегда лежали цветы. Была парашютная вышка, с которой я так и не решилась прыгнуть. Справа от центрального входа в парк стоял деревянный, украшенный резьбой кинотеатр «Идель». Когда я училась в младших классах, слева от входа в парк стояли павильоны с газировкой, пирожными и мороженым. Я помню то время, когда вход в парк был платным. Позже плату за вход отменили. Рядом с «Иделью» находился фонтан с лягушками и крокодилом, а за фонтаном – павильон, в котором показывали диафильмы.

В парке было много клумб с цветами. Помню, на выпускной вечер наши мальчишки полностью ободрали одну клумбу с тюльпанами, и их очень ругали за это. Летом в деревянных павильонах, которые стояли ближе к входу в парк со стороны улицы Тукаевской, работала детская библиотека с читальным залом. Там же находился клуб шахматистов.

По низу, вдоль стен павильона, проходили водопроводные трубы с краником. В знойные летние дни мы, набегавшись до одури, пили воду из этих краников.

А зимой в этом парке и в тукаевской аллейке мы катались на лыжах. Был в парке и каток, но я так и не научилась кататься на коньках. Ещё там была танцплощадка, мы иногда стояли и смотрели на танцующих, слушали музыку.

Небольшой и уютный парк имени Луначарского все называли просто – Лунный. Когда-то озеро окружали толстенные старые ивы, наверняка помнившие другие времена, их серебристые ветки склонялись к зелёной, местами подёрнутой ряской воде. По озеру катались на лодках и катамаранах. Мальчишки ловили рыбу. Главным украшением парка было большое деревянное здание Летнего театра, построенное ещё в дореволюционные времена. Но оно было заколочено, театр не работал. Напротив был фонтан в центре большой клумбы.

Летом в деревянном павильончике работала библиотека, шахматный клуб. Позже появились аттракционы, комната смеха, летняя эстрада. Все наши пионерские линейки проходили здесь, на главной аллее парка. Осенью, возвращаясь из школы, мы собирали на посыпанных гранитной крошкой дорожках Лунного разноцветные кленовые листья. Через парк в то время можно было выйти и на Фрунзе, а там и до дома на Тукаевской было рукой подать.

 

Зимы моего детства

 

В зимнее время город был по-особому уютен. Он утопал в высоких сугробах, на Советской площади переливалась разноцветными огнями ёлка. Ёлку мы видели каждый день по дороге в школу и из окна классной комнаты. Она манила своими огоньками, как прекрасное будущее, о котором мы мечтали и в которое верили. Волшебное слово «счастье» жило в наших душах, мы знали, что оно обязательно настанет, что мы рождены для него. А как же иначе?

Учителя на внеклассном часе говорили, что мы счастливые, мы будем жить при коммунизме. И мы высчитывали, сколько нам будет лет, когда наступит коммунизм. Но я мечтала о другом счастье. Наверное, о гармонии души и мира, о любимой интересной работе и её результатах, которые будут приносить радость. То я хотела быть геологом, то астрономом, то архитектором. В шестнадцать лет мечтала о дочке, которую назову уютным именем Наташа. Я заходила в только что открытый «Детский мир», любовалась росписями на стенах и воображала, как я буду для неё покупать игрушки и одежду в этом новом красивом магазине.

 

Послесловие

 

Споткнувшись о выбоину в асфальте, я чуть не упала. В глаза бросилась ромашка, выглядывающая из запылённой травы. Я очутилась словно в другом измерении, в том уголке города, где прошли мои детские годы. Те же дома, те же деревья. Та же старинная липовая аллея. Только липы постарели, почернели. Их кроны сомкнулись над головой, и от этого сама аллея стала казаться уже. А дома, освещённые заходящим солнцем, стояли притихшие, углублённые в себя. Этот уголок пощадило время. Он остался таким, каким был много лет тому назад. Только я была уже другая, а может, такая же, ведь все мы в душе прежние дети.

Я шла по аллее. Тяжёлым грузом золота лежали на старом потрескавшемся асфальте опавшие листья. По бокам стояли вросшие в землю старые облупленные скамеечки. Я присела на одну из них. Сквозь сомкнутые тёмно-коричневые ветки просвечивало далёкое небо. И было хорошо, уютно, словно я вернулась в родной дом после многих лет странствий.

Много событий и воспоминаний у меня связано с этой старинной, много повидавшей на своём веку аллеей. Я любила её в начале лета, когда душным сладким цветом цвели липы. Особенно после дождя, когда их запах усиливался и кружил голову, а на цветах дрожали крошечные капельки-дождинки. Любила её осенью, когда под ногами так приятно шуршали опавшие листья, а в ветвях шумел порывистый ветер. И весь мир казался непрочным, шатким.

Любила её в первые дни зимы, когда она покрывалась нежным, ровным слоем первого снега. Любила тот единственный день в начале зимы, когда деревья гнулись под тяжестью инея и аллея походила на сказочное снежное царство.

…Отдохнув, я не спеша пошла дальше. Передо мной, как на цветной открытке, возникла мечеть. Ворота были широко распахнуты, я не удержалась и вошла. Когда-то, в детстве, мечеть притягивала нас как неизведанная страна. Двор мечети больше не казался загадочным. Трава уже пожухла. Но, как и раньше, шумели, раскачиваясь на ветру, старые берёзы. Я подошла ко входу. Сквозь стеклянную дверь просвечивал красивый витраж из разноцветных стёкол. Он золотился на свету и играл яркими красками. Я постояла в раздумье на крыльце и вдруг поняла: нельзя праздным любопытством оскорблять храм.

И вот я во дворе своего детства! Но что это? Когда-то широкий зелёный двор с садами, с прогретыми солнцем низкими крышами, с голубятнями исчез. Не было моих любимцев – старых тополей, не было небольшой рощицы из американских клёнов, срубили старую липу у сарая. Жилые дома облеплены пёстрыми уродливыми пристройками, которые съели площадь садов... Лишь в голубом спокойном небе над хаосом пёстрых крыш всё так же парил зелёный минарет мечети. Неожиданно в глубине золотого осеннего вечера поплыл голос муэдзина. Своей тоской и силой он окутывал улицу, аллейку, старый двор и растворялся высоко в небе. Я смотрела на уцелевшую старую черёмуху, что росла под нашими окнами, и вдруг с поразительной ясностью мне вспомнилось детство: уютный зелёный двор, со всех сторон зажатый старыми садами, в которых неторопливо зрели краснобокие яблоки, темнели вишни с кисло-сладким бордовым соком, на ягодных кустах шелестели утомлённые зноем чуть запылённые листья. И точно так же, ровно в пять, на весь двор раздавался голос муэдзина. В его молитве на арабском нам слышалось что-то древнее, вечное, непонятное. И всегда она нас почему-то чуть тревожила. Мы останавливали игру и молча вглядывались в высокое бездонное небо, словно оно что-то могло нам рассказать. Вот и сейчас я стою, застыв посреди двора, и слушаю эту знакомую с детства мелодию, совсем забыв, что я уже не та маленькая девочка и что давно уже не существует того далёкого, растаявшего во времени моего мира. Мира детства, который я продолжаю искать. 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


новый.jpg
Читайте двенадцатый номер журнала за 2017 год на новом сайте http://bp.rbsmi.ru/


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.