Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Три абзаца от Савельева

Привет, я Игорь Савельев. Каждую неделю на сайте «Бельских просторов» я буду отпускать комментарии по событиям литературного процесса. Надеюсь, со временем ко мне присоединятся мои молодые коллеги, хотя я и сам еще не очень стар.

По-настоящему серьезных и значимых литературных журналов так мало, что не удивительно, что все они наблюдают друг за другом с пристальным интересом. Условный приз за креатив этой осени может получить «Октябрь», презентовавший неделю назад сдвоенный российско-китайский номер. Оказывается, главный литературный журнал Китая тоже носит название «Октябрь» («Шиюэ»), он основан в 1978 году после т.н. «Культурной революции», то есть он сильно младше российского собрата, но тиражи, конечно, не сравнить. Вот «Октябри» и выпустили совместный номер, где напечатали многих заметных российских (Роман Сенчин, Евгений Попов, Валерий Попов, Александр Кабаков) и китайских писателей. Интересно, что происходит это на фоне ситуации, которая встревожила многих: власти Москвы выселили «Октябрь» из помещения, которое он занимал лет семьдесят. Несведущий человек скажет – ну, подумаешь, редакция переехала. Только, по-моему, переезжать было некуда (новый адрес журнала на сайте не значится, не исключаю, что его делают теперь дистанционно, «на коленке»), а во-вторых – потеря литературным журналом помещения в центре Москвы – трагедия, которая всегда рассматривалась в литературной среде практически как «смерть журнала».

 

Об этой опасности заговорили не в 90-е, которые принято называть «лихими» (и именно тогда журналы переживали обвал тиражей и обнищание), а в относительно сытые нулевые. Тогда-то, насытившись нефтедолларами, власть и обратила внимание, что «золотые» помещения в центре занимает такая непонятная бизнесменам и чиновникам культура, как толстые журналы, да еще и мало платит за это. Когда-то журналам установили льготные арендные ставки. Сейчас трудно вспомнить, для кого прозвенел первый звоночек лет десять назад. Кажется, для «Нового мира»: его здание, принятое на баланс еще Твардовским в конце 60-х, парадоксально оказалось бесхозным. Поскольку всё постсоветское время федеральный центр и московские городские власти не могли договориться – кому из них оно принадлежит, «Новый мир» подождал и тихонько выиграл арбитражный суд как «добросовестный арендатор бесхозного помещения на протяжении более 15 лет». Тут-то власти очнулись, сломали решение суда и заговорили о выселении «Нового мира». Помню, что именитые писатели подписывали какие-то петиции, и выселение удалось отменить. Сегодня «Новый мир» работает по прежнему адресу, но, естественно, без серьезных гарантий.

 

Тогда, объясняя, почему толстый журнал такой значимости не может делаться на дому или сидеть в каком-нибудь коворкинге на окраине, писатели объясняли: а место встреч литераторов, место, куда могут придти авторы из провинции?.. А уникальный архив?.. Библиотека?.. Прямо говорилось – стоит выселить такой журнал из «культурной среды» московского центра – и он умрет. Но оказалось, что, во-первых, эти аргументы чаще всего – пустой звук для чиновников, а во-вторых, толстые журналы более живучи, чем думалось даже их редакторам. В последние несколько лет тихо-тихо лишились помещений несколько журналов. Сначала из «Дома Ростовых» на Поварской попросили «Дружбу народов»: в 2012 году на эту тему было много публикаций в СМИ. Потом – уже совсем тихо – с Большой Садовой съехало «Знамя». Так тихо, что об этом даже мало кто знает из авторов, нечасто бывающих в редакции (теперь она сидит в Воротниковском переулке). Потом – эта история с «Октябрем», тоже окруженная странным молчанием: для всего литсообщества стала сюрпризом большая статья об этом – «Октябрь стерли ластиком»: ее опубликовал Павел Басинский в «Российской газете» https://rg.ru/2017/05/29/reg-cfo/basinskij-s-kulturnoj-karty-moskvy-nezametno-ischez-zhurnal-oktiabr.html. Сами сотрудники «Октября» ничего об этом не заявляли и довольно долго воздерживались от комментариев даже после выхода этой статьи.

 

Оказалось, однако, что продолжают выходить и «Октябрь», и «Знамя», и «Дружба народов», ничего не растеряв. Я не веду к мысли, что риторика «переезд равен смерти» оказалась неправдой. Я радуюсь тому, что запас прочности у толстых журналов остается большим. Они пережили и катастрофу с подпиской в 90-е, катастрофу с потерей массового читателя и тиражей, сейчас переживают период потери советских же помещений, но не сдаются. Но сколько испытаний им еще предстоит?    



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
1 (10).jpg
1 (10).jpg
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009)
О.Цимболенко. Портрет велосипеда (2009) Молодые художники Уфы
Мост через р. Белая
Мост через р. Белая
Зимний вечер (1983)
Зимний вечер (1983) Константин Головченко

Публикации

Олег Витальевич Демьяненко родился 15 ноября 1965 г. в Уфе. Окончил Уфимское училище искусств, работал в республиканских СМИ. Поэт, автор книг «Человек без кожи», «Торговец талантом» и др. 

Торговец талантом

№ 7 (176) Июль, 2013 г.

Иронические рассказы

 

СТАТУЯ СВОБОДЫ

 

* * *

Вытрезвитель и морг. Морг и вытрезвитель.

Наличие завсегдатаев в одном и их отсутствие в другом делает заведения внешне непохожими. Но если днем еще какие-то различия есть, то ночью они стираются начисто. Те же кафельные стены, те же бетонные полы и даже вонь и мат – те же…

Так вот…

 

* * *

 

Родился я в Мавзолейске в самый последний день уходящего года. И родился, прямо скажу, навеселе. Назвали меня Акимом – в честь прадеда, спившегося еще при царе.

Отца не помню. Помню только, что матушка моя, Катерина Семеновна, поносила папеньку распоследними словами, желая ему всех «адовых благ». Она уверовала, что отец мой был произведен на свет для того лишь, чтоб водку жрать, да баб пугать.

«Чтоб ты сдох!» – повторяла маменька всякий раз, когда видела своего супруга. Папа это дело уразумел, проникся и оставил меня в три с половиной года полусиротой, а мамашу – вдовой.

В школу я иногда ходил. Был пионером, бил стекла, давал в морду и получал сам. Мужал на пиве и дешевом вине, а тайны бытия постигал в школьном подвале со старшеклассницами.

Просидев два года в третьем, два – в пятом, закончил восьмилетку с твердым шестиклассным образованием. Но тут же был призван в «несокрушимую и легендарную».

Воевать не хотелось, но благодаря имевшимся дефектам здоровья, а именно – слабоумию, косоглазию и плоскостопию, служить меня отправили в тундру – в караульную роту особого назначения. И прослужил я полгода, после чего из-за обострения всех моих недугов был спешно комиссован в родной Мавзолейск.

Возвращение мое никого на родине не порадовало, даже – маменьку.

На работу не брали. Без денег и перспектив болтался я еще год, пока внезапно не поумнел.

Этот неожиданный проблеск божьего дара я использовал с умом. Буквально за год окончил при филиале вечерней школы восьмимесячные курсы дворника-ассенизатора. Мамкины знакомые помогли с работой – устроили подкрашивать траву и сбивать листья в городском парке. А время от времени удавалось даже подработать продувщиком канализации, благо грудная клетка у меня – дай бог каждому!

Обзавелся я и казенным жильем при кочегарке и даже двумя друзьями – инвалидом Кузей и дворовым псом Шмайсером.

 

* * *

Помню, сижу в своей комнатенке, чешу Шмайсеру живот да гадаю: кто же страной рулить будет, этот или тот? Этот, конечно, свой мужик. И Шмайсер тоже за него. Как услышит по радио, так и завиляет одобрительно хвостом, а как того, другого, – рычать начинает, а то и «сходит» прямо мне на ногу…

Вот так, в государственных думах, и застал нас как-то Кузьма.

– Здорово, Аким! – прохрипел он, занимая собой половину комнаты. – Готовь закусь, гулять будем. Как люди.

– А что за праздник, Кузя? – спросил я полупьяного инвалида.

– Пенсию дали, – гордо ответил он, выпятив грудь с медалькой «За долголетие Мавзолейска».

Достал я свой неприкосновенный запас, припрятанный на особый случай – краюху ржаного да ржавую воблу, – и разлил по жестянкам принесенный одеколон.

– За что пьем? – поинтересовался я, зная наперед любимый тост Кузи.

– Как за что? За нее, за родину-матушку! – и, еще сильнее выпятив грудь, он хлестанул в беззубый рот бодрящий напиток.

Грудь моментально втянулась, и то, что когда-то было лицом, сморщилось, как гнилая репа. В таком виде он пребывал минуты две-три, пока организм усваивал жидкость, не предназначенную для возлияния. Спустя еще пару минут наступал процесс излияния, заключавшийся в том, что Кузя, не сходя с места, мочился в свое галифе.

– А-а-а… Хорошо пошла, – выдохнул он, обнюхивая воблу от хвоста к голове, что так же входило в ритуал. – Ну, а ты чё, гад, за родину-то?

– Да я ничё, – промямлил я и нехотя взялся за банку. Кузя услужливо подал старушку-воблу, подбадривая любимой присказкой:

– Давай-давай, пошла пехота!..

Шмайсер, сидевший под ногами, жадно смотрел в рот, истекал слюной и нервно передергивал хвостом.

– А вот теперь и скотинке – не грех! Тоже ведь член общества, – добродушно проворчал Кузя.

– Член, – согласился я.

Кузя взял ломоть хлеба и, смочив одеколоном, как в паровозную топку, зашвырнул его собаке в пасть. Лязг челюстей громыхнул так, что мухи, мирно дремавшие на клейкой ленте, тут же попадали в наши жестянки. Шмайсер, заглотив подношение, в точности повторил Кузин трюк с прысканьем.

– Вот шельмец, – одобрительно икнул Кузьма. – Ведь как человек, только не говорит.

И с этими словами полез к псу с поцелуями, на что тот ответил ему всей своей собачьей взаимностью.

Второй и третий круг прошли, как и первый. Последний не отличался ничем, кроме крылатой фразы: «Дай бог не последняя». После нее начался концерт художественной самодеятельности, завершившийся грудой тел, мерно посапывающих и источавших терпкий парфюмерный аромат…

 

* * *

Участковый наш, майор Елдаков, изо всех сил трудился на ниве правопорядка, ибо служебная карьера, успешно начатая в городском угрозыске, оказалась жестоко прерванной.

Причиной тому была жалоба, накатанная гражданкой Ягодкиной на самого стража порядка. В жалобе фигурировали все безобразия, творимые Елдаковым в свободное от службы время. Но главная пакость заключалась в детальном описании пьянства и разврата, творимого в собственной квартире майора. Сгоряча его поперли было из органов, но, припомнив былую доблесть, вовремя спохватились, пожурили и… направили участковым в наш район.

Днем он шатался по вверенному участку, пугая старух, торгующих из-под полы мочеными огурцами и первачом, а вечерами предавался разврату с той же самой гражданкой Ягодкиной. И разврат сопровождался экспроприированным у старушек самогоном и огурцами.

Природа не раз допускала ошибки в эволюции, но главной ее ошибкой был майор Елдаков.

С этим демоном правопорядка судьба столкнула меня в день аванса.

Получив причитавшееся и возвращаясь домой, я заглянул в «Рюмочную». Принял две по сто, три по пятьдесят и чекушку, после чего, одухотворенный и счастливый, слегка придерживаясь за асфальт, бодро зашагал в сторону дома.

Когда путь мой, казалось бы, завершился, голова неожиданно уперлась во что-то мягкое и теплое, как живот Шмайсера. Присмотревшись, я разглядел сильно оттопыренный гульфик лоснящихся форменных брюк.

Несколько раз я боднул выросшее передо мной препятствие, но, осознав всю тщетность своих попыток, притих.

– Ну и чё? – раздался голос свыше.

– Чё?!! – переспросил я.

– Портупея через плечо!!!

– Это кто? – не понял я.

– Конь в пальто!!! – и надраенное копыто, описав замысловатую дугу, врезалось ровно промеж ушей. Брызнувшие из глаз искры были последним проблеском рухнувшего сознания…

 

* * *

Очнулся я на холодном полу пьяновоза. Лязгнул замок, и меня выволокли на свежий воздух. Наученный горьким опытом, я решил не пререкаться и не подавать признаков жизни.

Путь от пьяновоза до медкабинета я прочувствовал всем своим организмом. Коридор, поворот, ещё коридор. Ступеньки. «Тридцать три», – сосчитал я затылком, и последняя маневрирующая мысль зашла в тупик.

Как использованную половую тряпку, меня зашвырнули в кабинет, воняющий спиртом, карболкой и хорошим куревом.

– Кого еще привезли? Был бы человек, а то… Сегодня – наша публика, а этот – фекалий как высшая и последняя стадия эволюции… Я, что, практикующий сантехник?! – заорал хозяин кабинета на сержантов.

Хоть и задело меня до глубины души, я продолжал придерживаться избранной тактики, демонстрируя стойкий иммунитет к жизни.

– Назвался дерьмом – полезай в унитаз! Суньте-ка эту мразь в подпол, может, к утру очухается… – выдал рецепт доктор, и чьи-то руки сгребли меня в охапку.

– Лев Захарыч, а он вроде того… Дохлый… А ведь повесят на нас.

– Ну, помер и – помер. Правильно, в общем-то, сделал, – философски заметил доктор и тронул мое запястье.

– Хм-м… Действительно, отвалил. Да это участковый, придурок, пришиб его до вас. Вызывайте-ка, любезные мои, труповозочку!

Меня опять долго волокли, потом везли, потом снова волокли и, видимо, изрядно намучившись, бросили на ледяной кафель.

Довольный тем, что меня оставили в покое и что так ловко выкрутился из вытрезвителя, я окончательно захмелел. Полежав некоторое время, пока всё не смолкло, я решился открыть глаза.

 

* * *

– Маш, ты завтра, после ночной, зайди к моему, проверь, один спал или нет. Неделя, как живет на огороде – опять же, полаялись…

– Не-е-е. Ты, Нюрка, извини, но в этом деле я тебе больше не помощница. Помнишь, месяц назад посылала его проверить? Ведь еле отбрыкалась! Давать надо мужику, и не будет кобелить!

– А я, что, не даю?!! Жрать даю, денег даю, всё даю!!! Так ведь, паразит, возмущается! Говорит, надо – в двойном размере, а лучше – в тройном. Ты хоть понимаешь? Получку б приносил, а то прохлещет всю да еще «на починку» требует!!!

Я приоткрыл незаплывший глаз и сразу приметил целых две женские фигуры лет тридцати-пятидесяти. Белокурая, судя по всему – Маша, понравилась сразу. Вторая – крашеная, но тоже ничего. По телу разлилась блаженная истома. Я даже забыл про холодный кафель.

– Ты, Ягодкина, опять? Да хоть ты Маша – да не наша! Что, подруге помочь не можешь?! Я из-за проклятых дежурств никак его не накрою!

– А ты, Елдакова, потому и Нюра, что – дура! И котелок у тебя не то что не варит, а даже не вскипает. Разбежалась бы со своим давно да жила б себе в радость! Чё ты вылупилась? Ну, чё ты смотришь?! Пойдем, работу привезли,

Я молчал и не шевелился. Интересно, что удумали, стервы?!

 

* * *

– Давай-ка новеньким займемся!.. Хорошо хоть худой, а то всё пухлые да пухлые, как наш Лев Захарыч… Я тебе потом расскажу, как он пропил своё место в очереди за водкой… Умора! Ты давай ножницы, а я буду резать. Только придерживай, ладно?

Я сразу ощутил, как правая брючина легко и быстро расползлась вверх к поясу. Интересно, что они удумали?

– Вот работа, дохлятину раздевать, а? Платили б хоть по-людски.

Моё приятное настроение мгновенно обгадилось. Насчет «срани» и «дерьма» я давно не обижался. Но чтоб «дохлятина»… Ну и сервис!!!

– Ты посмотри, посмотри!!! Нюрка, какой у него хобот!!! – восторженно завизжала Маша. – Если б у моего – такое богатство, я б на других не зарилась. Мой мужик всем хорош – и красив, и глуп, но хоботок как у комара… Нет в жизни счастья, – подытожила она и сдавила моё достоянье с такой силой, что глаза мои попёрли на лоб.

Расправившись с одеждой, они погрузили меня на каталку и, удалившись, оставили на память номерок на ноге.

Свет погас. Я попытался прийти в себя. А после ухода баб стало ещё холодней! Чтоб как-то согреться, я решил сходить на разведку. На цыпочках прокравшись к полоске света, я приоткрыл дверь…

 

* * *

Коридор с едва мерцавшей лампочкой вел в безысходность. С трудом осмотревшись, я обнаружил еще одну дверь. Открыл…

И предстала предо мною мифическая картина. В просторной комнате на мраморных нарах возлежали голые бабы и мужики! Так много голых баб и мужиков, что!.. Где же Кузя?!

Я подошел к одному дядьке и шлепнул его по ноге. Раздался звук, как от удара по мёрзлому полену.

– Во, дрыхнет! – возрадовался я. То же самое я попробовал с другими, но… «Умаялись бедолаги, – посочувствовал я. – Ну и хрен с вами, спите!»

А холод настолько сковал моё тело, что в черепе неожиданно шевельнулась извилина и родился план. Я решил-таки найти свою одежду!

Искать пришлось недолго – по голосам и смеху я выбрался на пост. Прикрывая одной рукой достояние, а другой, протягивая снятый с ноги номерок, я поинтересовался:

– Бе-бе-льишко, вы-вы-дайте, по-по-по, ну-ну, по-жалуйста!

И то ли вид у меня был не слишком опрятный, то ли выразился я не слишком внятно, но одна из гардеробщиц, дважды ойкнув, бухнулась в обморок, а вторая ошалело замахала на меня руками. Лицо её мгновенно побелело, а через миг пожелтело, как тыква.

Я стоял с протянутой рукой и наблюдал. Представление затягивалось… Холод окончательно вывел меня из равновесия и подтолкнул к действию.

– Эй, тетка! – рявкнул я. – Дай одеться! Человек замерзает!.. – Мои слова утонули в пронзительном визге той, второй, охнувшей и осевшей на пол. «Дурдом какой-то», – сказал я сам себе и осмотрелся.

На спинке стула висел грязно-белый халат. И пусть он даже не прикрывал мой пуп, я тут же напялил его на себя. Стало теплее…

«Пока эти две не очухались, – подумал я, – надо делать ноги…» Поплутав по коридору, я наконец-таки выбрался на волю.

 

* * *

Было темно. Засиженная мухами луна едва высвечивала деревья и дома. Пахло прелыми листьями и помойкой. Кошка орала, ожидая кота, а он всё не шел и не шёл. А она орала всё громче и громче…

«Держи его!!!» – резанул хор голосов. Прячась за спину Елдакова, наряд полиции и пожарный расчет с гиканьем ринулись на меня. Путь к бегству был мгновенно отрезан, а отступать было некуда.

«Вот и прощай, Кузя! Прощай, верный друг Шмайсер!! Прощай свобода!» – это всё, о чем успел подумать я.

И, как пружина, в своём неудержимом порыве я взвился на мусорный бак и встал в позу американской статуи.

Спустя мгновение я выбросил вверх перехваченную в локте руку и запел «Интернационал»…

 

* * *

«а еще кузя принеси мне что-нибудь съедобное а то я прошу а мне не дают и уколов много делают говорят что для ума а мне это ни к чему скажу тебе кузя по секрету я вчера сделал большое открытие и хотел его записать но опять не дали бумагу и я забыл а вообще здесь тепло и хорошо только ноги и руки связаны но меня все успокаивают говорят скоро отпустят домой но это пишу не я а мой сосед по планете зовут его оноре де и у него хороший почерк и он все время пишет на старых историях болезней наверное стихи и все пока не забудь про съедобное твой аким…»

 

 

ТОРГОВЕЦ ТАЛАНТОМ

 

Мне нужно обо всём рассказать.

Ты знаешь, как ни странно, я забыл больше,

Чем ты будешь когда-нибудь знать.

М. Науменко. В этот день

 

Единственный способ понравиться всем – умереть!

П. Кашин. Эра Любви

 

Еще один день. Он был не лучше и не хуже. Просто день. Я выбросился из него, как из неба. И падение Таланта стало взлетом Торговца.

Я наивно полагал, что время, отпущенное на Талант, измеряется не часами и днями, а ударами сердца. Но Торговец поделил время на монеты и удары по сердцу.

И тогда я скупил все билеты в театре одного зрителя. И сыграл все роли в театре одного актера. Все, за исключением одной. Главной…

Беспокойные строки выталкивают друг друга со страницы. Бросаю ручку и иду в ванную.

Струйка воды ласкает пятнышко ржавчины. Отвесив поклон, подставляю голову под кран. Капли воды по щекам, как слезы прозренья. Отвернув кран насколько возможно, снова подставляю голову под ледяную струю.

Вернувшись к столу, беру сигареты и отправляюсь на балкон. Стоп!!! Где рукопись?.. С подозрением озираюсь и подбираю с пола упавшие от сквозняка листки. Выйдя на балкон, не перечитывая, поджигаю. Мой реквием последней надежды.

Горит хорошо, но не согревает. Когда пламя подбирается к пальцам, отпускаю опаленные слова, и они, подхваченные ветром, уносятся прочь, распадаются на буквы и, наконец, исчезают во мраке.

На часах – четыре ноля. Столько же – в голове. Суббота переходит в воскресенье.

Пора спать. Бьет озноб, и бесконечно одиноко. Зачем спалил надежду? Ведь еще… Зря, конечно… Или?..

Нет, не сейчас. За пару дней или лет соберусь с мыслями и, может, напишу. А теперь – спать.

– Сон, ты где? Со-о-он! Давай, покажи себя во всей красе и – до утра! Билет я купил, накатывает сладкая и продолжительная зевота.

Гаснет свет. Мелькают титры. Сон продакшн… Режиссер… Сценарий… Главная роль…

 

дубль-раз

Однажды Талант умер. Много лет или веков назад. Умер не в физическом смысле, но оборвались нити, которые хоть как-то привязывали его к жизни. Истрепалась кукла? Устал кукловод? Не знаю. Но именно тогда я наконец-то ощутил внутри себя вселенский холод одиночества.

Да, талант живет в ином мире. Это только кажется, что в нашем, а по сути – в ином. Но рано или поздно наступает время оказаться в мире, который не скрывает всё то, о чём в этой жизни говорить не принято.

Как поплавок без груза, я вылетел из этой действительности и устремился вверх. Подъем был настолько стремительным, что мысль не поспевала за происходящим. Оставалось полное осознание Эго. Я по-прежнему ощущал себя собой, то есть – Личностью, вернее – Талантом.

Близорукость превратилась в дальнозоркость, и – во всевидение. Я видел всё одновременно: отработанная планета и Солнце, Млечный Путь и галактики… Мир отдалялся, сворачиваясь в точку. Не было ничего, кроме чёрного провала неба с изумрудно-алмазной россыпью искрящихся звезд.

Внезапно, без инерции, движение прекратилось – остановилось время, и замерло пространство. Начало Времён. Или – Конец. Самое страшное, что всё материальное, земное, человеческое стало безразличным и даже чуждым: родители, дом, семья, дети, друзья – абсолютно всё!

Я испытал состояние абсолютного покоя и полного уединения. Что было? И было ли вообще хоть что-то? Не знаю. Можно рассуждать обо всём, но невозможно описать Мгновение Истины. И это не вопрос букв или слов, которых мало или много… Любое описание – лишь версия происходящего. У Истины нет и не может быть версий. Любая версия Истины – ложь.

Великий драматург не ошибался. Он – знал!

«Когда ты будешь окончательно одинок, тогда ты станешь самым счастливым человеком в мире».

И я был одинок, как никто прежде. Полное ощущение независимости, самодостаточности и неуязвимости. Состояние радости, умноженное на покой и равное счастью. Ожидание открытия, не укладывающегося в сознание, события вселенского масштаба, которое вот-вот охватит и поглотит…

Это длилось всего лишь вечность. Плюс миг.

Неведомая сила, обхватив, навалилась, сжала, расплющила и фотоном света отшвырнула обратно. В ту самую точку пространства, из которой за мгновение до этого почти удалось скрыться.

Удар. Боль. Асфальт. Тишина. Осознание. Как невыполненный урок, который вроде бы уже знаешь…

 

дубль-два

Я проснулся от выстрелов. Стреляли этажом выше, у соседа. А может, в него. Стало страшно и в тоже время невероятно радостно, что это не здесь и не со мной! Через несколько мгновений я снова погрузился в сон.

Тогда в дверь постучали. Отрывистым, хорошо поставленным стуком. Мне снова повезло, что успел проснуться, – стучали во сне. Пришлось встать, сотворить из влажного полотенца нимб и, накинув халат, подняться к соседу.

Открыл он не сразу, заставив, как всегда, поволноваться. Впустив, дал вволю налюбоваться собой и тут же принял позу недовольного жизнью и обделенного судьбой. Французский парфюм отдавал вчерашним коньяком, намекая на то, что он пока жив.

Запах серы и страха. На полу – несколько стреляных гильз. Шальные пули пощадили сытое тело писателя и, если не считать сквозное ранение в душу трагедией, всё закончилось благополучно.

До наступления весны оставались минуты. Под окнами прогремел одноместный трамвай, и мартовские патриоты, как по команде, затянули «Эмигрантское танго». Они давно облюбовали планету и готовили почву для окончательной колонизации. Тело писателя, отрешенно покоившееся в кресле, неожиданно громко всплакнуло и обмякло.

Смерть не удалась. Как, впрочем, и жизнь.

– Вас никто не просил приходить! – истерично вскрикнул он.

– А вас – приносить себя в жертву, – подавая стакан воды, выдавил я.

– Что вы знаете?! Жизнь юзом, любовь по инерции! – он отшвырнул стакан. – Фиктивный брак!.. Предавший друг!!!

– Я не гурман. И не паломник в рай. Но буду всегда стоять рядом и аплодировать, – ответил я, направляясь к выходу.

– Стойте! Вы уйдете, да!.. Но поймите же – в аду нет любви и сострадания!!! – Это были последние слова. Во всяком случае те, которые я услышал. И запомнил.

На прощанье, в дверях, от избытка нахлынувших чувств, он подарил мне самое подлое собрание сочинений.

 

дубль-три

В мире всё по-прежнему. Магазин открывается в восемь, а я никогда не запасаюсь. Знакомый врач успокоил – алкоголиком я уже не стану. Спиться не удалось. Пижонски сказано, конечно, но… Раньше боялся сойти с ума. Теперь боюсь, что не сойду.

Пишу, как всегда, урывками, в свободное от безделья время. Доктор говорит – поздний романтизм. Я думаю – ранний маразм. И возраст здесь ни при чем.

Слова разлюбил. Мысли – сами по себе, слова – сами. Умственный процесс давно ни к чему не приводит. На вопрос: «Над чем работаете?» – мужественно отвечаю, что ни над чем не работаю. Тут – другое.

Прячусь в ветхом сортире своей памяти и боюсь взрывных мыслей. Тихо радуюсь, что забываю некоторые буквы. Но они, прощаясь, увы, не уходят.

На днях внезапно постарел. Сразу и не заметил. Но с утра понял – уже. Неловко в таком виде. Перечитал написанное накануне. Что-то проступило, стало значительнее, а казавшееся главным вчера, стушевалось до ничтожества. Неожиданно обозначился реальный масштаб – монументальность форм и миниатюрность идей. Гомерический хохот уступил место скабрезному хихиканью.

Да, если зрелость рассматривать как пародию на молодость, то всё несбывшееся – плата за то, что сбылось. Но, к сожалению, не получается жить в категории «если».

В обнимку с дождем всё чаще брожу по лужам, пугаюсь прохожих и боюсь себя. Идея захватить старый зонт пресекается: «Зачем? Всё равно потеряешь». Глина на ботинках напоминает о бренности Бытия и вечности Слова.

Я стараюсь. Но не всё получается. Такова участь – никто не обходится только удачами. Я знаю многих, чья жизнь состоялась, и ни одного, у кого она состояла из одних взлетов.

Я меняюсь. Друзья тоже меняются и отходят на расстояние безразличия. И, несмотря на всеобщее потепление, всё больше ощущается холод одиночества.

Я пытаюсь. С трудом, но понимаю, что человек со временем не меняется, а просто становится самим собой. Поэтому не стоит приходить без предупреждения, чтобы он мог принять удобную позу и беспечный вид. Ведь жизнь – всего лишь жизнь. В любой позе…

Скоро восемь. Пора. Может, встречу своего врача. Уж вдвоем-то мы проследим, чтоб магазин открыли вовремя…

 

дубль-четыре

Мерный шелест прибоя, переходящий в едва уловимый шорох, а шорох – в ласковый шепот волн. Извержение рассвета и лунная дорожка. Он и она. Над ними – скалы, под ними остывший за ночь песок. Голливудская любовь под «звездами» и на них. Плохо, если самый счастливый день в жизни случился ночью. Хорошо, если вообще был.

Темнота, конечно, сближает. Но не всегда. Так, после нескольких лет совместной жизни вдруг выявилась полная половая несовместимость. И первая же внебрачная ночь стала ярким тому подтверждением.

Мы тоже познакомились на берегу. Океана рядом не оказалось, и мы познакомились на берегу пруда.

Скороспелое лето грозило скоропостижно скончаться. Над квакающей ряской толпились озверевшие комары, сверчки напрягали смычки, а из кустов тянуло не только матерком. Вульгарность пейзажа, не достигнув апогея, переходила в агонию.

Мое одиночество уже бросалось в глаза. Она выглядела не менее одиноко. Не сговариваясь, наши кривые тропки наконец-то пересеклись. Судьба не предоставила времени на сомнения и раздумья – случилось то, что случилось.

Перестав заикаться, мой внутренний голос окончательно утратил дар речи. А прекрасная половина помалкивала в знак согласия. Не сговариваясь, мы осмотрели небо и, найдя упавшую звезду, загадали…

Иордан был далеко, и я окрестил её слезами.

Мы не ведали, что творили, а только верили.

И было так.

Понимание пришло не сразу. Понимание, что загадали о разном – тем более. Море любви, о котором мечтала она, оказалось лужицей, на которую надеялся я. Мы делали вид, что еще всё возможно. Возможным оказалось действительно всё. И тогда мы перестали даже делать вид.

Я осушил ее море и превратил в пустыню. Она затянула мою лужу тиной и устроила болото. Годовщины совместной жизни каждый отмечал по-своему: я не скрывал своих «зарубок» на косяках дверей, она свои мемуары хранила в шкатулках.

Я всегда был уверен, что две половины, взятые вместе, обязательно образуют целое. По определению. А беда, поделенная пополам, – половина беды. Но ее «каникулы любви» и моя «любовь на каникулах» оказались «неравными половинами». Неравными даже при случайном совпадении «зарубок» и «колечек на память».

Мечта не делится пополам. А если разбивается, то обязательно на «неравные половины», которые одновременно и больше, и меньше целого.

Не оставалось ничего, как сделать выводы. Благодаря этим выводам, и возникла теория «О парадоксе “неравных половин”». Она имеет начало, но, к сожалению, не имеет конца…

Ни для кого не секрет, что это «тянет» на самую престижную премию. Я даже заготовил нобелевскую речь. Осталось стать лауреатом.

Математическая модель теории своей безупречностью поразила не только светлейшие умы современности, но даже моего врача. Он говорит, что и в популярном виде теория вполне применима на практике…

Что касается истории – она банальна. Я прекращаю лечение от запоя. А чем она занимается, мне неудобно писать.

 

дубль-пять

Друзья. Это – не сумма прописью, а каждый по отдельности. Они очень даже разные – мои друзья. Они, как ни странно, делятся на тех, кто уже всё понял, и тех, кто не поймет никогда.

Пока ворчали, как на безумную бабушку, жить было можно. А как стали собирать чемоданы…

Это – не эмиграция, а разрушающая всё и вся эвакуация. Ведь каждый из них – часть меня. Они разбивают меня на части и уносят. Кто сколько сможет. Да, еще пару таких друзей – и врагов не надо.

По дороге в порт молчим. Все слова сказаны. В зале ожидания говорим о пустом. Похмелье рвет мысли на части.

Это раньше каждый исчезал насовсем. А теперь мы детально договариваемся о встрече и старательно избегаем взглядов на часы. Мне грустно от мысли, что всё уже было. И не раз.

Нити, оборванные здесь и торопливо связанные там, всё тоньше. Швартовы Таланта, как ни странно, слабеют с каждым уехавшим Торговцем. Ковчег распадается на десятки шлюпок, спасательных кругов и тазов. Тех самых, в которых варили варенье под названьем «Жизнь», помешивая его большой ложкой, а маленький вулкан на дне сладкой Вселенной плевался большими брызгами, которые засыхали на наших руках, будто родинки. Младшие сестрички нашей Родины…

Стучим по дереву – пусть нам всем повезет. Дай нам Бог счастья по обе стороны границы, разделившей наши миры. Если, конечно, и Бог не подал документы «на выезд».

Говорят, собраться в дорогу легче, чем с мыслями. Пусть говорят – зря не скажут.

Страшно другое: всё чаще ловлю себя на мысли, что хочется выпить там. Там, где нет Любви и Сострадания…

 

дубль-шесть

На рассвете за мной пришли. Они не могли не прийти. Их неизбежные визиты давно перестали вызывать досаду.

Двое. Мазок физиономии цензора восполнял её отсутствие у плагиатора. А чуть поодаль, на лестнице, – пара начинающих графоманов. Все вместе – скульптурный ансамбль истуканов с острова Пасхи.

Вошли. Профессионально оглядевшись, приступили к привычному обыску. Искали уверенно, хорошо зная – что и где.

Цензор ловко состриг все находки, а плагиатор ухватил самый лакомый, на его взгляд, кусок. Исполнявшие роль понятых графоманы, переминаясь с ноги на ногу, с достоинством продемонстрировали свои дорогие пишущие принадлежности.

Когда формальности были улажены, мы перешли к неофициальной части. Гости наперебой заговорили о творчестве, живо интересовались моими планами и сроками воплощения, а я, следуя аборигенской традиции, радушно выставлял на стол угощения.

– Спасибо, что уделили нам время, – скромничали мои гости.

– Ну что вы! Вам спасибо, что посвятили мне жизнь! – отвечал я.

Позже, вместо ритуальных плясок и прочей первобытной тряхомудии, мы пили на брудершафт, на брудершафт же отливали, и уже никто не мог вспомнить, какое нынче тысячелетие и как давно мы вместе.

– Так когда вы все-таки закончите очередную вещь? Предвкушение, знаете ли, возбуждает, – вежливо расшаркивались гости на выходе.

– Задав этот вопрос, вы рискуете окончательно испортить мне настроение. Позвольте не отвечать, чтобы не испортить настроение вам. – Я был максимально любезен.

Расстались мы, не прощаясь, чтоб не приветствовать друг друга при очередной встрече.

Я забылся в беспорядочном сне, а когда очнулся, не было никого и ничего. И лишь застывшие словесные испражнения напоминали о недавнем присутствии задумчивых гостей с острова Пасхи…

 

дубль-семь

Тараканы ушли вчера. Не прощаясь, по-английски. Перед этим ушла жена. И вот теперь – тараканы.

Минуты исторического безденежья сомкнулись в часы. Время – деньги. Деньги – мусор. Так и живу – дворником жизни.

Бывшая жена. Бывший друг. Бывшие люди.

Летальные дуэты слов.

И мне начинает казаться, что и я – бывший.

Я не унесу свою дорогу с собой. Я оставлю её позади.

Если Торговец ищет навоз, он идет на конюшню. Если ищет золото – идет на прииск. Талант не претендует на навоз. Как, впрочем, и на золото.

Золото – продукт природы, навоз – продукт истории. Грязь вообще естественна в жизни. А чистота как уклонение от нормы и привлекательна лишь тогда, когда все кругом в грязи.

«Тебя ещё не посадили?» – спрашивал меня в свое время наш дворник. И, понимая, что нет, огорченно цокал языком. Ему не нравились мои рассуждения об осадках и погоде. Меня он давно причислял к осадкам. Совсем иного рода. Впрочем, и он мне не нравился. Точнее, не сам, а его профессиональные качества. Мне всё время казалось, что он – бывший. Бывший интеллигент, побывший им в первом поколении.

«Человек с ружьем» прочно окопался в сознании. Но «человек с лопатой» – куда более занимательное понятие! Потеряв совок, я смаковал эту мысль до самозабвения. Однако времени хватило лишь на то, чтоб расставить точки над «е».

«Тебя ещё не посадили?» – спрашиваю сам себя. И закрадывается холодок от осознания крамольных мыслей. Про отмывание денег, отмывание информации и, наконец, про отмывание совести. Ведь, несмотря ни на что, она подразумевается. По умолчанию. Градации у неё разные, деградация – одна.

Насильственная смерть пугает. Но гораздо меньше, чем насильственная жизнь. С точки зрения «человека с лопатой» – совесть моя нечиста. С точки зрения симпатизирующих наблюдателей – она во много раз превышает предельно допустимую концентрацию совести в отдельно взятом организме.

Как ни странно, у истории есть не только прошлое, но и будущее. Пусть фарс не так страшен, как комедия, а драма не намного лучше трагедии. Но остаются амбиции. И претензии. На роль…

 

без дублей

Контрастный душ, прыгающие в кипятке яйца и крепкий кофе вернули к жизни Талант и вселили надежду в Торговца.

Начинался еще один день. Или – век. Или – эра. Они могли бы стать лучше. Или хуже.

Они были впереди. И их предстояло прожить. 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


владимир кузьмичёв.jpg

Уфимский писатель, автор журнала "Бельские просторы" Владимир Кузьмичёв стал лауреатом X фестиваля иронической поэзии «Русский смех», среди участников фестиваля были авторы-исполнители не только из России, но также из Германии, США, Казахстана, Латвии, Украины и других стран. Фестиваль проходил в городе Кстово. Владимир, помимо официального диплома, получил приз «Косой в золоте» (статуэтка весёлого зайца — талисмана фестиваля).



маканин.jpg
Владимир Маканин
  • Родился 13 марта 1937 г., Орск, Оренбургская область, РСФСР, СССР
  • Умер 1 ноября 2017 г. (80 лет), пос. Красный, Ростовская область, Россия
В 50-е годы жил вместе с родителями и двумя братьями в Уфе, точнее в Черниковске на улице Победы в двухэтажном доме номер 35 (дом стоит до сих пор). Окончил уфимскую мужскую школу № 11 (ныне №61). Ниже предлагаем интервью с Владимиром Семеновичем, взятым у него Фирдаусой Хазиповой в 2000 году.


Логотип журнала "Бельские просторы" здесь

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.