Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Три абзаца от Савельева

Привет, я Игорь Савельев. Каждую неделю на сайте «Бельских просторов» я буду отпускать комментарии по событиям литературного процесса. Надеюсь, со временем ко мне присоединятся мои молодые коллеги, хотя я и сам еще не очень стар.

По-настоящему серьезных и значимых литературных журналов так мало, что не удивительно, что все они наблюдают друг за другом с пристальным интересом. Условный приз за креатив этой осени может получить «Октябрь», презентовавший неделю назад сдвоенный российско-китайский номер. Оказывается, главный литературный журнал Китая тоже носит название «Октябрь» («Шиюэ»), он основан в 1978 году после т.н. «Культурной революции», то есть он сильно младше российского собрата, но тиражи, конечно, не сравнить. Вот «Октябри» и выпустили совместный номер, где напечатали многих заметных российских (Роман Сенчин, Евгений Попов, Валерий Попов, Александр Кабаков) и китайских писателей. Интересно, что происходит это на фоне ситуации, которая встревожила многих: власти Москвы выселили «Октябрь» из помещения, которое он занимал лет семьдесят. Несведущий человек скажет – ну, подумаешь, редакция переехала. Только, по-моему, переезжать было некуда (новый адрес журнала на сайте не значится, не исключаю, что его делают теперь дистанционно, «на коленке»), а во-вторых – потеря литературным журналом помещения в центре Москвы – трагедия, которая всегда рассматривалась в литературной среде практически как «смерть журнала».

 

Об этой опасности заговорили не в 90-е, которые принято называть «лихими» (и именно тогда журналы переживали обвал тиражей и обнищание), а в относительно сытые нулевые. Тогда-то, насытившись нефтедолларами, власть и обратила внимание, что «золотые» помещения в центре занимает такая непонятная бизнесменам и чиновникам культура, как толстые журналы, да еще и мало платит за это. Когда-то журналам установили льготные арендные ставки. Сейчас трудно вспомнить, для кого прозвенел первый звоночек лет десять назад. Кажется, для «Нового мира»: его здание, принятое на баланс еще Твардовским в конце 60-х, парадоксально оказалось бесхозным. Поскольку всё постсоветское время федеральный центр и московские городские власти не могли договориться – кому из них оно принадлежит, «Новый мир» подождал и тихонько выиграл арбитражный суд как «добросовестный арендатор бесхозного помещения на протяжении более 15 лет». Тут-то власти очнулись, сломали решение суда и заговорили о выселении «Нового мира». Помню, что именитые писатели подписывали какие-то петиции, и выселение удалось отменить. Сегодня «Новый мир» работает по прежнему адресу, но, естественно, без серьезных гарантий.

 

Тогда, объясняя, почему толстый журнал такой значимости не может делаться на дому или сидеть в каком-нибудь коворкинге на окраине, писатели объясняли: а место встреч литераторов, место, куда могут придти авторы из провинции?.. А уникальный архив?.. Библиотека?.. Прямо говорилось – стоит выселить такой журнал из «культурной среды» московского центра – и он умрет. Но оказалось, что, во-первых, эти аргументы чаще всего – пустой звук для чиновников, а во-вторых, толстые журналы более живучи, чем думалось даже их редакторам. В последние несколько лет тихо-тихо лишились помещений несколько журналов. Сначала из «Дома Ростовых» на Поварской попросили «Дружбу народов»: в 2012 году на эту тему было много публикаций в СМИ. Потом – уже совсем тихо – с Большой Садовой съехало «Знамя». Так тихо, что об этом даже мало кто знает из авторов, нечасто бывающих в редакции (теперь она сидит в Воротниковском переулке). Потом – эта история с «Октябрем», тоже окруженная странным молчанием: для всего литсообщества стала сюрпризом большая статья об этом – «Октябрь стерли ластиком»: ее опубликовал Павел Басинский в «Российской газете» https://rg.ru/2017/05/29/reg-cfo/basinskij-s-kulturnoj-karty-moskvy-nezametno-ischez-zhurnal-oktiabr.html. Сами сотрудники «Октября» ничего об этом не заявляли и довольно долго воздерживались от комментариев даже после выхода этой статьи.

 

Оказалось, однако, что продолжают выходить и «Октябрь», и «Знамя», и «Дружба народов», ничего не растеряв. Я не веду к мысли, что риторика «переезд равен смерти» оказалась неправдой. Я радуюсь тому, что запас прочности у толстых журналов остается большим. Они пережили и катастрофу с подпиской в 90-е, катастрофу с потерей массового читателя и тиражей, сейчас переживают период потери советских же помещений, но не сдаются. Но сколько испытаний им еще предстоит?    



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
1 (15).jpg
1 (15).jpg
3. Starik i more (4).jpg
3. Starik i more (4).jpg
В текст. Заря вроде.jpg
В текст. Заря вроде.jpg
Хаким Гиляжев
Хаким Гиляжев

Публикации
Кудашев Артур Рифкатович родился 28 марта 1967 года в Уфе. Окончил Башкирский государственный медицинский университет. Работает врачом- психотерапевтом и наркологом. Автор книг «Настольная книга любителя алкоголя», «Кофе для чайников». Дважды становился финалистом российской литературной премии им. Ю. Казакова.

Аперация «Оппендицит»

Повесть


Я сейчас уже точно не помню, что меня завело в тот уголок библиотеки. Целый день было очень жарко и душно. Наверное, поэтому в моей памяти эта причина толком не отложилась. Кажется, где-то после обеда я решил найти учебник биохимии Артура Ленинджера или что-то в этом духе, с намерением почитать что-нибудь ещё про цикл Кребса и про энергетическую функцию митохондрий. Хотя Эмма Николаевна мне говорила, что навряд ли я найду у них Ленинджера, и вообще подобные авторы есть только в библиотеке медицинского факультета, а у них, в публичной, таких вот специальных книг не водится совсем.

Но она могла ошибаться. Фонд публичной библиотеки, точнее определённые его разделы, я знал очень хорошо и уже не раз удивлял сотрудников этого уважаемого учреждения тем, что находил там нечто, о чём они и не ведали. Так вот, Эмму Николаевну я тогда не послушал и как «старый» и заслуженный читатель, давным-давно допущенный в самые-самые книжные «закрома», направился в дальний конец библиотечного хранилища, на второй этаж, туда, где за всеми стеллажами на стене висело огромное цельное зеркало, оставшееся тут, как говорили, ещё от прежних, дореволюционных хозяев.

Я иногда задумывался над тем, кто здесь в него может смотреться. Иногда, но не в этот раз. Назавтра был долгожданный вступительный экзамен по биологии, и, хотя я был готов к нему совершенно, меня обуяло желание наложить несколько завершающих штрихов. Вернее, швов, если уж на то пошло. Всё же я поступал на медицинский.

Итак, дойдя до самого конца, до торцевой стены, то есть до зеркала, я решил сначала двинуться по стеллажам вправо. Через пять-семь минут мне уже стало ясно, что искомого я тут, скорее всего, не найду. Но я почему-то не убрался в другой уголок хранилища и продолжал один за другим перебирать подшивки и переплетённые томики. Здесь сплошняком шли старые журналы по фармацевтике и стоматологии и ещё какие-то издания, представлявшие собой желтоватые страницы в картонном переплёте с текстами, напечатанными на машинке. Некоторые книжки даже не имели названия, и, только окунувшись в чтение, можно было понять, что они относятся к медицине.

Та самая книжка была точно такой же. Уже не помню, какой по счёту я взял её в руки, помню только, что взял безо всякого энтузиазма, что называется «заодно», и тут же машинально принялся читать. Титульный лист у книжки отсутствовал, и текст пошёл сразу, едва я перевернул зеленоватую обложку с уголками, заклеенными потёртым кожзамом.

«Впервые об этом явлении, – писал автор, имя которого осталось для меня неизвестным, – рассказывает немецкий монах-иезуит Афанасиус Кирхер в 1646 г. в книге под названием “О чудодейственном эксперименте над воображением курицы”. Кирхер описал опыт, состоявший в следующем. Курицу укладывают набок и удерживают так до тех пор, пока она не перестанет сопротивляться (это происходит в течение 1–2 минут). Далее вокруг головы курицы мелом проводят черту. После чего курицу можно отпустить, и она будет довольно долго лежать в приданном ей положении не шевелясь, как будто бы погружённая в глубокий сон. По мнению Кирхера, курица принимает меловую черту за верёвку, которой её привязали, и, понимая, что попытки встать бесполезны, продолжает лежать».

Я перевернул страницу, и передо мной предстал портрет самого патера Афанасиуса Кирхера. Качество изображения было отвратительным. Кажется, раньше, до изобретения копира, такого рода рисунки называли «отэренными». К счастью, масштаб изображения был велик, на всю страницу, и благодаря этому дефекты качества не помешали мне в полной мере воспринять облик этого удивительного человека, рискнувшего свести вместе такие слова, как «курица» и «воображение».

Моё собственное воображение, а также внимание и сознание тем временем полностью поглотились тем, что я страницу за страницей постигал из этой странной книжечки с зеленоватым переплётом. Из неё кроме различных методов гипнотизирования животных (привет индийским факирам и гаммельнскому крысолову) я узнал и историю самого Кирхера. Про то, как в юности его, немца-католика, во время Тридцатилетней войны несколько раз чуть не убили земляки-протестанты, про то, как он с тысячей приключений добрался до единоверцев, в благословенную Италию, как сделал там головокружительную священническую карьеру и как, уже будучи прославленным на весь тогдашний мир, став постоянным корреспондентом самого Декарта и сумасбродной шведской королевы Кристины, ещё изучил и придумал миллион любопытных вещей; как по верёвке залезал в жерло Везувия и погружался на дно моря в водолазном колоколе, как сконструировал «волшебный фонарь», синематограф эпохи Возрождения, и музыкальный синтезатор, сиречь механический орган, первым в мире описал болезнетворных микробов и составил карту Атлантиды, рассчитал скорость полёта ласточки и высоту Вавилонской башни, попутно впервые поведав человечеству о секретном документе, который через триста лет назвали манускриптом Войнича, и, наконец, изобрёл оригинальный способ чтения древнеегипетских иероглифов.

Я, как та курица, попавшая в круг, очерченный мелом, даже не смел пошевелиться – так меня увлекло это чтение, происходившее в сумрачном свете тусклой лампочки, перед гладью огромного старинного зеркала. Здесь меня и застала Эмма Николаевна. Наверное, выглядел я в тот миг странновато, потому что, когда на повторный оклик оторвался от книги и встретил её взгляд, в нём была сплошная тревога и даже некоторый страх.

– Всё в порядке? – спросила она.

Я не понял её вопроса, и тогда она его повторила.

– А-а-а… Да, в порядке, – отозвался я.

– Ты не забыл про свой экзамен?

Я покачал головой.

– Как родители?

– Папе наконец-то дали отпуск, и они с мамой уехали на югá. К папиной двоюродной сестре, в Анапу.

– А бабушка?

Я улыбнулся.

– Бабушка в форме.

Эмма Николаевна поняла, что я, видимо, очнулся, и попросила у меня книгу.

– Это про гипноз животных, – пояснил я, с неохотой передавая ей том в зеленоватой обложке с коричневыми уголками.

– Очень интересно, – отозвалась она и, взглянув на непонятные мне служебные закорючки, сделанные на корешке выцветшими чернилами, безошибочно поставила книжку с Кирхером на её законное место.

– Ну что, ни пуха ни пера тебе завтра! – сказала Эмма Николаевна.

– К чёрту! А который теперь час? – спросил я.

Эмма Николаевна в ответ лишь покачала головой.

 

*  *  *

Я закрыл за собой дверь публичной библиотеки и оказался на улице. На своей родной Гостиной улице своего родного города Арска. Было восемь часов вечера третьего августа. На Радужной площади, в квартале отсюда, били куранты. Начинались сумерки, пахло почему-то бензином, а подошвы моих сандалет тут же прилипли к асфальту, покрытому соком. Тем самым, что солнце днём в очередной за текущее лето раз выжало из листьев липовых деревьев, росших на газонах вдоль проезжей части.

Уже взошла Венера, яркая, как дырочка в простыне. Внезапный ветерок с Торговой площади принёс мне запах варёной кукурузы, мелодию «Акапулько» группы «Рикки и Повери» и отзвуки оживлённых беззаботных голосов. Там, в летних кафе, люди лишь приступали к самому главному и ожидаемому за свой сегодняшний день – то бишь к отдыху, к веселью и к празднованию окончания дневной жары.

Только теперь я полностью пришёл в себя. Завтра у меня был экзамен. Надо было идти домой.

Пропустив одинокую машину и хлюпая липовым соком, я по прямой пересёк Гостиную, прошёл за решётчатые ворота дома № 9 и свернул за угол, во двор. Здесь уже было почти темно. Над входом в ближайший подъезд в плафоне, напоминавшем литровую банку из стекла салатного цвета, силилась светить маленькая лампочка. Набрав на дверном замке привычную комбинацию 1–3–7, я проник в пахнущий картошкой и котами подъезд и по низеньким стёршимся ступенькам из мраморной крошки поднялся на третий этаж.

Дверь в сорок четвёртую квартиру я отпер собственным ключом.

Бабушка сидела у себя в комнате на кровати и расчёсывала свои длинные и всё ещё очень красивые волосы. Я видел этот процесс уже сотни раз, и он всегда меня завораживал.

– Явился, – сказала бабушка. И это был и вопрос, и утверждение, и упрёк, и радость, и приветствие одновременно. – Домашние надевай, руки мой, кушай. Если хочешь – грей.

«Домашними» бабушка называла тапочки. Покойный дедушка почему-то называл их «домашними туфлями», а бабушка – сокращённо, просто «домашними».

Надев «домашние», я прошаркал сперва в туалет, потом в ванную и, наконец, на кухню. Там на столе, в тарелке под блестящим металлическим колпаком, меня ожидали кусок отварной говядины, несколько помидорин и что-то ещё. Греть я ничего не стал, а поел быстро и с удовольствием. Потом попил чаю и тогда только вспомнил, что нужно спросить.

– Бабушка, наши больше не звонили? – крикнул я в сторону коридора.

– Не-е-ет, – протяжно (видимо, зевая) отвечала бабушка. – Утром папа звонил, и всё.

Утром я с папой и разговаривал. Передав мне пожелания и наставления по поводу завтрашнего экзамена, а также привет от мамы, которая сейчас занята «наведением лоска на свою фактуру», он сообщил, что, если погода будет хорошей, к вечеру они с палатками убудут на Утриш. Мама успела-таки перехватить трубку и тоже пожелала мне назавтра успеха, после чего связь прервалась. Никто из нас не стал перезванивать, потому что, в сущности, всё главное уже было сказано.

– Бабушка, спасибо! – крикнул я, покончив с ужином.

– На здо-о-оровье, – снова протяжно отозвалась бабушка.

По-хорошему, надо было ложиться спать. И я так и поступил.

 

*  *  *

Утром четвёртого августа я проснулся без будильника. Было около половины шестого. На улице бодро щебетали птички, погода, похоже, намечалась ясная, и я резво вскочил с кровати, подбежал к балконной двери и поскорей отворил её настежь. Вдохнув свежий уличный воздух и потянувшись, я остановил свой взгляд на двухэтажном, с двумя угловыми чешуйчатыми башенками здании городской публичной библиотеки, вход в которую располагался прямо напротив моего окна. Где-то там, за стенами Публички, на втором этаже, возле зеркала, находилась странная книга, которая так увлекла меня накануне.

«Ну да бог с ней, – подумал я. – Ведь это было вчера. Сегодня у нас есть дела поважнее…»

Я полез в душ, а выбравшись из него, услышал, как у плиты уже хозяйничает бабушка.

– Не хотел тебя будить! – сказал я ей, входя на кухню.

– Хотел, не хотел, – отозвалась она. – Овсянку будешь?

Мне захотелось сделать бабушке что-нибудь приятное, и я ответил:

– Буду.

Позавтракав, я стал собираться.

– А не рано? – спросила бабушка. – Семи ещё нет. У тебя там во сколько начинается?

– В девять, – сообщил я. – Понимаешь, я хочу зайти первым. И первым же отстреляться. Чего тянуть?

– Волнуешься?

Врать бабушке я не посмел.

– Вообще-то да.

– Не бойся. Ты их всех умней, – сказала бабушка, обеими руками погладив меня по голове.

Я почувствовал, что краснею.

– Как ты думаешь, – спросил я, чтобы перевести разговор на другое, – рубашку лучше белую надеть?

 

*  *  *

По Гостиной я поднялся вверх, до Торговой площади, а там свернул на Инвалидку. В этот утренний час Инвалидная – центральная улица старого города – была прекрасна своей тихой, неброской красотой. Здесь, так же как и на Гостиной, шелестели липы, красным кирпичом пыжились старые доходные дома, белыми, жёлтыми и оранжевыми цветами улыбался сквер возле Народного дома (по мановению советской власти превратившегося в краевой театр оперы и балета) и широкими тонированными стёклами на прохожих свысока поглядывали офисные постройки нового периода.

К сожалению, путь мой по Инвалидке был краток. Пройдя два квартала, я свернул направо, на Ильинскую, и через ажурную калитку вошёл в просторный двор, который правильно, как я где-то читал, называют курдонером. Передо мной предстало большое трёхэтажное здание. Справа и слева от него располагалось по одному трёхэтажному флигелю. У входа в основное здание висела табличка с надписью «АрГУ. Медицинский факультет. Корпус № 2».

Дверь в корпус № 2 была открыта, и я вошёл внутрь.

– Что, молодой человек, на экзамен? – с вахты возле входа окликнул меня старичок в стёганой безрукавке.

– Да, – ответил я. – Не рано?

– Почему же? Раньше сядешь – раньше выйдешь, – заметил вахтёр. – Проходи, поднимайся, осваивайся.

На второй этаж меня повела широкая чугунная лестница, выкрашенная чёрной краской. Лестница доставила меня прямиком к высоким двустворчатым дверям в аудиторию номер 28. На них висел лист с текстом из матричного принтера. Текст гласил: «ТИХО! ИДУТ ЭКЗАМЕНЫ!». Двери в аудиторию были закрыты.

Похоже, я был первым. Вытащив из кармана мятую тетрадку с задачами по генетике, я сел на ближайший к дверям подоконник и принялся просматривать свои записи.

Минут через десять внизу раздался некоторый шум, а минуту спустя по лестнице взбежал мужчина в распахнутом белом халате. На вид ему было лет тридцать пять, у него были глубоко посаженные голубые глаза и курчавая бородка. Зыркнув на меня быстрым взглядом, мужчина вытащил из кармана ключи, открыл дверь в 28-ю и вошёл внутрь. Находился он там минуты две, не больше. Выйдя обратно, он медленно запер дверь и встал, словно бы в раздумье. Я обратил внимание, что ноги у него были кривоваты, как у кавалериста или у профессионального спортсмена. Мужчина почесал бородку, потом взглядом окинул коридор, пока, наконец, не заметил меня. Секунду или две незнакомец, видимо, колебался, а потом двинулся в мою сторону.

– Абитуриент? – приблизившись, спросил он меня хрипловатым голосом.

– Да, – сказал я.

– Как фамилия?

Я назвал.

Брови его приподнялись.

– Не Вадима Эдуардовича сын? – спросил он ещё.

Я кивнул.

– Понятно, – протянул он. – Как зовут?

– Эдуард, – сказал я и добавил: – Эдик.

– Слушай, Эдик, – проговорил незнакомец. – Срочно нужна твоя помощь. Пойдём-ка со мной.

И мужчина двинулся в сторону 28-й. Он вновь ключом отворил дверь, впустил меня внутрь и вошёл следом.

Мы оказались в просторном зале с несколькими большими окнами. Весь зал был заставлен студенческими партами в три-четыре ряда. На стенах висело несколько портретов великих врачевателей прошлого: Сеченова, Пирогова, Мечникова и других. Справа, у стены, размещалось одноступенчатое возвышение, на котором находились стол, два стула и лекторская трибунка. Когда я перевёл взгляд налево, то заметил, что в дальнем от входа ряду, на самой «камчатке», за ближайшей к окну партой кто-то сидит.

– Тут вот какое дело, – тихо заговорил мужчина, становясь рядом со мной. – Надо помочь вынести труп вот этого человека.

И он кивнул на одинокую фигуру в последнем ряду.

 

*  *  *

Я где-то читал, что экономическая и культурная отсталость южных стран и народов от народов и стран северных связана с влиянием жары. Дескать, на юге жарко, делать людям ничего не хочется, вот они и сидят по домам и не развиваются.

Не знаю, так это или нет. Но то, что накануне было очень жарко, очевидно, оказало какое-то тормозящее влияние на мои мыслительные способности. Только этим я позднее объяснял сам себе, почему тотчас же не спросил бородатого незнакомца о том, что здесь произошло, что всё это значит, кто он сам такой, как теперь быть, к чему это может меня привести, и так далее, и тому подобное, и всё в таком роде. Вместо всего этого я только молча кивнул, и Приключение началось.

Получив моё согласие, бородатый попросил меня обождать и быстро вышел обратно, в коридор. Отсутствовал он недолго, минут пять или семь. Вернулся запыхавшимся, а в волосатых мускулистых руках с засученными до локтей манжетами халата он принёс что-то, показавшееся мне свёрнутым в рулон экраном для проектора. Я ещё успел подумать о том, что, надо же, бывают, оказывается, экраны не белого, а болотного или светло-коричневого цвета, как вдруг незнакомец ловким движением развернул рулон, который оказался брезентовыми носилками с двумя парами чёрных резиновых ручек.

– Времени у нас не много, – сообщил мне мужчина. – Надо поспешить.

И опять я его ни о чём не спросил и безропотно двинулся вслед за ним, в тот самый угол, где нас ожидал покойник. Замечу – это был первый в моей жизни покойник (не считая дедушки), к которому мне сейчас предстояло прикоснуться.

Дальнейшее протекало для меня словно во сне. Незнакомец командовал, я исполнял.

– Бери его за руки! Так. Хорошо! Кладём на раз-два. Взяли! И… раз-два! Отлично! Теперь несём. Я берусь спереди, ты – сзади. Нет, не так, а ногами вперёд. Готов? Прекрасно! Подняли. Разворачиваемся. Понесли!

За дверями аудитории мы остановились и опустили носилки. Бородатому надо было запереть дверь. Потом мы вновь подняли носилки и продолжили движение. Выбора, куда смотреть, у меня не было, и я вынужденно упёрся взглядом в сложенные на груди руки покойника. Кстати, это был мужчина, старый, невысокого роста и не бог весть какого веса, одет он был в клетчатую рубашку с короткими рукавами и какие-то тёмные брюки. В лицо его я старался не смотреть. Не то чтобы я этого боялся, просто мне казалось это неуместным.

Спустившись по чугунной парадной лестнице, мы резко повернули вправо и ушли в боковой коридор первого этажа. Помню, как замелькало у меня в глазах
оттого, что пол здесь был выложен квадратиками плиткой, почти как шахматная доска: жёлтый-коричневый-жёлтый-коричневый-жёлтый-коричневый.

Шагов через тридцать мы ещё раз свернули направо и вскоре остановились перед, как я понял, запасным выходом из здания. У бородатого был ключ и от этой двери, и мгновение спустя мы вышли на воздух и оказались во внутреннем дворе корпуса № 2. Здесь было совершенно пусто, только в самом центре двора стояли два мусорных контейнера.

Пойдя налево, мы обогнули здание и через минуту мимо глухого забора из профнастила вышли к тому флигелю, что стоял слева от входа в корпус. Над входом во флигель имелась незнакомая мне латинская надпись.

– «Здесь мёртвые учат живых», – упредив мой возможный вопрос, сказал бородатый. – Это кафедра анатомии человека.

Дверь на кафедру была открыта, мы вошли во флигель и, немного пройдя по коридору, свернули в ближайшую по ходу движения комнату по левой стороне. В комнате было лишь два стола с мраморными столешницами. На один из них мы и переложили принесённый с собою труп.

При перекладывании на внутренней поверхности левого предплечья мертвеца я увидел синюю татуировку.

Татуировка состояла из четырёх букв греческого алфавита: κөμε.

 

*  *  *

Когда стало ясно, что моя миссия закончена, бородатый сразу вспомнил про предстоявший мне экзамен.

– Мы же с тобой совсем забыли, – сказал он как ни в чём не бывало, – у тебя же сейчас начинается биология!

Мне стало как-то неловко за то, что мы действительно упустили из виду это важное обстоятельство, и я пробормотал, что, наверное, пойду.

– Да, Эдик! Давай! – одобрил моё намерение бородатый и, легонько похлопав меня по плечу, вывел из «анатомки» на воздух.

Не оборачиваясь я потопал ко входу в корпус № 2, где уже потихоньку собирался народ.

На экзамен я вошёл третьим по счёту.

Про само вступительное испытание сказать мне практически нечего. С билетом мне повезло так, как только может повезти самому безнадёжному, но удачливому двоечнику. Мне достались вопросы про большой и малый круги кровообращения, про строение клетки и про законы Грегора Менделя. То есть про то, что я знал настолько хорошо, насколько вообще это было возможно.

Экзамен принимали две дамы среднего возраста. Готовиться я сел за парту в первом ряду и поневоле слышал их разговоры.

– А Бороду вы сегодня видели? – в какой-то момент спросила одна свою коллегу.

– Конечно. Он утром тут активно мелькал, – отвечала коллега. – Непонятно только, куда он сейчас запропастился.

Я машинально подался было вперёд, чтобы поведать, куда запропастился Борода, и самому потом задать пару вопросов, но тут же осёкся.

Движение моё, однако, заметили.

– Вы готовы? – спросила меня дама, уже видевшая сегодня Бороду.

Я кашлянул и сказал, что да, готов.

На все вопросы по билету я ответил хорошо. Дама попыталась было меня помурыжить на задачке по генетике, но генетика была моим коньком, и экзаменаторша быстро сдалась. Однако в заключение она всё же решила пустить в меня «парфянскую стрелу».

– Скажите, а к какому отряду рыб относятся миксены и миноги? – спросила она, сняв очки и подышав на линзы.

– Строго говоря, – пояснил я, – миксены и миноги не являются рыбами. Большинство зоологов сводят их в особый класс круглоротых. Хотя некоторые авторы с этим не согласны.

– Ну что же, блестяще, – сухо подвела итог экзаменаторша. – Может быть, и у вас есть какие-то вопросы, Эдуард?

Предложение привело меня в замешательство. Какой же вопрос задать? Конечно, меня волновало кое-что, произошедшее здесь около часа назад, но я уже решил, что спрашивать об этом у присутствующих не стану. Хотя… У меня внезапно возникла странная мысль.

– А вот если трупные пятна, – чуть осипшим от нахлынувшего волнения голосом заговорил я, – при надавливании на них не бледнеют – о чём это может говорить?

– Какой неожиданный вопрос, – хмыкнула эказаменаторша, переглянувшись со своей коллегой. – Это уже по вашей части, Ирина Михайловна.

Ирина Михайловна, видимо, уже некоторое время прислушивалась к нашей беседе, потому что сразу же в неё включилась.

– Ну как вам сказать? – пожала она плечами. – Это может, например, указывать на то, что смерть наступила больше полутора-двух суток назад. А вам это зачем?

– Да так, – покраснел я. – Теоретический интерес…

– Ну ладно, – первая экзаменаторша, очевидно, решила поставить точку в затянувшемся разговоре. – Экзамен закончен. Поздравляю, «отлично». Папе – привет.

 

*  *  *

Выйдя на улицу, я понял, что мне нужна передышка. Событий за это утро произошло достаточно для того, чтобы взять тайм-аут и немного прийти в себя.

Я спустился на Инвалидку и медленно побрёл в сторону Торговой площади. У выхода на Торговую меня окликнул мороженщик дядя Миша. Дядю Мишу я помнил с раннего детства, хотя мороженым с уличного лотка, наверное, он торговал не всегда. Ходили слухи, что в прошлом он был то ли директором продуктового магазина, то ли даже милиционером.

– Эй, пацан! – крикнул он мне. – Как жив-здоров?

– А, дядя Миша! Спасибо, хорошо, – обрадовался я. – Вот экзамен скинул. Как сами?

Он фыркнул и покосился на «Макдоналдс», что недавно въехал в здание бывшего «Детского мира».

– Да тут целый заговор против моей торговли! – сообщил он. – Чую, скоро надо будет сворачиваться. А ты что такой задумчивый?

Я вздохнул.

– Мне бы самому понять – что это я такой задумчивый.

– Сделай что-нибудь конкретное, – посоветовал дядя Миша. – А остальное в голове само уляжется, поверь. На вот тебе – конкретное мороженое. Съешь его – и всё наладится.

И он протянул мне сливочное на палочке. Такое, как я люблю, – с изюмом.

Я сунул руку в карман, но дядя Миша меня остановил.

– Угощаю, – сказал он и махнул рукой.

К нему подошли новые покупатели.

 

*  *  *

Открыв дверцы буфета, бабушка перебирала старые коробки из-под конфет, в которых хранила сухую домашнюю лапшу. В одной из коробок лапша уже стёрлась в порошок, и бабушка со вздохом высыпала его в кухонную раковину.

Я уже рассказал ей про экзамен (но только про него), получил поцелуй и теперь сидел за нашим большим круглым обеденным столом и ел яблоко.

Прожив жизнь с таким человеком, как дедушка, моя бабушка научилась считывать ситуации без слов. Думаю, ей было ясно, что со мной что-то не так. Однако, понимая, видимо, что проблема моя не является вопросом жизни и смерти, бабушка не стала атаковать меня расспросами, а отстранилась, позволяя мне самому разобраться с тем, что меня гложет. И я был ей за это благодарен.

Проблема не является вопросом жизни и смерти… Это ведь как сказать.

«С тем, что произошло сегодня утром, – рассуждал я, – мне надо что-то делать. Но для того, чтобы понять, что именно, надо разобраться с тем, чему я стал свидетелем и участником. Итак, возьмём факты. Первое. В аудитории, где проходит вступительный экзамен по биологии, утром за партой сидит труп. Возможно, в этом и нет ничего особенного. Может быть, на медицинском трупы частенько сидят за партами, и никто этому особо не удивляется. Откуда я знаю? Ладно, это эмоции. Второе. Появляется Борода. Кстати, кто он? Преподаватель? Судя по тому, как он лихо отворяет все двери и вообще ведёт себя по-хозяйски, наверное, не только преподаватель, но и администратор. Папу знает, опять-таки. Откуда? Хотя это как раз не удивительно. Папу полгорода знает. Он же известный хирург. Как и дедушка. Но мы отвлеклись. Появляется Борода. Борода не согласен с тем, что в аудитории сидит труп, и принимает срочные меры для того, чтобы труп быстренько убрать. Все средства для этого хороши, считает Борода. В том числе и помощь случайно оказавшегося рядом абитуриента. И в дело вступает этот самый абитуриент. Теперь третье. Самое интересное. Компот. Или десерт. Как хотите. Это то, что трупные пятна при надавливании не побледнели».

Тут надо пояснить, что за два месяца подготовки к поступлению, да и за все предыдущие месяцы я перечёл множество книг по медицине. В основном, конечно, это были книги из папиной библиотеки. Я читал их запоем, с ощущением того, что дорвался. Само собой, большую часть информации я не понимал, потому что для понимания требовалась база, а какая база может быть у старшеклассника, всего лишь год назад окончательно определившегося с выбором профессии? Ответ понятен. Среди прочего я читал и учебник по судебной медицине. Честно говоря, ничего не понял, но, видимо, что-то в голове отложилось. И каким-то образом это самое «что-то» всплыло в памяти, когда экзаменаторша предложила мне спросить что-нибудь самому.

«Вот что было странно, – думал я. – И второго, и третьего числа стояла страшная жара. Доходило до +39 по Цельсию. Если принять слова Ирины Михайловны за правду, что тот человек умер за 36–48 часов до того, как мы его стали выносить из 28-й (а этот вывод можно было сделать и по тому, как сильно окоченело в сидячей позе его тело), то непонятно, почему не было никакого запаха. Подумайте сами – двое суток на такой жаре, в комнате с закрытыми окнами – и нет признаков разложения. Разве так бывает? Но так было, и это факт номер три».

– Эдикаша! Господи, ты меня слышишь или нет? – Это была бабушка, и она трясла меня за плечо. – Тебя к телефону!

Я отложил недоеденное яблоко и потопал в прихожую, к аппарату.

Голос был женский.

– Алло, Эдуард? Это Ирина Михайловна, – услышал я. – Помните меня, да? Куда же вы от нас убежали?

 

*  *  *

В одной научно-популярной книжке я читал, что время – функция не линейная, а воронкообразная. Это означает, что в какой-то момент жизни отдельного человека течение времени может ускоряться, и тогда все важные события начинают происходить со всё возрастающей быстротой. Я думаю, что это правда. Со мной начиная с того самого вечера третьего августа, когда я прочёл абзац про загипнотизированную курицу, так оно и происходило. Как будто бы до этого я плыл на лодочке по спокойной реке, глядел по сторонам, удил рыбу, где хотел – причаливал, где хотел – купался. Но вдруг меня с моим судёнышком засосало в какую-то внезапно возникшую прямо подо мной воронку. Так, как это бывает, когда из ванны воду выпускают в сливное отверстие. События стали следовать одно за другим настолько быстро, что, кажется, ничего, кроме них, в моей жизни тогда больше не происходило. Хотя, конечно, это было не так. Обычный порядок вещей – смена дня и ночи, завтраки, обеды и ужины, сны и бодрствования – сохранился, просто я перестал его отмечать. Он стал не так важен.

На следующее утро погода была пасмурная. Накрапывал дождик, а на Инвалидке ещё и дул ветер. Пока я добрёл до факультетского кампуса, ветровка моя успела намокнуть и сам я продрог.

Цель моя на этот раз находилась за тем самым забором из профнастила возле кафедры анатомии. Правда, подобрался я к нему не изнутри факультетского городка, а со стороны Ильинской улицы, и прошёл за ограждение через большие транспортные ворота.

За забором в земле зиял большой котлован, из которого там и тут торчали бетонные надолбы, которые кое-где уже подпирали куски возводящегося первого этажа. Рядом со стройплощадкой стояли дощатые вагончики, и на всей этой огороженной территории копошились люди в оранжевых и белых строительных касках.

Я подошёл к одному из них и спросил, где можно найти мастера по фамилии Встрепенчук.

– А ты кто такой? – спросил меня человек. – Ещё студент, что ли? Что мне с вами делать, скажи на милость?

Мне стало ясно, что человек, не знающий, что делать со студентами, и есть мастер Встрепенчук.

– Короче, ладно, – сказал он. – Вон в том вагончике переодевайся. Там уже есть один оболтус. Он тебе всё объяснит. А мне некогда, у меня тут работа кипит.

Войдя в вагончик, я обнаружил там молодого человека чуть старше себя, с крючковатым носом и в роговых очках с одной треснувшей линзой. Что-то напевая, он снимал с себя штаны.

– Оба-на! – воскликнул он, увидев меня. – Ещё один! Только что-то я тебя не помню. Ты с какого курса?

Я покраснел.

– Абитуриент. Вот, только поступил.

– Медалист? – уточнил парень. – Одну биологию сдавал?

– Ну да, – сказал я. – Вчера после экзамена позвонили и сказали, что я принят. И что надо потрудиться на благо общества и университета. И велели сегодня с утра прийти на стройку нового корпуса. То есть сюда.

Мне пришлось замолчать, потому что парень в очках с треснувшей линзой буквально подавился от смеха.

– Я… я… я не могу, – выговорил он с трудом. Одну штанину он снять не успел и смеялся так, как был, присев на скамейку и дрыгая правой, бесштанной ногой. – Да ты не обижайся, Медалист, – можно я так тебя буду называть? – успокоившись, сказал парень. – Просто наш университет так грамотно припахивает людей, что я иногда просто диву даюсь. Кстати, можешь звать меня Танкистом. Видишь, меня тоже припахали.

– А ты на каком курсе учишься? – после этого странного представления спросил я.

– На втором, – ответил он и добавил: – Учился.

– Значит, пойдёшь на третий?

– Пойду, – коротко ответил Танкист. – Обязательно пойду!

– А учиться трудно?

– Да не, нормально!

– А какой предмет самый сложный?

– Биохимия! – уверенно ответил Танкист. – Самая мрачная дисциплина на всём белом свете. Понимаешь, Медалист, я её завалил. Два раза подряд завалил.
А третьего шанса мне не дали. Припомнили, что я часто пропускал лекции и семинары в течение года.

– И что потом?

– Что, что… – нахмурился Танкист. – Исключили.

– Как? – удивился я.

– Мордой об косяк. Очень просто. Сначала представление декана. Потом приказ ректора. И всё! Ты уже за бортом. Кормишь рыбок и лабораторных мышей. Но я обязательно восстановлюсь!

– Восстановишься? А как? – спросил я.

– А с какой стати я здесь ишачу? – отозвался Танкист. – Из любви к архитектуре, что ли? Мы с замдекана на том и сговорились, что десять месяцев после исключения я пашу лаборантом в виварии. А потом ещё месяц – на общественных работах, ну, на этой стройке, короче. И он мне после подмахивает ходатайство о восстановлении. Вот так!

– Эй, обормоты! – в вагончик заглянул Встрепенчук. – Хватит болтать! Давайте уже на бетон. Там мужики без бетона задыхаются!

И мастер хлопнул дверью раздевалки.

– Они что там, – буркнул Танкист, – токсикоманы, бетоном дышат, что ли?

Я посчитал, что разговор наш пока закончен. Мы оба уже переоделись в рабочую одежду.

И тут он взял и спросил:

– Слушай, а что ты думаешь по поводу трупа?

 

*  *  *

Помните, у Джерома в романе «Трое в лодке, не считая собаки» про Гарриса было сказано, что в Лондоне нет места, где бы он не выпил пива? Нескромно, наверное, но в Арске почти нет места, где бы я не читал какую-нибудь книгу. Имею в виду – места, пригодного для чтения. Я читал во всех парках и во всех кафе, на всех скамейках и на всех парапетах, в трамваях и в электричках всех маршрутов и всех направлений. И даже на канатной дороге, что в Ёшкином лесу, у Цветной реки.

У меня не было цели пометить собственным чтением все возможные точки города, просто так получилось. Потому что, куда я ни иду, я обычно всюду беру с собой что-нибудь почитать.

Но из всех этих мест ни одно не сравнится с двором нашего дома. Дом наш вообще особенный, в Арске все его знают. Жёлтой четырёхэтажной буквой «Г» стоит он на углу Гостиной и Телеграфной. На Гостиную с его первого этажа смотрит старый комиссионный магазин, а на Телеграфную – такая же старая аптека.

Наш дом имеет собственное название, и название это – ДРИМ, что расшифровывается как «Дом работников искусства и медицины». Построили его, по-моему, ещё пленные немцы, сразу после войны. Мой дед с женой и двумя детьми (моими папой и тётей) въехал сюда в начале пятидесятых, вместе с семьями других арских врачей, артистов, художников и писателей. Ну да ладно, эта история долгая, и она о другом.

Короче говоря, я особенно люблю читать, сидя во дворе нашего дома. И двор наш как будто создан для этого. Главных читальных точек три. Первая – это качели в дальнем левом углу, у забора, оставшегося от снесённых когда-то частных домов. Вот как бывает: дома сносят, а заборы их остаются. Остаются даже одичавшие вишни и яблони, в тени которых как раз, тихонечко покачиваясь на качелях, и можно с большим кайфом читать. Вторая – это закуток с правой стороны двора, у дальнего от Гостиной улицы торца дома. Там есть наружная лестница, спускающаяся ко входу в цокольный этаж, который, сколько себя помню, всегда был наглухо закрыт. И площадка перед входом, ниже уровня земли, невидимая для прохожих и не знающих двор людей, представляет собой чрезвычайно уединённый уголок, где опять-таки можно, сидя на последней или предпоследней (в зависимости от того, сколько тебе лет) ступеньке, что-нибудь почитать. Третья точка – это беседка в самом центре двора. Прямо перед ней расположена шахта бомбоубежища, которое по проекту было частью общих коммуникаций ДРИМа. Шахта была бы очень похожа на капитанский мостик, если б не облупившаяся штукатурка, выдающая материал, из которого она построена. За беседкой, в глубине, стоит тёмно-зелёного цвета наполовину каменное, наполовину деревянное старое здание. Ныне оно принадлежит местному обществу охотников и рыболовов, а до революции здесь был один из многочисленных лабазов известного арского промышленника и коммерсанта Видова. По сторонам от беседки растут кусты барбариса, а над беседкой дугой нависает одна из ветвей разросшегося во дворе гигантского американского клёна.

Именно в этой беседке я и сидел во второй половине дня, ближе к вечеру, вернувшись со стройки, с изрядным томом греко-русского словаря, взятым ненадолго под честное слово у Эммы Николаевны. Погода переменилась к лучшему, и ничто не могло мне помешать.

Конечно, я мог бы работать с ним и в самой библиотеке, но удовольствие от этого было бы совсем другое. Всё же задача, что я поставил перед собой, была в каком-то смысле творческой, предполагавшей вдохновение и чутье. А обрести их было легче в более свободной обстановке. Хотя в конечном счёте это мне всё равно не помогло. Как вы можете догадаться, меня интересовало слово «κөμε». Я буквально прошерстил всю словарную статью на букву «κ». Но ничего похожего на искомое слово не нашёл. Более того, данное сочетание букв было каким-то неуклюжим, что ли. Его русская транскрипция по моим расчётам звучала как «ктме». Что это значит, хотя бы примерно, понять было совершенно невозможно, – ничего близкого по написанию в словаре я не обнаружил.

Зато я узнал, например, что русское слово «кровать» восходит к κράββατος’у,
а фея» по-гречески – это богиня. Сведения, разумеется, любопытные, но для моего дела абсолютно бесполезные. И после полуторачасового мозгового штурма, раздосадованный и недоумевающий, я отнёс словарь обратно в Публичку.

 

*  *  *

– Что, болят мышцы-то? – уже утром спросила бабушка, наливая мне кофе из турки.

– Угу, – сказал я. – Даже не ожидал, что так будет.

– Ну ничего, – утешила она меня. – Сегодня так же поработаешь, и отпустит.

– Я знаю, бабушка. Это молочная кислота в мускулах образовалась. Она разрушается при повторной нагрузке.

– Вот и хорошо! – бабушка подвинула ко мне молочник.

«Пейте кофе с молочной кислотой!» – подумал я и улыбнулся.

Вчера мы с Танкистом полдня таскали носилками раствор для каменщиков. Что нас ждёт сегодня, я пока не знал, но мысли о повторном таскании бетона меня немного пугали.

Опасения мои оказались напрасными. Встрепенчук бросил нас на другой участок работы.

– Найдите мне кабель, ребята, – сказал он, подведя нас к ближайшему к анатомке краю котлована. – Где-то тут он должен быть. До обеда уложитесь – сразу отпущу. Лады?

– Ну что, Медалист, бери лопату, и айда, – обратился ко мне мой товарищ в очках с одной разбитой линзой.

Мы взяли инструмент, потихоньку спустились в котлован и стали ковырять глину. Встрепенчук сказал нам «Ладушки!» и ушёл.

– Ну, что ты надумал? – спросил меня Танкист, едва удалился наш начальник.

– Насчёт чего? – не понял я.

– Ну как, – пояснил мой напарник, – насчёт вчерашнего?

– Слушай, – сказал я. – Я так устал вчера – ты мне, пожалуйста, напомни.

– Тебе же нужен труп? – заговорил Танкист, понизив голос. – Труп нужен любому. Ну и вот. Идём в парк на Диагональной – там же раньше было кладбище – и выкапываем парочку. Я уже и место присмотрел – в углу, возле трамвайной линии, есть несколько старых надгробий. Там трава высокая кругом, поэтому никто и не знает. Идти лучше под утро…

– А зачем это? – не понял я.

– Утром – самый смак. Точно никого не будет.

– Нет, я не про то. Зачем вообще туда идти? Зачем это нужно?

Танкист посмотрел на меня с удивлением.

– Тебе что – не нужен собственный череп? Представь – ты домой приходишь, а он у тебя на столе стоит. Класс же! А мослы? На них запросто подняться можно! В общаге бедренную кость реально штуки по две-три зарядить. Да какой там! По четыре! Прикинь? Ну, что ты решаешь?

– Слушай, давай поработаем! – ответил я.

Танкист с минуту молча наблюдал за мной и потом стал ковыряться рядом. Видно было, что он надулся.

– Ну, как хочешь! Моё дело – предложить, – буркнул он.

С полчаса мы копались в сухой коричневой глине, а потом лопата моя скользнула по чему-то чёрному. Похоже, это был тот самый кабель.

Вызванный Танкистом Встрепенчук выглядел очень довольным.

– Молодцы, студенты! – похвалил он нас. – Сейчас немного подкопайте его справа и слева, и я вас отпускаю. Полчаса хватит?

Мы заверили, что хватит, и Встрепенчук снова нас оставил. А мы стали аккуратно подкапывать кабель, так, словно он был скелетом какого-то доисторического животного.

В какой-то момент лопата моя чиркнула по камню, и я понял, что добрался до стены флигеля. Решив, что будет разумно очистить хоть часть ее, я стал копать у самой кладки.

Не знаю, что мной руководило, но с находками в тот день мне положительно везло.

– Смотри, что здесь, – сказал я Танкисту минут через десять.

Он подошёл, и перед нами в кирпичной стене, принадлежавшей, судя по всему, подвалу здания, где находилась кафедра анатомии, предстало полукруглое окошко размером примерно метр на метр. Прикрыто оно было только лишь сгнившими ставнями.

 

*  *  *

Ещё перед входной дверью я услышал, что бабушка говорит по телефону.

– А нет, постой! – сказала она в трубку, когда я вошёл в квартиру. – Не отключайся! Вот он идёт! Папа, – пояснила бабушка, передавая трубку мне.

– Привет, сынок! – услышал я отцовский голос. – Поздравляю, дорогой! Бабушка мне уже всё рассказала. Мы с мамой тобой так гордимся! Молодец! Кто у тебя принимал? Борода?

– Спасибо, пап! Ты что, его знаешь? – спросил я.

– А как же! – отозвался папа. – Редкостный негодяй. Начнёшь учиться – держись от него подальше! Сильно он тебя мучил?

– Нет, пап, я сдавал Ирине Михайловне. И ещё одной, как зовут, не знаю. Они тебе привет передали!

– А, Ирка? Она хорошая! Деловая, правда, без меры. Ну ладно, рад был тебя слышать. Карточка кончается. Мама тебя целует, мы уже скоро прилетим! Пока!

Я повесил трубку и посмотрел на своё отражение в трюмо.

«Редкостный негодяй, – повторил я про себя слова папы. – И держись, значит, от него подальше. Значит, не вступай с ним в разговоры, не заходи с ним в аудитории, не выполняй его просьб, не таскай с ним носилок, не перекладывай с ним мертвецов, и так далее, и тому подобное, и всё в том же духе…»

– «Домашние» надевай, мой руки и кушать иди! – с кухни позвала бабушка.

– Иду! – отозвался я, выходя из транса.

Сегодня вечером у меня намечалось ещё одно сомнительное дело, и мне следовало перед ним подкрепиться.

 

*  *  *

Признаюсь, что уговорить меня на это, в отличие от ночного похода на старое кладбище, Танкисту удалось довольно просто. Хотя настоящую причину своего согласия я ему объяснять не стал. Танкисту она была ни к чему. Окончательную причину я бы внятно не объяснил и самому себе. Это было побуждение, похожее на то, что, наверное, толкает преступника вновь прийти на место совершённого им преступления.

Поэтому, когда Танкист предложил мне предстоящей ночью забраться через раскопанное мной окно на кафедру анатомии, я согласился на это легко и просто. Надо было придумать только логичное объяснение для бабушки. Объяснение того, куда это я намылился на ночь глядя.

Немного помучившись, я рассказал ей, что из-за напряжённого графика стройки работы в факультетском городке теперь ведутся и днём, и ночью. И что из-за этого нас с напарником попросили сегодня выйти в ночь. Версия была, что называется, корявой, но ничего другого придумать я всё равно не смог.

Бабушка поворчала, но не стала запрещать мне ночную работу. В конце концов, в университет меня уже приняли, а в том, что поступление мне приходится отрабатывать, она вообще не находила ничего странного. Наверное, в сравнении с тем, что она уже повидала за свою долгую жизнь, это смотрелось вполне безобидно.

В одиннадцать вечера я, сразу же переодевшись в рабочую форму, взял с собой пару фонариков (один в форме серебристой трубки с батарейками, второй – в чёрном пластмассовом корпусе, работавший по принципу эспандера, от мышечной тяги ладони) и двинулся в сторону кампуса.

Было уже довольно темно. Танкист ждал меня на Ильинской, под окнами «анатомки». За спиной у него висел матерчатый рюкзачок.

– Фонарик принёс? – спросил он.

– Ага, – кивнул я и после недолгого колебания отдал ему тот, что был лучше, – с батарейками, а тарахтящий фонарь-эспандер оставил себе.

На огороженную профнастилом территорию стройки мы забрались через одну из щелей между землёй и нижним краем забора. Эту щель мы присмотрели днём, когда задумали вылазку. Собак на стройке не водилось, сторожа, судя по бликам из окна ближайшего к воротам вагончика, смотрели телевизор, и мы с Танкистом одним рывком переместились в котлован.

Лаз в подвал мы днём прикрыли найденным куском фанеры и присыпали глиной. Глину мы просто отмели ногами, фанеру отодвинули в сторону и включили фонари. Внутри подвала перед нами возникло пространство, заставленное какими-то большими деревянными ящиками. Они, один на другом, стояли вплотную к окну и занимали весь проём. Танкист, шедший первым, тут же полез по ящикам наверх, я последовал за ним.

Ящики занимали почти всё пространство этой подвальной комнаты. В конце концов мы забрались почти на уровень потолка, и я больно ударился головой о его ребристую поверхность.

Танкист, не останавливаясь, по-пластунски полз вперёд и вскоре начал спускаться. Я еле поспевал за ним. Нагнал я его уже в коридоре подвала. Он оглядывался по сторонам, пытаясь, видимо, понять, куда нам идти дальше.

– Слушай, а ночью кафедру никто не караулит? – шёпотом спросил я.

– Да нет, конечно, – был его ответ. – Нет тут никого. Кроме…

– Кроме? – подхватил я.

Танкист определился с направлением и двинулся по коридору направо.

– Там трупохранилище, – указал он в противоположный конец коридора. – Оттуда идти как-то не хочется.

– Ага. Так кроме кого? – ещё раз спросил я.

– Ты привидений не боишься? – поинтересовался в ответ Танкист.

– А что?

– Ну, говорят, что по ночам в некоторых факультетских корпусах появляются привидения. В одном – это призрак девчонки, которая не сдала сессию, а один препод обещал ей помочь. Ну, через кровать. Она согласилась, а он её обманул. А она взяла и утопилась. Вот дура, да?

– Ничего себе! А ещё?

– Ещё говорят, что в лабораторном корпусе по ночам в коридорах появляются кучи лягушек, которых там уморили. А в административном корпусе вроде бы блуждает пропавший ещё двадцать лет назад вахтёр. Его однажды не нашли утром, и с тех пор его никто не видел. Вроде он ключи от кабинета декана потерял (а декан тогда был лютый зверь) и от страха наложил на себя руки. Тело его якобы так и не обнаружили. По ночам только он появляется и бродит. Ключи ищет. А ещё в нашей городской психушке призрак есть. Его знаешь как зовут? Дур-домовой. Прикольно, да?

– А ты сам кого-нибудь видел?

– Если честно – то нет.

– А тут, в «анатомке», есть привидения?

– А ты как думал? Тут их должно быть полно.

Болтая таким образом, мы поднялись по лестнице на первый этаж и прошли по его коридору до входной двери. Справа и слева от нас осталось несколько учебных классов с открытыми дверями. Все они были пустые, если не считать столов и стульев.

Только сейчас я осознал, что в здании стоит какой-то резкий запах.

– Чем это воняет?

– Формалин, – пояснил Танкист. – Водный раствор формальдегида. В нём трупы консервируют.

Я почувствовал, что формалин буквально ест мне глаза. Странно, что в прошлый раз я его не почувствовал. Наверное, тогда моему мозгу было не до того…

– Так, – сказал мой напарник, остановившись перед дверью с надписью «Лаборантская». – Нам сюда.

Он толкнул дверь, она была не заперта, и мы вошли в просторную комнату с высоким потолком. Танкист щёлкнул выключателем, и комната озарилась тёмно-жёлтым светом единственной лампы накаливания, висевшей под потолком. Прямо у входа стоял письменный стол со стульчиком, за ними вдоль стен шли стеллажи, прикрытые клеёнчатыми занавесками. На занавесках висели деревянные бирки с какими-то надписями.

– Окон тут нет, – пояснил он. – С улицы нас не видно. И фонари можно отложить.

– Что будешь делать? – спросил я у него.

– Тут где-то есть списанные препараты, – ответил Танкист. – Ну, костяшки то есть. Хочу присмотреть себе что-нибудь.

– И что, прямо так возьмёшь и утащишь? – удивился я.

– Медалист, – вздохнул мой напарник, – говорят тебе – они же списанные!

Мне всё равно это было непонятно. Зачем же тогда не прийти днём и не попросить эти препараты в открытую, раз уж они списанные?

«Ладно, – подумал я. – Какое моё дело? Я-то сам зачем сюда пришёл? На что надеялся? Что хотел тут найти? Тело человека, которое мы принесли в день экзамена? А для чего мне было его находить?».

– А там что? – спросил я Танкиста, кивая в сторону лестницы, видневшейся через коридор напротив входа в лаборантскую.

– Второй этаж и третий.

– А что там есть?

– Сходи посмотри. А я пока здесь покопаюсь. Встретишь привидение – не кричи, – отозвался Танкист. – И главное – недолго.

Ничего особо интересного на втором и на третьем этаже я не обнаружил. Лишь несколько учебных классов, наподобие тех, что были на первом, вот, пожалуй, и всё.

Хотя нет. В одно из помещений на третьем этаже я попасть не смог. Табличка на его дверях гласила: «Музей»; чуть ниже в отдельную бирку под названием «Отв. за противопожарную безопасность» от руки была вписана чья-то фамилия. Дверь в музей была закрыта.

Погуляв по «анатомке» в общей сложности минут десять, я спустился вниз, в лаборантскую. Танкист по-прежнему копался на полке со списанными препаратами.

Я сел за стол дежурного лаборанта и включил стоявшую на нём настольную лампу. Передо мной, под стеклом, помещался график дежурств и календарик на текущий год. Кроме того, на столе стопкой лежало несколько учётных журналов типа амбарной книги. От нечего делать я стал их перебирать: журнал санитарной обработки, журнал учёта консервантов, журнал генеральных уборок, журнал движения препаратов…

Этот, последний, журнал я взял в руки и принялся листать. Каждая его страница была разлинована на несколько столбцов – по дате, описанию препарата и тому, что с ним дальше происходило.

Механически я долистал почти до конца. Последняя по времени запись приходилась на четвёртое августа. «Тело Имбирцева В. В., по завещанию. На консервацию», – гласила она.

«Стало быть, покойника, что мы тащили, звали Имбирцев В. В., – понял я и почувствовал, как забилось сердце. – Интересно, а что значит – по завещанию?»

– Смотри, – прервал Танкист мои рассуждения. – Какой классный черепок я тут откопал!

Череп и вправду был классный: белый, большой и абсолютно целый.

 

*  *  *

Домой я вернулся около трёх часов ночи.

– Ты? – сонным голосом спросила бабушка.

– Я, я. Спи!

– На кухне сосиски, кушай и ложись.

– Хорошо, хорошо! – пообещал я и, надев «домашние», прошаркал на кухню.

Но мне хотелось не столько есть, сколько немедленно полистать находящийся там телефонный справочник.

Имбирцев в справочнике оказался только один. И, очевидно, тот самый – В. В. Проживал он в центре, на Александровской улице. Мне захотелось тут же набрать указанный в справочнике телефонный номер. Но делать это ночью, понятно, я не стал.

Прожевав холодную сосиску, я запил её минералкой и отправился спать.

Назавтра была суббота, на стройку идти было не нужно, и я проспал до десятого часа. А на квартиру Имбирцева позвонил, едва протёр глаза спросонок.

О чём, собственно, я хотел говорить? Не знаю. Сообщить родным и близким, где искать его тело? Да, конечно. Вдруг они его потеряли? Не знают, что с ним. Можно себе представить, какой это ужас. А я хотя бы их успокою.

Но трубку не подняли. «Может быть, они на даче? Или вообще в отъезде? – подумал я. – Кто его знает?»

Повторно я набрал номер квартиры Имбирцева сразу после завтрака. Потом ещё раз. Но всё без толку.

Сидеть дальше в четырёх стенах стало невыносимо, и я вышел наружу, на уже наступившую в городе жару.

Дом, где жил Имбирцев, я знал. Это было высотное, в шесть этажей, построенное ещё до войны многоквартирное здание. Нужное мне жилище находилось в первом подъезде, на самом верху. Во дворе я подошёл к подъездной двери и набрал номер по домофону. Но мне никто не ответил.

Простояв у подъезда минут пять, я покинул двор и вышел обратно на улицу.

Солнце жарило нещадно, а у ветра, похоже, был выходной.

Верхний этаж здания располагался над широким карнизом, так что, если стоять у самого дома, его не было видно. Я отошёл метров на десять в сторону от стены дома. Запрокинув голову, я теперь мог лицезреть этот верхний этаж. И увидел, что два окна верхнего этажа прикрыты полотнищем с надписью «Продаётся» и указанием телефона агентства.

Квартира Имбирцева? Наудачу я переписал номер к себе в блокнот.

«Можно сказать, что ищу жильё, – подумал я. – Мало ли что? Вдруг повезёт…»

 

*  *  *

На обед бабушка сварила суп с говядиной, картошкой, морковью и капустой и заправила его лапшой. Мне нравится такой суп. Вкуснее бывают только бабушкины пельмени, но пельмени обычно мы лепим зимой, максимальным числом участников. К нам приходят папа с мамой, раньше приходила и моя старшая сестра, но сейчас она вышла замуж и переехала из Арска в Москву.

Съев две тарелки супа, я принялся уплетать мясо с овощами, макая их в холодный катык и посыпая это всё крупнозернистой солью. Не знаю почему, но нам с бабушкой больше нравится соль вот такая – грубая, серая, из больших кристалликов. Мне она кажется более натуральной, в отличие от соли мелкого помола, напоминающей по виду порошковый нафталин. Я даже думаю, что в крупной соли содержится гораздо больше хлорида натрия, хотя надо признать, что из солонки она сыплется намного хуже.

Часа два – час до и час после еды – я провёл в борьбе с самим собой и в мучениях. Звонить или не звонить? Чего я добиваюсь? Какова моя цель?

Возможно, лучшим выходом для меня было бы остановиться и забыть всё то, что произошло перед экзаменом. Умом я это прекрасно понимал, но…

Но оставалось ещё и любопытство. А любопытство, как утверждает английская поговорка, сгубило кошку.

 

*  *  *

Вы знаете, мне повезло. Квартира продавалась та самая.

Несмотря на субботний день, трубку в агентстве сняли почти сразу и показать мне жилье согласились в ближайшее время.

Мы договорились о встрече через час, во дворе интересующего меня дома.

День уже клонился к вечеру, но жара ещё и не думала угомоняться.

Агентом оказалась женщина среднего возраста с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Судя по выражению ее глаз, я как возможный покупатель вызвал у неё большие сомнения.

– Это вы для себя квартиру ищете? – спросила она.

– Если мне понравится, – ответил я, – то приведу родителей.

Она хмыкнула, но спрашивать больше ни о чём не стала.

Мы вошли в подъезд и поднялись на последний этаж.

– Это типа надстройки, – пояснила риелторша. – В первоначальном плане дома этих квартир не было. Добавить этаж решили уже в ходе строительства.

Открыв дверь, обитую треснувшим от времени дерматином, она впустила меня в квартиру. На меня сразу пахнуло пылью и ещё каким-то знакомым, но не сразу угаданным мною запахом. Потом я понял, что это запах птичьего помёта. В квартире он был повсюду – на кухне, в единственной комнате и в коридоре.

Жильё Имбирцева произвело на меня какое-то странное, гнетущее впечатление. Всё было грязно, неухожено и неуютно. И главное – квартира была совершенно пуста. В ней не было ни одного предмета мебели.

– Странное жилище, – сказал я, завершив обход. – А кто тут хозяин?

– Теперь – агентство. А до этого жил один старичок, – ответила риелторша. – Ну как, вам нравится?

– Старичок? – переспросил я. – Куда же он подевался?

– Съехал. Квартиру нам продал и съехал.

– Давно?

Она пожала плечами.

– Месяца три, наверное.

– А он что тут, голубей разводил?

– По-моему, он был малость того… – женщина тихо присвистнула. – Соседи мне потом говорили, что временами крыша у него совсем съезжала. Он тут даже птичкам на баяне играл. – Она хохотнула и спросила уже серьёзным тоном: – Документы будете смотреть?

– А здесь что? – спросил я в ответ, заметив двустворчатую дверь в обшарпанной стене коридора.

– Кладовка. Но у прежнего хозяина тут было что-то вроде кабинета, – ответила она. – Откройте, посмотрите.

Я раскрыл дверцы, и передо мной предстало крохотное пространство площадью от силы в полтора квадратных метра. На уровне пояса размещалась широкая полка, которую Имбирцев, наверное, использовал в качестве письменного стола.

Со стены из мрака выглядывало изображение чьего-то лица.

– Кто это? – спросил я.

– Выключатель справа, – подсказала агент.

Я включил свет и упёрся взглядом в чёрно-белую репродукцию портрета какого-то старца в островерхой шапочке. Старец показался мне смутно знакомым.

– Ну что, понравилось? – спросила она меня.

– Надо подумать, – ответил я.

– Думайте! – риелторша пожала плечами. – Если что – телефон у вас есть.

С этими словами мы покинули квартиру Имбирцева и разошлись в разные стороны.

Мне действительно надо было подумать.

Я пересёк Бекетовскую, спустился до Инвалидки и поплёлся в сторону дома.

У фонтана возле кинотеатра «Мать» у меня внутри вдруг что-то торкнуло. Я вспомнил, кто был этот старец на забытом в кладовке портрете.

Это был патер Афанасиус Кирхер.

 

*  *  *

В субботу вечером я долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, раза три вставал попить воды и заглянуть в уборную. Но всё это мало помогало.

«Кирхер, Имбирцев, голуби, баян, “анатомка”, трупные пятна – это всё как-то связано между собой, – думал я. – И Кирхер – главный ключ ко всему остальному. Интересно, а кем вообще был этот Имбирцев? Фамилия какая странная. Никогда прежде такой не встречал. Они оба, оба этих старика – Кирхер и Имбирцев, что-то знали, у них была какая-то общая тайна, с перерывом в триста пятьдесят лет. Но как понять, в чём эта тайна?»

На завтрак была манная каша. Бабушка сварила её в эмалированной плошке с длинной ручкой. Между собой мы называли эту плошку «однорукой».

– Слушай, – спросил я бабушку, поглощая манку, – а вот если тебе нужно было бы изучить жизнь одного человека, у которого не было ни родни, ни друзей, как бы ты поступила?

– Так не бывает, – ответила бабушка. – Ведь общался же он с кем-нибудь. Куда-нибудь ходил. На работу, в клуб, в кино, не знаю там, на танцы, в библиотеку… Куда это ты?

– Бабушка! Ты – супер! – воскликнул я. – Супер! Ну всё, я побежал!

– А чай? Совсем уже сбрендил, – буркнула бабушка. – Куда опять? Допоздна не ходи!

 

*  *  *

Эмма Николаевна сидела за своей конторкой и читала иллюстрированный журнал.

– О! Привет! – увидев меня, воскликнула она. – Как студенческая жизнь? Привыкаешь?

– Привыкаю! – усмехнулся я. – Спасибо. А студенческая жизнь оказалась даже более насыщенной, чем я думал. Я к вам по делу.

– Ну конечно, – отозвалась Эмма Николаевна. – Наш Эдик не может ни дня без книжки. Слушаю тебя.

– Скажите, пожалуйста, – я решил взять быка за рога, – а можно по фамилии человека узнать – записан он в библиотеку или нет? В смысле, был ли записан или нет?

Эмма Николаевна поправила очки.

– В общем, можно. А что?

Я приложил руки к груди.

– Очень нужно!

Она пожала плечами.

– Как фамилия человека?

Я назвал.

– Очень знакомая, – тут же отозвалась она. – По-моему, он тут часто бывает. Но сейчас посмотрю точно…

Она принялась перебирать картотеку на своём столе. Нужную карточку нашла минуты через две.

– Вот, – сказала она. – Имбирцев В. В. Кстати, я его помню. Старичок совсем. Он, между прочим, работает там, куда ты поступил.

– А куда я поступил? – ошарашенно переспросил я.

– В графе «место работы» указано: Арский государственный университет, медицинский факультет.

Пальцы мои стали мелко дрожать, и я сунул руки в карманы.

– Эмма Николаевна, – пытаясь сдержать волнение, заговорил я. – А можно по записям в картотеке узнать, какие книги он читал? Ну, то есть читает?

Она впервые за все пять лет нашего с ней знакомства посмотрела на меня прищурившись.

– Это действительно так тебе нужно?

– Понимаете, Эмма Николаевна, – кашлянув, сказал я. – Он, кажется, умер.

– Что значит – кажется? – не поняла она.

– Ну, то есть не кажется, конечно, – я смешался, – он правда умер. Понимаете, он оставил после себя, скажем так, один ребус, который я теперь пытаюсь разгадать.

– Ребус?

Я вздохнул.

– Я обязательно всё вам потом объясню. Честное слово…

Эмма Николаевна снова поправила очки и пожала плечами.

– Ну хорошо! – сказала она и стала листать библиотечный блокнотик Имбирцева.

– Похоже, – сообщила она через некоторое время, – что читал он в основном одну и ту же книгу.

– Какую? – выпалил я.

– Вот, – сказала она через минуту, вернувшись из-за стеллажей и протягивая мне увесистый том в потёртом переплёте.

Я еле-еле удержал его в руках.

– Можно? – кивнул я на ближайший к стойке столик.

– Конечно, – отозвалась Эмма Николаевна.

Сев за стол, я сделал глубокий вдох и склонился над книгой, которую так часто читал Имбирцев. Вот что было написано на её обложке: «Грамматика и Словарь Коптскага языка и его диалектов (фаюмскага, сахидскага, ахимимскага и бохаирскага), составленныя преподобным Афанасиусом Кирхером. Перевод с латыни произведен проф. И. И. Шушпанниковым. Печатня Н. Блохина, 1879 г.».

 

*  *  *

Не стану скрывать, что первым делом я посмотрел в книге, что же значит уже известное читателю слово из четырёх букв – «κөμε». Так вот, в переводе оно означало название родины коптов – Египет, а звучало оно как «кем».

Коптский язык – несмотря на то, что использует греческие буквы, – родственником греческому языку не является. Коптский – это наследник языка древних египтян, только перешедший с иероглифов на греческие буквы. Профессор Шушпанников написал предисловие, в котором обо всём этом рассказал. И о том, что Кирхер был первым европейцем, который изучил коптский язык и догадался, что тот является мостиком к пониманию иероглифов. И если бы не Кирхер, Шампольон через 150 лет после него вряд ли смог бы расшифровать иероглифические имена Клеопатры и Птолемея.

Всё это было безумно интересно. В коптском языке я обнаружил странные совпадения и параллели с тем, что уже знал. Например, «гора» по-коптски звучит, как в тюркских языках, – «тау», а «ро» означает «рот». И ослика копты называют – кто бы мог подумать – «иа».

Забыв про обед, я проторчал в библиотеке почти до вечера.

 

*  *  *

Надо признаться, что в итоге краткий курс коптского языка запутал меня ещё больше. Ну и что из того, что Имбирцев читал книжку Кирхера? Мало ли кто её читал? (Правды ради скажу, что, судя по записям на формуляре книги, – никто.)

Часа в четыре дня я вышел из Публички на улицу и поплёлся в сторону Торговой площади. И ноги как-то сами подвели меня к тележке дяди Миши.

– Как ваши дела? – спросил я, поздоровавшись и купив пломбир.

– Всё, – отвечал дядя Миша, – сворачиваю торговлю. Сегодня последний день. Распродаю остаток, и ариведерчи!

Я ахнул и с сожалением цыкнул языком.

– Ничего, ничего! – сказал он в ответ на мои междометия. – Жизнь продолжается. Как сам? Что-то ты по-прежнему какой-то озабоченный. Случилось что?

Я вдруг понял, что хочу ему обо всём рассказать. И стал говорить…

– Ты ешь мороженое-то, – напоминал мне дядя Миша по ходу моего повествования. – А то растает.

И вот так, перемежая свой рассказ кусками пломбира, я за пять минут кратко изложил ему события нескольких предыдущих дней.

Когда я смолк, он вдруг достал из-под своего фартука пачку сигарет, вынул из неё одну палочку и закурил.

– Тебе не предлагаю, – сказал он. – Если не куришь – лучше не начинай.

– А я и не знал, что вы курите, – ответил я и вдруг решился на следующий вопрос: – А вы правда раньше в милиции работали?

Он шмыгнул носом и затянулся.

– Дело прошлое. Зачем его ворошить? А тебе я вот что скажу, товарищ следопыт. История твоя как история. Не хуже и не лучше других. Есть только один момент, на который я хотел бы обратить твоё внимание, – дядя Миша подвигал нижней челюстью из стороны в сторону и почесал подбородок. – Понимаешь, есть определённый законом порядок. Предположим, ты обнаружил труп где-то, ну не знаю где. Ну, пускай даже и в университете, хорошо. Трогать его сам не моги! Ты же не специалист, правильно? Надо разобраться: что произошло? Сам он умер? Или ему, скажем, помогли? Поэтому должен приехать участковый, произвести осмотр места происшествия. Если у него есть сомнения по поводу того, что смерть может носить насильственный характер, то он, стало быть, должен вызвать работника прокуратуры и судебных медиков. До их приезда труп никто трогать не должен. Никто, понял? В твоём случае порядок был нарушен, понимаешь? Хотя это всё теперь уже не важно. Всё уже случилось как случилось, и куда теперь кривая тебя вывезет – непонятно.

Я похолодел. И внутри – от съеденного мороженого, и снаружи – от сказанных мороженщиком слов.

– Что же мне делать?

– Не знаю! – отвечал дядя Миша, выбрасывая окурок. – Честно, не знаю. И советовать не стану. Отсоветовался уже. Думай сам и решай. Ты парень уже взрослый.

 

*  *  *

Легко сказать – думай сам и решай. Откровенно говоря, я был немного обижен на дядю Мишу. Вечер воскресенья я провёл в смешанных чувствах. Чувствах обиды, торжества и тревоги. Обиды – я уже объяснил почему, торжества – по поводу находки книги о коптском языке, и тревоги о том, что будет дальше.

Но мне действительно надо было принять решение. И я его принял. Найти бородатого и потребовать у него объяснений – вот что я решил.

В понедельник с утра я прибыл на стройку. Танкист уже был на месте, в вагончике. Но переодеться мы не успели. В раздевалку заглянул Встрепенчук и объявил, что мы ему больше не нужны.

– Что теперь будешь делать? – спросил я у Танкиста.

– Пойду к заместителю декана, – отвечал мой товарищ. – Мне надо ходатайство на восстановление подписать. Время идёт, скоро ректорат. Так что пойду его искать.

– Бороду? – уточнил я.

– Ага. А ты сам что делать собираешься?

Я для виду пожал плечами. Если бы я захлопал в ладоши и закричал «ура», Танкист меня вряд ли бы понял.

– Если ты не против, – заговорил я, – составлю тебе компанию. Мне он тоже нужен. Надо же ему доложить про стройку. И получить новые указания.

– Не против, – согласился Танкист. – Вот только найти его будет непросто.

– Почему?

Танкист хмыкнул.

– Знаешь, сколько человек сейчас хочет с ним пообщаться? Он же председатель приёмной комиссии!

Мысль его я недопонял, но переспрашивать не стал.

 

*  *  *

Настало время чуть-чуть подробнее рассказать о топографии медицинского факультета. В Арске он занимает целый квартал, ограниченный улицами Инвалидной, Соборной, Голубиной и Ильинской. Старый корпус, или корпус № 2, как вы помните, выходит как раз на эту, последнюю по счёту, улицу. Дальше, на углу Ильинской и Соборной, находится стройка научно-исследовательского корпуса, отгороженная от мира профнастиловым забором. Далее, вдоль Соборной улицы, располагалась серая кирпичная безбалконная пятиэтажка – факультетское общежитие. Угол по соседству с ним, на пересечении Соборной и Голубиной улиц, был занят г-образным новым корпусом. Это было здание в шесть этажей, с большими окнами и плоской крышей. Тут находились большинство теоретических кафедр и библиотека. Новый корпус, вытянувшийся вдоль Голубиной улицы, аркой соединялся с трёхэтажным главным корпусом, где размещались деканат и прочие административные подразделения факультета. Выкрашенный в тёмно-жёлтый цвет главный корпус был лишён явных признаков какого-то архитектурного стиля. Примечательными в нём были только две вещи. Первая – парадный вход, располагавшийся со стороны Инвалидки и состоявший из широкой мраморной лестницы и массивной деревянной двери с мощными латунными ручками. Над входом, под самой крышей, висела вывеска с золотыми, хотя и потускневшими от времени буквами «МЕДИЦИНСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ». Вторую яркую деталь главного корпуса можно было увидеть только со двора. Студенты называли её «грыжей»: это был зал-амфитеатр, полукругом выпятившийся из задней стены здания. Но о нём, как и о многом другом, в то утро мне ещё только предстояло узнать.

Поднявшись на крыльцо по мраморной лестнице, мы с Танкистом вошли через парадную дверь в главный корпус и оказались в полумраке. Секунды три-четыре я стоял и ждал, пока глаза мои начнут хоть что-то различать. Потом увидел перед собой холл глубиной метров в десять, упирающийся в стену примерно двухметровой высоты. Справа и слева от стены вверх и вниз уходили широкие лестничные пролёты, а, соответственно, справа и слева от них, в боковых стенах, друг напротив друга были две застеклённых двери. За обеими дверьми было гораздо светлее, чем в вестибюле.

Мы поднялись по одной из лестниц на второй этаж и оказались в ещё одном холле, практически таком же, как и на первом этаже, но только здесь горел свет, а вместо стены был мраморный заборчик, стоя у которого можно было, как с балкона, увидеть пространство позади стены на первом этаже. Точнее, можно было бы увидеть, если бы свет был и там. Та сторона холла, которая находилась прямо над выходом из корпуса, сужаясь, заканчивалась большим окном, справа и слева от которого в боковых стенах имелось по деревянной двери.

К одной из них мы с Танкистом и подошли.

– Это деканат, – объявил он. – Хотя я почти уверен, что мы его тут не найдём.

Так и вышло. Дверь была закрыта.

– Слушай, – заговорил я, – а почему бы нам не найти самого декана? Он же выше своего заместителя.

Танкист хмыкнул.

– Ты еще не знаешь всей нашей кухни. Декан у нас вроде короля: царствует, но не правит. Он, конечно, большой человек, профессор и всё такое, но при этом постоянно в отъезде, на разных симпозиумах и конференциях. Борода делает все дела в его отсутствие. Он же и бессменный председатель факультетской приёмной комиссии. А это значит – большая шишка. Во время приёмных экзаменов его так просто не найдёшь.

– Почему? – спросил я.

– Ты что, маленький, что ли? Не понимаешь?

Я честно покачал головой.

– Ты пойми, – стал объяснять Танкист, – сейчас он всем нужен. Всем абитуриентам, их родителям, знакомым, репетиторам и прочим. Все хотят от него только одного – чтобы он помог их чадам и воспитанникам попасть в универ. Усекаешь?

Словно бы в подтверждение его слов, из сумрака возле лестницы вынырнули двое – дородная дама с высокой причёской и в цветастом платье и коренастый молодой человек моего возраста. Он жевал резинку, а на его шее поблёскивала толстая золотая цепочка. Кажется, я видел этого парня на вступительном по биологии.

– А че, нет никого? – громко спросила дама, толкнув закрытую дверь.

– Пошли! – сказал мне Танкист. – Особой надежды у меня не было, но проверить было необходимо.

– Куда мы теперь? – спросил я его уже на лестнице.

– В общагу, – отозвался мой товарищ. – Есть там у меня один корефан. Может, что умное и подскажет.

Выйдя на улицу, мы обогнули главный корпус и направились к общежитию. Попутно Танкист указал мне на «грыжу» и на другие, более мелкие местные достопримечательности – столовую, виварий, гаражи и прочее.

У крыльца общежития мой напарник предложил мне «покурить», а сам направился внутрь этого жилого строения.

Я ждал его минут двадцать.

– Нам помогут, – вернувшись, сообщил мне с довольной улыбкой Танкист. – Мой приятель обещал кое-кого подогнать.

 

*  *  *

На противоположной факультету стороне Ильинской в Арске находится старый парк. Называют его Нагимовским, по имени губернатора Арской губернии, при котором парк и разбили. В одном из его уголков есть старый круглый фонтан. В центре его стоит простенькая скульптурная композиция: мальчик с девочкой под зонтом. Вокруг фонтана стоят несколько деревянных скамеек.

Здесь в своё время я прочитал почти всего Жюля Верна, от «Приключений капитана Гаттераса» до «Робура-завоевателя». И здесь же, на скамейке возле пузатой урны с ребристыми стенками, около двух дня мы с Танкистом сели поджидать некоего Игоря, который, как сказал мой напарник, должен был помочь нам разыскать замдекана.

Время ожидания текло медленно, пекло солнце, во рту сохло. Обитавшие в парке голуби привыкли к нам настолько, что, осмелев, уже пытались поклёвывать наши сандалеты.

Некий Игорь появился около трёх. Это был парень лет двадцати пяти – двадцати семи, среднего роста, в светлой рубашке и шортах, с большим ртом и ярко-розовыми ушами.

Оглядываясь по сторонам, он подошёл к нам и сел рядом.

– П-п-привет! – были его первые слова. – Я – Игорь.

Он мне как-то сразу не понравился, хотя ничего особенно неприличного он не говорил и не делал. И в его внешности не было чего-то явно отталкивающего или раздражающего. Пожалуй, только немного вытянутая нижняя губа, с которой во время разговора то и дело слетали капельки слюны. Хотя и это меня особо не задевало. Неприятно было что-то другое. Я бы сказал, просто общее впечатление.

Пока я всё это анализировал, между Игорем и Танкистом завязался разговор.

– А он т-тебе зачем? – спрашивал вновь прибывший.

– Бумагу подписать на восстановление, – объяснял Танкист. – Причём срочно. Через пару недель – ректорат. Если документы к этому моменту не будут готовы – я могу пролететь.

– П-понятно. А у т-тебя к-какой воп-прос? – обратился Игорь ко мне. – П-поступаешь?

– Да он уже поступил, – ответил за меня Танкист. – У него медаль золотая, он только один экзамен сдавал.

– А-а-а… – протянул Игорь. – П-понятно.

Мне показалось, что я перестал его интересовать.

– У меня вопрос к нему был, – сказал я. – Личный.

– Личный?

– Ну да. Он меня тут просил кое о чём. Ну и я хотел с ним на эту тему переговорить. Уточнить кое-что…

– Т-ты что, с ним уже п-познакомился? – спросил Игорь.

– Да на экзамене, наверное, да? – снова включился в разговор Танкист.

Чтобы не усугублять свою ложь, я просто кивнул. И от меня отстали.

– К-короче, – стал говорить Игорь. – Я могу вам его н-найти. Но не за п-просто т-так.

– Не вопрос! – отозвался Танкист.

Игорь внимательно посмотрел на моего товарища.

– Отлично! – сказал он и вынул из кармана бумажный свёрток, перетянутый жёлтым скотчем.

Я почему-то сразу решил, что в свёртке лежит бомба. Ну, или что-то вроде бомбы.

– Вот это, – продолжил Игорь, – п-п-передать ему надо.

– А почему вы сами не хотите ему это передать? – спросил я.

– П-почему я с-сам? – переспросил Игорь. – Н-ну, у меня есть п-причина…

– Какая? –не отставал я.

– Да чего ты пристал к человеку? – заступился за Игоря Танкист. – Сказано есть – значит, есть. Давай свёрток сюда. Вот так. Ну что, едем?

– П-п-поехали! – они оба встали со скамейки.

– Ты как, – обратился ко мне Танкист, – с нами?

Я поколебался. Мой шанс найти Бороду и во всём разобраться в этот миг повис на волоске.

– Как знаешь, – и они двинулись к выходу из парка.

Я догнал их уже на Ильинской. Там стояла машина Игоря – «девятка» кофейного цвета.

– Вот и молоток! – одобрил меня Танкист.

Он сел впереди, рядом с Игорем, а я – на пустое заднее кресло.

 

*  *  *

Машина двинулась вниз по Ильинской, в сторону моста через Серую. Переехав через реку, «девятка» встроилась в поток, направляющийся по шоссе на юг, в сторону дачных пригородов. Однако за первой же эстакадой, метрах в двухстах от моста, Игорь остановился.

– Я сейчас, – сказал он и вышел наружу.

Я видел, как он подошёл к ларьку на автобусной остановке. Возле ларька стояло ещё двое мужчин, с каждым из которых Игорь поздоровался за руку. Потом они коротко переговорили между собой и разошлись. Игорь вернулся к нам, а те двое отошли к двум другим машинам, стоявшим тут же, на обочине. По-моему, одна из этих машин была микроавтобусом.

– Ну что, б-братцы-к-кролики? – спросил Игорь. – П-поехали д-дальше?

Через минуту мы уже были в потоке машин, двигавшихся из Арска за город.

Игорь вёл свою «девятку» очень бойко, но довольно аккуратно. Пару раз, пока мы мчались по трассе, я оборачивался назад. Мне казалось, что за нами, не отставая, едет ещё пара автомобилей. Но поручиться за это я бы не смог.

В «девятке» висел сладковато-мыльный запах дезодоранта. Он почему-то вызвал у меня ассоциации с опиумокурильней. «Хороший способ – усыплять бдительность при помощи сильного запаха», – подумал я.

Тем временем между Игорем и Танкистом шёл разговор.

– И где же он обитает? – спрашивал мой товарищ. – В Кáзино?

– П-почему ты так решил? – отвечал Игорь

– Самый крутой коттеджный посёлок. Там обитают все городские шишки.

– А он что – шишка, по-т-воему?

Танкист пожал плечами.

– К-коттедж-то у него есть, – пояснил Игорь. – Но не в Кáзино, а на Луковой горе. Но он там сейчас не живёт.

– Почему? – удивился Танкист. – Луковка – местечко пафосное. Я бы там жил, если б у меня там был домик.

– П-просто п-про этот его к-котедж многие знают. Его бы и там д-достали. Т-так что сейчас он в другом м-месте п-прячется.

– Где?

– Сейчас узнаешь, – ответил Игорь и свернул на прилегающую дорогу с указателем «Кафе “Труд”».

Метров через двести мы съехали с асфальта на грунт и миновали коричневые металлические ворота с надписью «Садовое товарищество “Трудовое”». И опять мне показалось, что за нами последовали ещё две машины, в том числе один микроавтобус белого цвета.

 

*  *  *

Судя по домам вокруг, этот дачный посёлок был совсем старый. Строения вдоль улочки, по которой мы сейчас ехали, были сплошь деревянные, а краска на стенах почти везде облупилась. Некоторые участки заросли настолько, что домиков в их глубине практически не было видно. И прямо в окна нашей машины с обеих сторон лезли веточки с сохнущей вишней и спелой чёрной рябиной.

– Ну что, п-приехали, – сказал Игорь, остановив «девятку» в одном из боковых «утолщений» улочки.

Мы все вышли из машины на улицу.

– Т-тачку здесь оставим, – сообщил наш водитель. – Д-дальше п-пешком. Здесь уже нед-д-далеко.

Пройдя по улочке вперёд ещё шагов пятьдесят, мы свернули в переулок, оказавшийся тупичком, в конце которого стоял одноэтажный бревенчатый домик с прибитым к фронтону, видимо в качестве украшения, гигантским фанерным орденом Ленина.

– Вот, – тихим голосом произнёс Игорь и кивнул на домик с орденом. – Это здесь.

– Ну что, – усмехнулся Танкист. – Моя очередь первая. Я пошёл!

Игорь посмотрел на него каким-то странным взглядом и кивнул.

– Д-давай! – напутствовал он моего товарища. – Т-только п-про свёрток не забудь.

Танкист подмигнул мне, открыл калитку и по дорожке из красного кирпича зашагал к домику. Когда он ступил на крыльцо, я вдруг подумал, что его ещё можно остановить. Почему я тогда так подумал?

Я попытался было сделать шаг к калитке, но Игорь удержал меня, ухватив за рукав рубашки.

Танкист поднялся на крыльцо, постучал в дверь, и изнутри ему что-то ответили. Наверное, пригласили войти. И, едва дверь за Танкистом захлопнулась, Игорь откуда-то вытащил маленькую чёрную коробочку, извлёк из неё антенну и быстро произнёс только одно слово:

– Захват!

И тут же, словно из-под земли, вокруг нас появились люди, человек пять или семь. Все они бесшумно и быстро двинулись к домику с орденом Ленина на фронтоне.

 

*  *  *

…Меня они тоже задержали, но отпустили практически сразу.

Игорь сказал им про меня:

– Этот не п-при д-делах.

И оперативник, начавший в «девятке» мой допрос, ограничился только сбором паспортной информации – кто я такой, где живу и тому подобное. Потом я расписался в каком-то протоколе, и мне сообщили, что я свободен.

Выйдя из машины Игоря, я остановился возле забора дачи замдекана.

– Не положено! Проходите! – сказал мне вставший у калитки парень в штатском.

Я отошёл.

Тут дверь дачи распахнулась, и несколько коротко стриженных крепких молодых людей в обычной гражданской одежде вывели оттуда бледного, как гриб поганка, Танкиста и ещё одного, совершенно незнакомого мне человека – седого мужчину лет пятидесяти без усов и без бороды. У него было очень надменное выражение лица, и из-за этого вся сцена напомнила мне увиденный в каком-то кинофильме арест особы королевской крови. Задержанных провели по дорожке от дома, вывели в проулок, усадили в подъехавший к калитке «уазик» со спецсигналами и увезли.

Немало удивлённый, я вернулся к машине Игоря и спросил:

– А кто это?

– К-как к-кто? Это Андрей Иванович Б-б-борода, собственной п-персоной, заместитель д-декана медицинского факультета. Т-тебя до города п-подбросить? – спросил меня Игорь.

А может, и не Игорь. Теперь я не был уверен, что его так зовут.

– Слушайте, это же подлость! – сказал я ему. – То, что вы сейчас сделали, – это подлость, понимаете?

Игорь пожал плечами.

– К-как х-хочешь! – сказал он и уехал.

 

*  *  *

Уже на другой день после просмотра местных криминальных теленовостей картина произошедшего сложилась у меня более-менее полностью. Это всё было из-за взяток при поступлении в университет. Об этом в Арске много писали и говорили. А дело, которому я стал свидетелем, обстояло, видимо, так. Оперативники Бороду «пасли» уже давно. И, поскольку сам он под удар не подставлялся, применили более грубый приём под названием «подсадная утка». Роль «утки» невольно сыграл Танкист. Получив от Игоря на руки пакет с мечеными деньгами, он передал его заместителю декана, и тут их и задержали. Что называется, «с поличным».

Я, наверное, должен был радоваться, что сам в эту историю не влип. Должен был, но не радовался. «Злодеем» здесь, понятно, был Игорь. То, что он сделал, не имело никакого оправдания. Вызваться помочь, войти в доверие и потом так некрасиво замазать грязью доверившихся тебе людей, – я не понимал, как можно было так поступить. Бог ему судья.

Танкиста мне было просто жаль. Хотя он и был парень с прибабахами, со склонностью к авантюрам, к разной «чёрно-анатомической» ерунде и мелкому жульничеству, но преступником он не был. И как же он теперь восстановится в университете? Для себя я решил, что, когда меня в следующий раз пригласят в милицию (а в том, что пригласят, я не сомневался), я обязательно буду убеждать следователей в том, что Танкист ни в чём, в сущности, не виноват.

Моё отношение к Бороде было более сложным. Я верил сказанному мне папой, что тот – редкостный негодяй. Однако в данной ситуации заместитель декана, так же как и Танкист, выглядел жертвой. Жертвой заговора. По сути дела, на него велась охота при помощи капканов, и вот в один из них он и угодил.

И, главное, с чего это я взял, что бородатый – это Борода? Нет, не так. Наоборот. С чего это я решил, что Борода – это бородатый? Всему виной была жара, конечно. Если бы не жара, я соображал бы на экзамене гораздо лучше и понял бы всё ещё тогда.

Однако всё уже случилось так, как случилось. А история моя ещё не закончилась.


*  *  *

Спал я в ту ночь плохо. С вечера долго ворочался. Несколько раз вставал, чтобы попить воды или сходить в туалет. А уснул уже где-то после трёх, словно провалился.

Мне снилось, что приехал папа. Причём приехал не просто так, а из далёкой командировки. Во сне я тоже спал, а когда начал просыпаться, то прямо перед своей кроватью, на уровне глаз, увидел расставленных на стуле оловянных солдатиков. Это был набор из двадцати фигурок, облачённых в форму времён Второй мировой, – один офицер, один знаменосец, один регулировщик и семнадцать рядовых, застывших по стойке «смирно». Все в касках, в тёмно-зелёном обмундировании, в чёрных сапогах и с розовыми лицами.

За солдатиками на полу сидел папа и улыбаясь смотрел на меня. И я долго не мог врубиться: что это за солдатики, откуда они тут взялись и почему папа сидит на полу.

– Ты чего там сидишь? – спросил я папу.

– Спи, спи, – ответил папа. – Ещё рано.

И тут я понял, что этот разговор происходит наяву. Только никаких солдатиков и стула между нами нет.

– Папа! – я вскочил с кровати, и мы обнялись.

Они с мамой прилетели ночью, практически только что. И папа уже шёл на работу, в свою клинику, но решил перед этим заскочить и проведать нас с бабушкой.

Потом мы втроём сели на кухне пить кофе, и я рассказал ему все свои странные новости. Папа внимательно слушал, лишь время от времени поглядывая на бабушку, которая то и дело цокала языком.

– Да уж, не скучно, – подвёл папа итог моему повествованию, когда я закончил. – И что теперь?

– Теперь? – переспросил я. – Теперь мне надо узнать, где именно работал Имбирцев.

– Зачем?

Я пожал плечами.

– Не знаю… Чтобы поговорить с его товарищами, расспросить их о нём. Для того, чтобы понять, наконец, что с ним произошло.

– Имбирцев работал на кафедре анатомии. Он был смотрителем анатомического музея. А до этого работал там же препаратором.

– Ты что, его знаешь? – опешил я.

– Конечно, – ответил папа. – Его знали все, кто проходил анатомию. Я, правда, близко знаком с ним не был. Но кто такой Имбирцев, я знаю. Странная он, конечно, личность. Уже после университета я слышал разговоры о том, что у него были большие неприятности из-за Бороды. Вроде бы тот «зарезал» его кандидатскую диссертацию. Сам-то он выдвигал и выдвигает всяких блатных, любимчиков, тех, кто двух слов связать не может. Бездарями же проще руководить. Теми, кто даже после окончания университета слово «аппендицит» пишет через букву «о».

– Слушай, а этого бородатого ты случайно не знаешь?

– По твоему описанию – нет. Это кто-то из молодых, наверное. Я же не могу знать там всех, правильно?

– Ну да, – согласился я.

– Ладно, – папа поднялся из-за стола. – Мне надо бежать. Мама зайдёт к вам сегодня попозже.

Мы все перешли из кухни в прихожую. Папа скинул «домашние» и принялся шнуровать свои туфли.

– Ты стал совсем взрослый, – сказал он мне на прощание. – И всё же постарайся не вляпываться больше ни во что, хорошо?

– Хорошо, пап, – пообещал я. – Только теперь я хочу посмотреть и анатомический музей.

– В чём проблема? Через три недели начнётся семестр – и посмотришь. Кстати, тебя ждут там кое-какие маленькие открытия…

Я хмыкнул.

– Ждать долго. У меня терпения не хватит. Вот только как в него попасть?

– Не знаю, не знаю, – вздохнул папа. – Вообще-то в моё время ключ от музея висел на гвозде в лаборантской.

– Спасибо, пап, – сказал я. – Я его там и поищу.

Папа в ответ погрозил мне пальцем.

 

*  *  *

«Не надо давать зароков. Зароки – вещь ненадёжная. “Хорошо, папа!” – говорить нехорошо. А делать то, чего обещал не делать, – уж совсем нехорошо».

Вот какими мыслями была заполнена моя голова в тот поздний час уж не помню теперь какого именно августа, через день или два после возвращения родителей из отпуска, когда я снова нелегально, через подвальное окно, проник на кафедру анатомии АрГУ.

Войдя в незапертую лаборантскую, я обнаружил над столом дежурного дюбель, наполовину всаженный в стену. На нём висел ключ со свалявшимся в трубочку клеенчатым брелочком.

С прихваченным ключом я поднялся на третий этаж и остановился перед дверью с надписью «Музей». Не знаю почему, но я вдруг направил луч своего фонарика на бирку с фамилией ответственного за пожарную безопасность, расположенную сразу под музейной вывеской.

«Имбирцев В. В.» – прочёл я.

Как всё просто, оказывается!

Я открыл дверь и вошёл внутрь.

Прямо передо мной, на противоположной от двери стене, между двумя окнами висело полотно в золочёной раме, размером примерно полтора на два метра. Это была копия знаменитой картины Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа». Я читал про него, что он был президент гильдии хирургов и по совместительству бургомистр города Амстердам. И ещё он был крупнейший торговец тюльпанами. Из-за них он и выбрал себе такой псевдоним – «тульп» по-голландски значит «тюльпан».

Рядом с картиной стояли шкафы с открытыми полками. Полки были заполнены музейными экспонатами. Подойдя ближе, я смог разглядеть их лучше. Это были человеческие внутренности разного назначения, цвета и размера. Они были разложены по стеклянным банкам всех мыслимых форм и размеров и залиты прозрачными растворами консервантов.

Отдельный шкаф был посвящён истории самой консервации биологических организмов. Тут нашлись даже мумии каких-то мелких животных – кошек или крыс, я недопонял. На особом месте стояла бутылка с коричневатым содержимым и с потемневшей этикеткой. Тут же было написано, что это именно тот сорт коньяка, в котором хранилось тело адмирала Нельсона после Трафальгарского сражения.

А в углу находилось то, что я, наверное, искал. Рабочее место смотрителя музея. Оно состояло из старенького письменного стола со стулом-ровесником, нависшей над ними книжной полочки и низенького маленького диванчика, покрытого какой-то дряхлой попонкой.

На столе под стеклом лежал тетрадный листочек с нанесенными на него греческими буквами.

Я отчего-то сразу понял, что это именно то, что мне нужно. Рецепт того, что открыл Имбирцев.

 

*  *  *

На перерисовывание у меня ушло, наверное, с полчаса. Закончив, я сунул блокнот в карман.

Всё. Можно было уходить. Я машинально выключил фонарик, встал из-за стола, задвинул стульчик и двинулся в сторону двери. Глаза мои ещё не успели привыкнуть к темноте, и я тут же налетел на некое препятствие, чем-то твердым заехавшее мне под дых.

Ойкнув, я включил фонарь. Передо мной у стены, между рабочим местом Имбирцева и входной дверью музея, стоял ещё один, сразу не замеченный мною небольшой шкафчик-тумбочка со стеклянной крышкой. Я склонился над ним и увидел, что там на белой парусине разложены старинные хирургические инструменты: ланцеты, скальпели, ампутационные ножи и даже одна ножовка, о назначении которой мне в тот миг думать совершенно не хотелось.

На крышке, в её правом верхнем углу, имелась некая надпись в несколько строк. Я перевёл на неё свой взор и луч фонаря.

«Хирургические инструменты Эдуарда-Вадима Тремойе, первого ассистента барона Доминика-Жана Ларрея, академика, главного полевого хирурга Великой Армии императора Наполеона Бонапарта. Э.-В. Тремойе (1790–1837 гг.) попал в плен во время сражения при Малоярославце в 1812 г., позднее оказался в Арске, принял российское подданство и стал первым смотрителем богоугодных заведений Арской губернии. Инструменты переданы музею в дар семьёй Тремойе».

Возможно, в этот миг за окном грохнул гром и вспыхнула молния. Но я этого не знаю. Не помню. Не видел. Не слышал.

 

*  *  *

Мне кажется, что любой большой город, когда он превращается в мегаполис, проходит несколько обязательных этапов. Я рассуждаю так на примере нашего Арска. Один из таких этапов – когда дальние районы города начинают сообщаться между собой напрямую, минуя центр. Когда, скажем, для того, чтобы добраться из промзоны на севере до нового спального района на востоке, совсем не обязательно делать пересадку в центральной части города. Потому что эти две точки теперь связывает новый автобусный маршрут.

Другая примета превращения города из большого в очень большой – это снос старого базара. То, что происходило с Парижем, когда снесли его «чрево» – рынок Галь, и то, что происходило с Москвой, когда убрали Сухаревку и Хитровку. Я про это читал. Уже не помню где.

И именно это сейчас происходило и с Арском. Я подумал об этом в один из дней второй половины августа, когда меня отправили покупать арбуз. Прибыв на старый городской базар, я обнаружил, что его больше нет. То место, где стоял огромный ангар с высокой крышей, который мне всегда напоминал большую птичью клетку – из-за сотен воробьёв и голубей, наполнявших его в любое время года, – теперь было огорожено, и доступ туда отныне был закрыт. Стоявший рядом с оградой из профнастила баннер сообщал, что к концу следующего года здесь будет возведён новый торговый центр.

Однако вольная торговля, как и любая другая зараза, на этом месте не могла умереть вот так сразу, по чьему-то постороннему решению. Десятки людей, по привычке прибывших сюда, как и я, в поисках тех или иных товаров, бродили вокруг старого базара и всюду натыкались на временные, стихийно возникшие здесь лотки и палатки.

Арбузно-дынную точку я обнаружил буквально в двух шагах от баннера с объявлением о новом торговом центре. Подойдя к горке арбузов, я стал перебирать один за другим, не будучи уверенным, что в конце концов сделаю правильный выбор.

– Бери вон тот, с сухим хвостиком, – услышал я вдруг позади себя хрипловатый голос, показавшийся мне знакомым.

 

*  *  *

Обернувшись, я увидел бородатого мужчину в белой футболке с надписью «Танки, вперёд!».

– Ба! Старый знакомый! – воскликнул он, разглядев моё лицо.

Я его, конечно, тоже узнал.

– А я вас искал, – сказал я, пожав его ладонь.

– Понимаю, – был его ответ. – Накопились вопросы?

– Типа того.

– Ну что же, спрашивай! – пригласил бородатый. – Кстати, мы ведь до сих пор не знакомы. Меня зовут Тимур Тимурович, фамилия – Стрижов. Я доцент на кафедре анатомии.

– Вот оно что. Анатомии… – проговорил я. – Как же я сразу не догадался…

– А всё остальное, стало быть, тебе уже понятно. Так, что ли?

– Ну, про то, что Имбирцев работал у вас препаратором, я уже знаю. И про то, что тело своё он завещал родной кафедре. И ещё я понял, что он изобрёл какой-то состав, который замедляет распад тканей.

– Ух ты, какой молодец! – воскликнул доцент.

– Если хотите, я представлю вам его рецептуру, – добавил я.

– А вот это вряд ли, – возразил Стрижов. – Старик вёл свои записи на непонятном тарабарском языке.

Я почувствовал себя хозяином положения и позволил себе усмехнуться.

– Тарабарский язык на поверку является коптским, Тимур Тимурович. Я так понимаю, что Имбирцев смог перевести старинные коптские, то есть египетские, манускрипты по бальзамированию. Мне только непонятно, откуда они у него.

– Ну, это как раз понятно, – ответил Стрижов. – Он же там работал.

– Где?

– В Египте. Он был в группе советских специалистов, строивших плотину в Асуане в шестидесятые годы. Мне он много про это рассказывал. Про то, например, как затапливали целые деревни и посёлки. А перед затоплением он как медик ездил по ним и выяснял, нет ли там какой-нибудь заразы, холеры скажем, которая может попасть в воду и вызвать эпидемию.

– И что же? – спросил я.

Стрижов развёл руками.

– Под затопление попадали и церкви. В одной из них он и заполучил свои рукописи. Я, правда, не очень интересовался подробностями. И, видимо, напрасно. Только в последние месяца два до меня стало доходить, что Имбирцев, кажется, сделал грандиозное открытие. Так сложилось, что мне он доверял чуть больше, чем остальным. А до этого я, в общем, как и все на факультете, считал его немного сумасшедшим.

– Из-за того, что он птицам на гармошке играл?

– Ты уже и об этом знаешь? Молодец. Слушай, а ты действительно разгадал его рецептуру?

Я вытащил из нагрудного кармана блокнот со своими «коптскими» записями.

– Вот копия его записи. То, что лежало у него на столе под стеклом. А вот мой вольный перевод.

– Так вот кто залезал ночью на кафедру! – воскликнул Стрижов. – Я-то думал – почему ключ от музея висит не так, как обычно? Или мне это кажется? Ну, ты авантюрист! И не страшно тебе было?

Я пожал плечами.

Тимур Тимурович тем временем стал изучать мои каракули.

– В принципе, всё логично, – вполголоса говорил он. – Три раза в день… после еды… натронная соль… шалфей… спирт… непентес…

– Что такое «непентес», я так и не понял. Такого слова в словаре нет. Может быть, у него есть какой-то аналог?

– Похоже, я знаю, что это, – произнёс Стрижов. – Дело в том, что весной Имбирцев купил за границей один дорогущий химикат. Он заказал его чуть ли не в Южной Америке. Особую соль под названием диалкилкетонпероксид. Я видел сопроводительные документы на это вещество. Похоже, так оно и было…

– Вы арбузы-то брать будете? – прервал нас продавец, смуглый пожилой южанин.

– Обязательно! – подтвердили мы в один голос.

– Так вот, – продолжил доцент. – Имбирцев не раз говорил мне, что открыл секрет бальзамирования. Секрет этот вовсе не в том, как обрабатывать тело после смерти, а в том, чтобы человек в течение жизни, по крайней мере несколько месяцев, находился на определённой диете. Якобы он нашёл рецепт этой диеты в привезённых с собой из Египта манускриптах. В начале весны он заявил мне, что скоро умрёт, что он это чувствует и что сейчас и решается судьба его открытия. Он же, кроме всего прочего, занимался нумерологией и верил в то, что может предсказать дату своей смерти. Для того, чтобы составить окончательный рецепт, ему ещё были нужны кое-какие ингредиенты, а денег на их покупку у него не было. Вот тогда он продал квартиру и переехал на кафедру. Вырученных денег ему хватило, чтобы купить нужные травы и химикаты. Похоже, что этот самый диалкилкетонпероксид он и купил.

– Постойте. Вы хотите сказать, что он жил в «анатомке»?

– Это я и говорю. Он спал в своей каморке, в анатомическом музее. Последний раз мы разговаривали с ним тридцать первого июля. Он говорил мне, что конец уже близок и что он на прощание устроит Бороде отличную шутку.

– Он говорил, какую?

– Тогда нет. Но я примерно знал, что он имеет в виду. Первого я уехал в командировку, вернулся только третьего вечером. Утром, придя сюда, на кафедру, препаратора я не нашёл, хотя он обычно с раннего утра сидел со своими записями. До меня сразу дошло, что дело нечисто. Хорошо, что я сразу сообразил, куда идти.

– И вы пришли в двадцать восьмую?

– Ну да. Такой трюк был вполне в духе Имбирцева. Обнаружив здесь его тело, я, конечно, понял, что сейчас разразится скандал. Сам посуди: вступительный экзамен, масса народа – и тут такое. Но одно дело – соперничество с подлецом Бородой, другое – репутация факультета и всего университета. Найдя тело препаратора, я решил его немедленно убрать. И тут мне подвернулся ты.

– А ключи?

– Имбирцев работал на факультете больше тридцати лет, у него были все ключи. А ключи от двадцать восьмой я попросил на вахте. Я ведь тоже член приёмной комиссии, если хочешь знать. Но мне он до конца тоже не доверял. Старая история с Бородой и с его несостоявшейся диссертацией отучила его от этого.

Мы помолчали.

– Слушай, это всё здорово! – сказал Стрижов, возвращая мне блокнот. – Но начатую тобой работу надо доделать. Приходи в любое время. Только не ночью и не через подвал! (Тут Стрижов рассмеялся.) Для тебя двери всегда открыты. Если будет нужна помощь – я помогу, только скажи.

– Спасибо.

Снова возникла пауза.

– Ну что, тогда я, наверное, пойду, – предложил я.

– Конечно, – ответил он мне, протягивая руку. – Только не забудь про арбуз. Бери вот этот. Не ошибёшься. – Доцент указал мне на один из плодов.

– Знаете, мне его жалко, – сказал я, рассчитавшись с продавцом.

– Кого, Имбирцева? – переспросил доцент и пожал плечами. – А мне нет. Он оставил свой след в науке и в практике. Подумай, ведь большинство из нас уходит бесследно. А Имбирцев внёс свой, пусть и маленький, вклад в большое знание. Это немало. Так что не стоит его жалеть.

– Слушайте, – вспомнил вдруг я. – А что теперь будет с Бородой?

– Выкрутится, – махнул рукой доцент. – Не переживай. Ты знаешь, именно из-за таких, как Борода, к сожалению, и падает престиж нашей профессии. Потому что из-за него в медицину вот так, по блату или за деньги, попадают бездари и бездельники. Такие, что, даже получив диплом, слово «операция» пишут через «а». Ну ладно, это печальная история. Давай об этом как-нибудь в другой раз.

 

*  *  *

В Арске наступило утро. Утро следующего дня. Я проснулся около восьми и понял, что очень хочу прогуляться и подышать свежим воздухом. Протерев глаза, я понял почему.

Бабушка открыла «зимний» отдел стоявшего в моей комнате шифоньера и производила в нём ревизию. Она вытаскивала на свет груды одежд и внимательно рассматривала каждый предмет. С полок сыпались таблетки нафталина и засохшие апельсиновые корки. От них и шла резкая вонь.

Помню, в детстве я даже придумал игру про две постоянно воюющие между собой спесивые королевские династии – Нафталинги и Апельсинги. Победителей в этой войне никогда не бывало, а проигравшим всегда был простой народ, вынужденный вдыхать противные королевские «ароматы». В этой игре я воображал себя таким Робином Гудом, радевшим за «простой народ».

– Бабушка, это надо было делать именно сейчас? – с упрёком сказал я.

– А что? – не поняла бабушка, глянув на меня поверх очков.

Я вздохнул и поднялся.

– Пойду проветрюсь, – объявил я потом, уже одетый.

На улице было ветрено. По небу серыми ватными шариками летели тучки.

Выйдя на Гостиную, я медленно поднялся до «Макдоналдса». Там я неспешно выпил чёрного кофе в картонном стаканчике и вернулся на улицу. Передо мной расстилалась почти пустая в этот час Торговая площадь. На крышах старых зданий, стоявших по периметру площади, покручивались флюгера. Собственно говоря, их было всего два. На одном была выбита дата основания города – «1574», а на другом – маленькая фигурка крылатого верблюда. Его герб.

Привычно поглядев по сторонам, я не обнаружил на площади мороженщика дядю Мишу. Потом вспомнил нашу последнюю встречу и осознал, что я его здесь никогда уже не увижу.

Дождавшись зелёного сигнала светофора, я пересёк Инвалидку и двинулся по Гостиной обратно, в сторону дома. Асфальт под моими ногами, обильно политый в предыдущие недели липовым соком, почернел от осевшей на нём пыли.

Дойдя до дома, я не стал заходить во двор, а подошёл к наружной стене
ДРИМа. Здесь, между окнами первого этажа, висело несколько мемориальных досок. На одной из них было написано:

 

В этом доме с 1958 по 1992 год жил

известный врач-хирург

Эдуард Вадимович ТРЕМОЙЕ

 

Я иногда разговариваю с этой доской. Мысленно, конечно, а не вслух. И доска меня внимательно слушает, отвечает и изредка даже даёт вполне дельные советы. Вот и в то утро я решил задать ей один маленький вопрос. Как обычно, мысленный.

Ответ от доски пришёл почти сразу. Звучал он так: «Да. Будет правильно, если когда-нибудь в нашем городе появится доска и в память о человеке, пересмотревшем законы тления».

Я почувствовал вдруг, что немного замёрз. Я вспомнил, что скоро осень и что ночью и по утрам уже надо одеваться потеплее.

– Явился! – сказала бабушка, когда я открыл дверь.

И в её восклицании были и радость, и приветствие, и ещё что-то. Что я так люблю.



№ 2 (159) Февраль, 2012 г.




 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


владимир кузьмичёв.jpg

Уфимский писатель, автор журнала "Бельские просторы" Владимир Кузьмичёв стал лауреатом X фестиваля иронической поэзии «Русский смех», среди участников фестиваля были авторы-исполнители не только из России, но также из Германии, США, Казахстана, Латвии, Украины и других стран. Фестиваль проходил в городе Кстово. Владимир, помимо официального диплома, получил приз «Косой в золоте» (статуэтка весёлого зайца — талисмана фестиваля).



маканин.jpg
Владимир Маканин
  • Родился 13 марта 1937 г., Орск, Оренбургская область, РСФСР, СССР
  • Умер 1 ноября 2017 г. (80 лет), пос. Красный, Ростовская область, Россия
В 50-е годы жил вместе с родителями и двумя братьями в Уфе, точнее в Черниковске на улице Победы в двухэтажном доме номер 35 (дом стоит до сих пор). Окончил уфимскую мужскую школу № 11 (ныне №61). Ниже предлагаем интервью с Владимиром Семеновичем, взятым у него Фирдаусой Хазиповой в 2000 году.


Логотип журнала "Бельские просторы" здесь

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.