Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Уважаемые читатели и авторы!

Сайт bp01.ru заканчивает свою работу, с января 2018 года журнал "Бельские просторы" переходит на сайт http://bp.rbsmi.ru Декабрьский номер (№12.2017) залит уже на нем. Вся информация на старом сайте останется доступной до того момента, пока сайт bp01.ru поддерживает хостер.

Главный редактор Юрий Горюхин



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Парад-алле.jpg
Колыбель для мельничного жернова. 1997
Колыбель для мельничного жернова. 1997 А. М. Мазитов
В. Николаев
В. Николаев Ирина Исупова
Владислав Меос. Ещё можно попариться. Баня Лаптева за кинотеатром «Родина». Нач. 1970-х
Владислав Меос. Ещё можно попариться. Баня Лаптева за кинотеатром «Родина». Нач. 1970-х

Публикации
Игорь Викторович Савельев родился в Уфе в 1983 году, окончил Башкирский государственный университет, работает журналистом (обозреватель РБК в Уфе). Автор книг прозы «Терешкова летит на Марс» (2012, второе издание 2015), «ZЕВС» (2015), «Вверх на малиновом козле» (2015), «Без тормозов» (2016), выпущенных издательством «Эксмо» (Москва) в серии «Проза отчаянного поколения. Игорь Савельев», а также четырех книг, изданных в переводах на французский и английский языки. Лауреат Государственной республиканской молодежной премии им. Ш. Бабича (2013). Член союза писателей Башкортостана и редколлегии журнала «Бельские просторы».

Всё позволено Юпитеру

№ 5 (174) Май, 2013 г.

 К пятидесятилетию писателя-орденоносца Игоря Фролова

 

Голос теряю.

Вещайте без нас,

Гостелерадио...

Врач мой испуган,

Ликует парнас...

 Андрей Вознесенский.

 

Мне хотелось начать именно так – как начинались довоенные фильмы, колоритно, с титров: «Режиссёр – орденоносец Григорий Александров...». Игорь Александрович Фролов – кавалер советского военного ордена «За службу Родине». Это пояснение к тому, что писателей-орденоносцев в наше время, конечно же, нет (за единичными исключениями в виде обломкамов ещё советской классики, попадающих под статут награды «За заслуги перед Отечеством») – и, в принципе, это нормально. Но в контексте юбилея Фролова это почему-то хочется сказать. И помимо лёгкой досады, что республика могла бы и отметить как-то одного из ведущих своих писателей в «главный юбилей жизни», коим считается пятидесятилетие, – есть и ещё кое-что. К Игорю Фролову некоторым образом применимы советские словесные декорации, потому что это писатель, сложившийся «между эпох» («Вернувшись [из Афганистана], я не узнал страну», – написал он в рассказе «Негасимов и другие»[1]), – писатель, которого не устроила ни одна эпоха, ни другая. В нём сочетается странным образом полная внутренняя свобода (в том числе и свобода художника, которому уже нечего терять) – и несколько архаично звучащие рассуждения, например, о мастерах «реализма капиталистического, а не социалистического», или диковатые в наше время призывы создать семь государственных литературных журналов по федеральным округам (статья «Геометрия литературы»[2]). Замечу в скобках, – да идеалист Фролов и не хочет даже представлять, в какой разгул фарисейства, кумовства и охоты на ведьм выльется такой проект, запусти его государство, тем более, если в деле будут замешаны большие деньги. Тем более, что таких искренне заинтересованных «комиссаров в пыльных шлемах» от литературы, как Фролов, к проекту и близко не подпустят...

Так уж получается, что мы начинаем этот «юбилейный» разговор с Фролова-идеолога (это будет точнее, чем просто критик), а не с Фролова-прозаика, – а это один из лучших и тонких прозаиков, что, впрочем, читатели «Бельских просторов» и сами прекрасно знают.

Роль «идеолога» литературного процесса у Игоря Фролова складывалась, как мне кажется, под влиянием его учителя – критика Александра Касымова. Точнее, даже под влиянием образа ныне покойного Александра Гайсовича. Интересно следить, как менялся этот образ в разные годы – в разных текстах Фролова, начиная от некролога, то есть оперативного отклика на смерть, и заканчивая рассказом «Негасимов и другие», мимикрирующим под жанр non fiction. Интересно следить, как менялась интонация – от элегичности 2003 года («Ощутить, уже не ощущая»[3]) до кипучей активности холерика в 2010 году («Колесо для белки»[4]): Игорь Фролов как будто перерождается в своего учителя, так и сыплет идеями, которые надобно осуществить здесь и сейчас: учредить всероссийскую премию для критиков имени Касымова, одно, другое... Интересно отслеживать и то, что «по Фрейду» можно перенести и на самого Фролова. «В 1996 году, когда я познакомился с Александром Касымовым, ему было столько же лет, сколько мне сейчас. И был он тогда один в поле воин». «Литература получила свои берега и вошла в своё русло, но не в то, которое вручную и в одиночку копал Касымов». «Может быть, он просто устал крутить ручку этой чихающей и никак не заводящейся машины под названием новая литературная жизнь».

Если не всё, то очень многое в трудах «Фролова-идеолога» произрастает из этих фраз. И программная статья «Геометрия литературы», отмеченная премией журнала «Урал» и наделавшая немало шуму среди литераторов одноимённого региона. И, отчасти, вся идеология «Бельских просторов» конца «нулевых»... Попытки копать другое русло. Попытки заявить: мы «переделаем» современную литературу всея Руси, потому что она «неправильна». И представление об этой литературе как о машине, которая и не может завестись; во всяком случае – представление, что это адовый и неблагодарный труд в обстановке, когда кругом вредители. «Геометрия...» вообще богата на разнообразные теории заговора: «Почему в столичных журналах такая голь?.. Где же основной корпус литературы, кто его прячет?.. Он может быть только в журналах, потому что книжный рынок – территория, занятая противником». Можно, конечно, похохмить, что это такое неуместно армейское понимание литпроцесса: полки, фланги... Итак, кем же может предстать Фролов-идеолог перед сторонним читателем? В лучшем случае, технократом, который убеждён, что литературный процесс можно создать или переделать с помощью молотка и ключа на двенадцать. Боюсь, что такой облик, может быть, и отпугнул какой-то круг читателей (и критиков) от изящного и глубокого Фролова-прозаика, который (вот ирония!) если даже пишет про Афганистан – обходится без «территорий, занятых противником»...

Фролов-идеолог мне не близок. Решусь высказать мнение, что он зачастую мешает Фролову-прозаику. Полагаю, его породила та «травма», о которой автор несколько раз довольно глухо рассказывал в разных текстах: как я понял эту историю, столичные журналы были готовы напечатать раннюю военную прозу, к которой сам автор относился скептически, но этому помешали какие-то обстоятельства. Когда же он обратился в редакции с прозой «настоящей» – это было отвергнуто... Отчасти из этого произрастала, может быть, «протестная» идеология («надо строить альтернативные площадки, в столичных журналах заговор»), – но ирония судьбы в том, что сегодня Фролов-прозаик стал автором «Знамени», «Нового мира», пусть это произошло и с многолетним опозданием, – и его идеология, таким образом, начинает работать против себя.

В замечательном фроловском рассказе «Так писал Заратустра»[5] есть слова: «Далёкий друг жил какой-то нереальной мирной жизнью – он ходил в библиотеку, в филармонию, в театры, на выставки, читал Гессе, обоих Маннов», – сказанные с явной иронией; это (так же, как и многое во фроловской критике) читается однозначно: пока я был в Афганистане, ту (мирную) жизнь вы прожили не так, всё за вас исправлять надо. Так сложилась безапелляционность, резкость, не очень свойственная критике[6], отсутствие сомнений в собственной правоте... Впрочем, – черты, присущие большим писателям. Солженицын излагал в «Литературной коллекции» такое, от чего литературоведы хватались за голову, в кулуарах солидных кафедр звучала даже формулировка «сведение счётов», и да – переживший всех, Солженицын мог позволить себе «сводить счёты» на равных – с покойными Шаламовым, Бродским, Леоновым... С Шолоховым: обвинения Солженицына в его адрес ничем не подкреплены, но бороться с ними, как делают вот уж лет сорок шолоховеды, бессмысленно: это камень, о который ломаются стрелы; слова одного великого о другом великом неопровержимы и неотменимы. Лев Толстой чёрт знает что писал о Шекспире: он мог позволить себе «сводить счёты» даже триста лет спустя, для равных фигур время не имеет значения. Как говорится, что позволено Юпитеру... Фролов тоже считает, что ему всё позволено (есть у него даже свой вклад в «шекспировский вопрос»), и не нам судить, имеет ли он на это настоящее право, как Толстой; когда перед Фроловым лист бумаги – он ощущает себя богом, которому подвластно всё, включая механику устройства мира (как в повести «Учитель бога»[7]), и никакие проколы в мелочах здесь не имеют значения – такие, например, как представление о древней Греции как о стране «безруких статуй», – хотя руки венерам поотрубали, вообще-то, потом, новые европейцы в новой эре.

С Солженицыным в этой безапелляционной вере – «прав только я» –есть и вовсе замечательное созвучие. Была такая повесть «Щ-854», и была такая повесть «Бортжурнал № 57-22-10». В первом случае редактор поменял название на «Один день Ивана Денисовича», во втором – на «Вертолётчик»[8]. В обоих случаях это вызвало неудовольствие авторов (которые, впрочем, скрепя сердце – ради издания первой книги – согласились: значит, примешивается доля рационального даже и к такой вере в себя). Оба автора «не простили» вмешательства: некоторое раздражение сквозит во всей публицистике Солженицына, посвящённой Твардовскому (да, мол, он сделал для меня многое, но не всё сделал как надо) – что обижает дочерей Твардовского («Отец взошёл ради него на плаху, стоило ли это того?»); Фролов в «Геометрии литературы» клеймит название, данное издательством его книге, как «откровенно идиотское»... Хотя, думаю, большинству ясна правота редакторов: ну что это за названия – «Щ-854» и «Бортжурнал № 57-22-10», кого они привлекут?.. Но это, конечно, не аргумент для тех художников, которые всегда и во всём убеждены в своей правоте.

Впрочем... Впрочем, иногда у Фролова проскальзывает самоирония. Точнее, какое-то глубинное, нутряное понимание, что в его «идеологии» возможны ошибки. И что интересно: это случается именно в прозе, не в критике, не в публицистике. Только в том случае, когда художник берёт верх над идеологом. Самоиронией проникнут пассаж в рассказе «Негасимов и другие»: «Это [две повести. – И.С.] был всего лишь прикорм, который я бросил в литературные журналы, чтобы критики успели обсудить два текста и представить нового гения читателю, тогда как новый гений будет вдумчиво писать свой роман». А в «ночном триптихе» «Бог и его друзья»[9] сплав идеологического и художественного вообще интересен для разбора (тем более что, как и «Негасимов», этот рассказ дрейфует в сторону non fiction). Гротеск в описании «либеральной интеллигенции» достигает здесь такого накала, что в конце концов «совершенно без злобы, с дружеской даже нежностью» звучит волшебное слово «пидорасы» (тем удивительнее, кстати, что в «Учителе бога» Фролов вдруг на полном серьёзе начинает эксплуатировать те же высмеиваемые им либеральные штампы: гению, сделавшему математическое открытие, грозит в советское время вылет из института, психушка и прочие хрестоматийные ужасы, которые не обрушились почему-то, например, на «выскочку» Ландау). Герой «Бога и его друзей», как и Фролов-идеолог, борется с засильем бездарности в столичных журналах и т.д. и т.п. – всё повторяется, как по нотам, – но в итоге предстаёт просто психопатом, над которым рассказчик иронизирует: «Я чувствовал, что в этой схватке со всем миром должен остаться только один, и не ошибся – пришёл мой черёд». «Один в поле воин», – может всерьёз повторять Фролов-идеолог, но не Фролов-прозаик.

Прозаик мудрее. Он «старше на несколько веков», как сказано об афганской девочке в рассказе «Так писал Заратустра». Прозаик потрясающ. Здесь, может быть, и начинается «юбилейная статья» в традиционном её понимании, потому что перед этим прозаиком я искренне склоняю голову. Дело не в том, что в его прозе яркие, сочные образы: литература знает немало примеров «красоты ради красоты»; здесь же – то, что создаёт у читателя полную веру в истинность сказанного и визуальный ряд. Когда мы читаем о том, что «потолок провисал брюхом больного животного, стены пучило», то сами видим барак в колхозе («Учитель бога»); мы видим проход слепых по коридорам больницы, когда они шлёпают по стенам и «вползая, обнимают косяк» («Хурма для ангела»[10]); «листок, по которому буквы брели, как мигрирующие в поисках воды грустные слоны, носороги, гиппопотамы» («Негасимов и другие») – это чувство досады, знакомое каждому пишущему... Что важнее: в этих текстах есть цельная концепция мира, бодрость прозы, герой/рассказчик/автор которой – всегда «голый загорелый дикарь» («Хурма для ангела»), которому подвластно всё; не случайно герой сравнивает себя с Гермесом, глядя в зеркало («Учитель бога»): автор и его герой – повелители мира. (Или без множественного числа.) Женщина же... многообразна, выступая и в роли вечного объекта экспансии – как покоряющаяся силе, и в роли божества, совершенного создания: в этом образе она воспета в тысячах вариаций, породив за эти почти двадцать лет как мудрое предостережение Касымова (вложенное в уста персонажа Негасимова), так и простодушную реакцию критика Александра Иликаева: «Читатель начинает теряться в героинях» (отзыв на «Хурму для ангела»). ...В прозе Игоря Фролова происходит восхождение к концепции мира и бога вообще, к чему он приблизился более всего в «Учителе бога».

Но это опасный для писателя путь. Путь, которым пошёл Леонид Леонов, завершив в глубокой старости «Пирамиду», так никем и не прочитанную (и даже, несмотря на все новейшие усилия Захара Прилепина, так даже и не переизданную). Можно сказать, что это произведение, с отточенной до совершенства концепцией мира и бога, вышло столь совершенным, что его невозможно прочесть простым смертным... А можно сказать, что величие замысла погребло собственно произведение. Но об этом после, а пока – о том, что у Фролова (как это ни странно!) наметилось то, что он сам однажды назвал «ожирением текста»[11].

Когда читаешь его новую прозу, порой ловишь себя на том, что где-то он (не хочется верить, что с возрастом) становится сентиментален и неядовит: все эти «рубиново горящее вино», «девчонка со смеющимися глазами» и прочие откровенные затёртости... «Хурма для ангела», этот последний по времени публикации рассказ (специально для лётчика скажем: крайний), откровенно плывёт, в его возвышенных неконкретностях вязнешь, как раз как в приторной плоти хурмы (все эти расплывчатые, а порой и малопонятные образы: луна, стрекоза...). Как будто вместе со зрением героя уходит визуальность прозы, трезвость, ясность, хлёсткость. Но я не думаю, что Игорь Фролов как прозаик «слепнет». Скорее, с ним сыграла злую шутку его претензия на роль всемогущего и всезнающего, идеолога литературы, который один всё понимает. Уверенный в собственном вкусе и в несовершенстве вкусов всех остальных, он, вероятно, отметает редактора (а кто в «Бельских просторах» решится редактировать автора, который ещё недавно был ответственным секретарём?), отметает советчика, и получается: «Я иду на вокзал, шлёпая по рыжему коньяку под слоем пломбира» – это гениально!!! – и сразу следом – пошлое, безликое: «Снег целует меня в лицо мокрыми холодными губами» («Хурма для ангела»).

Интересно в этом ключе сравнить текст, выбранный, а затем, вероятно, «подчищенный» редакторами московских журналов (столь осуждаемыми в «Геометрии литературы») – и текст, выбранный и выправленный (будем так считать) самим Игорем Фроловым: «Так писал Заратустра» и «Конец света на Юпитере»[12]. У этих рассказов немало общего. Почему-то уверен, что сам автор не сомневается в превосходстве второго рассказа, где смог сказать больше и о большем, – и, думаю, зря. «Так писал Заратустра» – лаконичен, аскетичен донельзя, а потому сух и прекрасен; всё в нём к месту: и умеренные красоты, и органичное снижение («Я трахнул? Бог с тобой, золотая рыбка, с чего ты взял?»)... Внешняя сдержанность, исполненная внутренней силы; ни слова лишнего, нет вседозволенности. Во вседозволенности – Фролов расползается, как Людовик четырнадцатый.

Но это всего лишь вопрос редактуры. А есть и внутренняя проблема, более серьёзная. Порой мне кажется, что Игорь Фролов сбавляет темп. Лучшее в нём как в прозаике – некая пассионарность «голого загорелого дикаря» в литературе, стремление вверх, без страха сокрушить авторитеты, постичь тайны бытия... Но вот – замедление хода. Какое-то любование... упоение... зазеркалье. Автор, вслед за героем, занялся тем, что глядится в зеркала и составляет из льдинок слово «вечность», в прозе его наметилась пугающая статика. «Возле моего дома рос гигантский двустволый амурский орех. Прошлой осенью я насобирал орехов в зеленых мягких мешочках, залил их водкой, и скоро у меня была бутыль темно-синих чернил. Я заправил ими свой «Паркер» и попробовал писать. Высыхая, они давали чудный золотистый цвет с металлическим блеском, – не чернила, а жидкая струна. Роман обязательно нужно писать пером и ореховыми чернилами, решил я, любуясь растущей стеной своих золотых автографов» («Наша маленькая скрипка»[13]). Зачарованность ореховыми чернилами. Зачарованность копеечными тетрадками, в которых, условно говоря, может быть написано великое на миллион (именно с таким чувством смотрит на тетрадки герой «Учителя бога»). Фролов с наслаждением валится в сладость, в каллиграфию, в зеркальную игру с красивыми образами, с красивыми словами, и есть опасность, что провалится совсем: как Леонов в «Пирамиду», или как художник из притчи, полвека писавший совершенную картину, а после последнего мазка обнаруживший, что холст наглухо закрашен чёрным.

В этом смысле показательна история героя «Учителя бога», гениального математика, просчитавшего вселенную: от фундаментального открытия, сделанного в двадцать лет, он почти отмахнулся – это, мол, только начало, нижняя ступень постижения... А потом – дальше по ступеням, почти к шизофрении, прежде чем обнаружилось, что это – в двадцать лет – и был скачок, а потом только видимость движения. Фролов подошёл к важной теме, хоть и не проговорил её вслух (и, боюсь, сам не до конца осознал). О «скисании» – великих теорий, великих книг, если их передержать. Не «выстрелившие» вовремя, они действительно скисают, отравляя и своего творца: надо преодолевать давящее «величие замысла», обнародовать, таким образом «избавляться» от них в себе – пусть получается крикливо, хвастливо, с ошибками, – и только тогда возможно идти дальше. Я боюсь, что и прекрасный Фролов начнёт «перекисать», с затаённым дыханием в предчувствии великого романа, с десятилетним каллиграфическим восторгом перед чистыми листами... «Теория танца» – цикл, в который входят почти все названные здесь рассказы, и которого мы, боюсь, так и не дождёмся в готовом виде (издательство «Вагант» выставляло обложку этой так до сих пор и не собранной книги ещё в 2008 году)... Романные замыслы, которые, конечно, есть...

«Вся жизнь была, оказывается, сухим эпилогом, послесловием к маленькой повести в полгода длиной». Мне бы не хотелось, чтобы эта фраза из «Учителя бога» стала для автора пророческой.

 

Март 2013

         

          

            



[1] «Бельские просторы», 2011, № 9.

[2] «Урал», 2010, № 1.

[3] «Знамя», 2003, № 9.

[4] «Бельские просторы», 2010, № 12.

[5] «Новый мир», 2011, № 8.

[6] После выхода «Геометрии литературы» екатеринбургский поэт Олег Дозморов, лауреат премии журнала «Урал», заявил, что прекращает сотрудничество с журналом – потому что про него в статье было сказано, что его «истинно графоманские стихи напечатаны, видимо, потому, что автор – друг Бориса Рыжего».

[7] «Бельские просторы», 2012, № 9.

[8] Игорь Фролов. Вертолётчик: повесть, рассказы. – М.: «Эксмо», 2007.

[9] «Урал», 2011, № 10.

[10] «Знамя», 2013, № 4.

[11] «Бельские просторы», 2011, № 11.

[12] «Бельские просторы», 2012, № 3.

[13] «Бельские просторы», 2010, № 9.


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


новый.jpg
Читайте двенадцатый номер журнала за 2017 год на новом сайте http://bp.rbsmi.ru/


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.