Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Три абзаца от Савельева

Привет, я Игорь Савельев. Каждую неделю на сайте «Бельских просторов» я буду отпускать комментарии по событиям литературного процесса. Надеюсь, со временем ко мне присоединятся мои молодые коллеги, хотя я и сам еще не очень стар.

По-настоящему серьезных и значимых литературных журналов так мало, что не удивительно, что все они наблюдают друг за другом с пристальным интересом. Условный приз за креатив этой осени может получить «Октябрь», презентовавший неделю назад сдвоенный российско-китайский номер. Оказывается, главный литературный журнал Китая тоже носит название «Октябрь» («Шиюэ»), он основан в 1978 году после т.н. «Культурной революции», то есть он сильно младше российского собрата, но тиражи, конечно, не сравнить. Вот «Октябри» и выпустили совместный номер, где напечатали многих заметных российских (Роман Сенчин, Евгений Попов, Валерий Попов, Александр Кабаков) и китайских писателей. Интересно, что происходит это на фоне ситуации, которая встревожила многих: власти Москвы выселили «Октябрь» из помещения, которое он занимал лет семьдесят. Несведущий человек скажет – ну, подумаешь, редакция переехала. Только, по-моему, переезжать было некуда (новый адрес журнала на сайте не значится, не исключаю, что его делают теперь дистанционно, «на коленке»), а во-вторых – потеря литературным журналом помещения в центре Москвы – трагедия, которая всегда рассматривалась в литературной среде практически как «смерть журнала».

 

Об этой опасности заговорили не в 90-е, которые принято называть «лихими» (и именно тогда журналы переживали обвал тиражей и обнищание), а в относительно сытые нулевые. Тогда-то, насытившись нефтедолларами, власть и обратила внимание, что «золотые» помещения в центре занимает такая непонятная бизнесменам и чиновникам культура, как толстые журналы, да еще и мало платит за это. Когда-то журналам установили льготные арендные ставки. Сейчас трудно вспомнить, для кого прозвенел первый звоночек лет десять назад. Кажется, для «Нового мира»: его здание, принятое на баланс еще Твардовским в конце 60-х, парадоксально оказалось бесхозным. Поскольку всё постсоветское время федеральный центр и московские городские власти не могли договориться – кому из них оно принадлежит, «Новый мир» подождал и тихонько выиграл арбитражный суд как «добросовестный арендатор бесхозного помещения на протяжении более 15 лет». Тут-то власти очнулись, сломали решение суда и заговорили о выселении «Нового мира». Помню, что именитые писатели подписывали какие-то петиции, и выселение удалось отменить. Сегодня «Новый мир» работает по прежнему адресу, но, естественно, без серьезных гарантий.

 

Тогда, объясняя, почему толстый журнал такой значимости не может делаться на дому или сидеть в каком-нибудь коворкинге на окраине, писатели объясняли: а место встреч литераторов, место, куда могут придти авторы из провинции?.. А уникальный архив?.. Библиотека?.. Прямо говорилось – стоит выселить такой журнал из «культурной среды» московского центра – и он умрет. Но оказалось, что, во-первых, эти аргументы чаще всего – пустой звук для чиновников, а во-вторых, толстые журналы более живучи, чем думалось даже их редакторам. В последние несколько лет тихо-тихо лишились помещений несколько журналов. Сначала из «Дома Ростовых» на Поварской попросили «Дружбу народов»: в 2012 году на эту тему было много публикаций в СМИ. Потом – уже совсем тихо – с Большой Садовой съехало «Знамя». Так тихо, что об этом даже мало кто знает из авторов, нечасто бывающих в редакции (теперь она сидит в Воротниковском переулке). Потом – эта история с «Октябрем», тоже окруженная странным молчанием: для всего литсообщества стала сюрпризом большая статья об этом – «Октябрь стерли ластиком»: ее опубликовал Павел Басинский в «Российской газете» https://rg.ru/2017/05/29/reg-cfo/basinskij-s-kulturnoj-karty-moskvy-nezametno-ischez-zhurnal-oktiabr.html. Сами сотрудники «Октября» ничего об этом не заявляли и довольно долго воздерживались от комментариев даже после выхода этой статьи.

 

Оказалось, однако, что продолжают выходить и «Октябрь», и «Знамя», и «Дружба народов», ничего не растеряв. Я не веду к мысли, что риторика «переезд равен смерти» оказалась неправдой. Я радуюсь тому, что запас прочности у толстых журналов остается большим. Они пережили и катастрофу с подпиской в 90-е, катастрофу с потерей массового читателя и тиражей, сейчас переживают период потери советских же помещений, но не сдаются. Но сколько испытаний им еще предстоит?    



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
1 (15).jpg
1 (15).jpg
3. Starik i more (4).jpg
3. Starik i more (4).jpg
В текст. Заря вроде.jpg
В текст. Заря вроде.jpg
Хаким Гиляжев
Хаким Гиляжев

Публикации
Павел Александрович Северный (1900–1981) – настоящее имя П. А.  фон Ольбрих. Родился в селе Верхний Уфалей (с 1940 г. – город в Челябинской области) в знатной немецкой дворянской семье. В 16 лет пошел добровольцем на фронт Первой мировой, в Гражданскую примкнул к армии Колчака. Эмигрировал в Маньчжурию, жил в Харбине, Шанхае. Участвовал в литературном журнале «Понедельник» (1930–1934) при «Содружестве русских работников искусств» в Шанхае. В 1954 году с женой и сыном вернулся на Родину. Автор более двадцати книг художественной прозы.

Косая Мадонна

Главы из романа


ВЫСТРЕЛЫ НА ЧЕРНОЙ РЕЧКЕ

 

I

У России был Санкт-Петербург, но в ночь на двадцать седьмое января 1837 года не стало Петербурга. Январская метель заносила, заметала его просторы. Метель украла у России Санкт-Петербург.

Столицей владел ветер, сыпучий снег и стужа.

На Сенатской площади вихри погасили большинство фонарей, при свете оставшихся видно, как шевелятся, переползая, сугробы, как столбы снега взметаются ввысь, похожие на саваны мертвецов, на костях коих стоит столица империи.

Метель давно вымела с улиц людей. Но в снежных взметах у памятника Петру стоял Александр Сергеевич Пушкин. Он ушел в метель с пышного бала у графини Разумовской. Всем на балу казался веселым. Шутил с друзьями и, уходя, крепко пожал руку Софии Карамзиной.

Гнусаво воет метель на Сенатской площади, тут ветру есть где развернуть вихревые плечи. Шквальные порывы обсыпают поэта снежными охапками, но он не замечает их бесноватости. Мысли его также путаются, как снежные вихри. Завтра поединок с Дантесом. А сейчас больше всего тревожных мыслей о семье, о Наташе. В метельные ночи она беспокойно спит, а он сейчас не около нее. На балу у Разумовской был один. Вот вспомнил о няне Арине. По земле возле Сороти она больше не бродит. Не может он поскакать на тройке в Михайловское и сказать старухе, как тяжелая кручина за эти месяцы изглодала его разум и душу. Не живет и мать. Но сам он живет. Пришел сюда, чтобы побороть в себе волнение перед завтрашним днем, чтобы дома своим состоянием не возбудить у жены подозрения. Она не должна знать о предстоящей дуэли, ибо даже ее мольбы не могут поколебать его твердое решение. Ради чести жены и семьи не может он отказаться от поединка. Решение должно осуществиться. Чтобы выстрелы очистили его от гнусной клеветы на жену, ради которой готов жертвовать жизнью. Не виновата Наталия, что в сановном Петербурге родилась мерзкая анонимка – диплом о его титуле рогоносца.

Вихрит, путает метель куделю снежного тумана. Путаются и мысли Пушкина. Неужели судьба отдаст счастье жизни Дантесу? А он перестанет жить! Что будет с Наташей и детьми? Невольно вспомнилось, как Смирнова давным-давно передала ему сказанное Гоголем, что красота жены будет стоить Пушкину жизни. Гоголь любил мистические пророчества. Он сейчас в Италии. Не появится неожиданно из метели, чтобы жалеть Россию, великую страну, в которой не дают жить тем, кто хочет владеть вольным разумом.

Пушкин знает, что травят его за стремление к вольности. Сегодня на балу опять услышал, как генерал с опухшим лицом поучал собеседников, что «Пушкин совсем обнаглел от ревности и на мои поклоны головой не шевелит. Чего только Его Величество сквозь пальцы на его вольности смотрит? Давно надо его в ссылку упечь, да в самую сибирскую глушь. Под один запор с декабрьскими бунтовщиками. Он с ними одного поля ягода». За что ненавидит его этот генерал, который не прочел ни одной строки его творений, судит о нем с чужих слов?

И вот завтра поединок. Он ответит врагам выстрелом. Всем тем, у кого на лицах маски. Дантес призван к барьеру за ненависть других, за то, что посмел поставить ногу на тропинку Наташиной судьбы. В Наташе цель жизни. В ней вдохновение поэта. В ней радость семьи. И эту радость так долго заливали грязью клеветы. Царь тоже среди них. В этом у него теперь нет сомнения, поэтому он и не сдержал данного обещания ничего не делать без монаршего согласия. Он уверен, что царь, спасая клеветников, не допустил бы до дуэли. Да обещания своего он не сдержал первый раз в жизни, и только потому, что царь вместе с врагами. Царь ненавидит его за то, что не удалось ему сломить его волю, а потому и решил не давать покоя на родной земле...

Сквозь колючую снежную мглу Пушкин не скоро дошел до своей квартиры на Мойке в доме Волконских. Дверь открыл заспанный Никита и заворчал.

– Охота же вам, барин, в эдакую непогодь по столице пешком плутать. Коней про что держите? Здоровье свое не бережете. Вот и барыня, без устали тревожась, вас поджидала.

– Спит? – спросил Пушкин.

– Да время-то, поди, давно за полночь.

Пушкин разделся. В доме тихо. Прошел в кабинет в сопровождении Никиты.

– Страшнущая метель, Никита, совсем как в сказке. Продрог малость.

Никита зажег свечу на письменном столе. Пушкин приложил ладони к изразцам печи. Никита, увидев, обрадовался.

– Ладом истоплена. Потому чуял, что писать станете, в непогодь у вас желание к письменности объявляется.

– Сам не замерз, а ноги остыли.

– Надо бы не остыть. Экое светопреставление на воле. Зима ноне на свою лютость весть подает. Метель за метелью. А седни разве метель? Истой буран. Беда с вами, барин.

– Никак недоволен мной?

– Знамо дело. Молчать не стану. Может, осерчаете, но все одно доложу, как вами недоволен. Прямо сказать, от своего ума вы иной раз сами себе не рады. Сколечко раз просил барыню и барышню Александру наложить запрет на ваш ночной труд. Думаете, только я вашим ночным бдением недоволен. Никак нет. Приятели ваши, князь Петр, да и Глинка Михайло Иванович, не раз вам про то толковали. Про господина Жуковского и говорить не стану. Отчего про такое речь завел? Обещал я покойной Арине беречь вас.

Увидев на лице Пушкина хмурость, Никита замолчал, а потом спросил:

– Пойду, что ли?

– Ступай.

– Покойной ночи, барин.

Но, прежде чем уйти, Никита пристально осмотрел Пушкина.

– Чего разглядываешь?

– А то, что с лица шибко мучной вы сейчас, барин.

– Да просто на меня против света смотришь.

– Разве что так. Покойной ночи.

Никита ушел, закрыл за собой дверь, но не плотно, потому имел барин привычку звать его, когда уже был за ней. Постояв, Никита, махнув рукой, покашливая, пошел спать.

На свече в кабинете лениво шевелится пламя с черным пятнышком у фитиля. Освещен на столе портрет Жуковского с надписью «Победителю ученику от побежденного учителя, в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму “Руслан и Людмила” 1820 года марта 26, великая пятница».

Ходит Пушкин по кабинету, на коврах шаги не слышны, и только тень от его головы то появляется, то исчезает на картине, висящей на стене, под названием «Вид на Дарьяльское ущелье» кисти художника Никанора Чернецова...

Прошел в спальню. Спит Наташа. Долго смотрел на спящую. Собрался уйти, и скрипнула под ногой половица. Наташа, проснувшись, спросила:

– Еще не ложился?

– Сейчас лягу, только пришел.

– Ужасная метель, – сказала Наташа, и снова тишина в спальне.

Навестил детей. Тоже спят. Вернулся в кабинет. Сел к столу, начал писать навыворот разные слова. Набрасывал смешные рожи. Сознание не покидала тревога... Думал, если после поединка царь пошлет в ссылку, будет только доволен... Верил, что после поединка начнется новая жизнь... Увезет Наташу и детей в Михайловское. Будет писать. Косая мадонна будет с ним рядом, и никто не отнимет любимую...

Открылась дверь, и вошла в кабинет с горящей свечой Александра Гончарова. Пушкин, увидев, что она в том же наряде, в котором была перед его уходом к Разумовской, удивленно спросил:

– Почему не спишь, Александрин? Здорова ли?

– Вас ждала. Должна узнать.

– Что узнать?

– Что-то страшное.

Александра поставила свечу на стол, села на диван под книжными полками.

– О чем?

– О сегодняшнем дне! Докажите, что считаете меня другом.

– Успокойтесь. Сегодня ничего не случится.

– Неправда! Сегодня будете стреляться?

Пушкин подошел к девушке, поцеловав ее руку, сказал:

– Прошу, Александрин. Это наша тайна.

Александра ласково провела рукой по лицу поэта, ее губы дрожали, с трудом произнесла:

– Понимаю. У вас нет иного пути.

Пушкин видел, как из глаз Александры побежали частые слезы.

– Александрин, я буду жить.

– Плачу от восхищения вашим мужеством! Помните, что вы должны жить! Не забывайте, что я не смогу жить без вашего смеха! Я ваш верный и преданный друг! Пушкин не может умереть. Пусть господь покарает меня, но я уверена, что вы завтра должны стрелять в него.

Александра порывисто встала, склонив голову, прошлась по кабинету и, как бы очнувшись, быстро вышла, не закрыв за собой дверь, забыв на письменном столе принесенную свечу.


II

С пятого часа утра 27 января 1837 года метель в Санкт-Петербурге стихла, но мелкий снежок продолжал сыпать, а совсем перестал порошить только в полдень.

С Невы продолжал дуть студеный ветер. Снежок говорливо похрустывал под ногами прохожих. Солнце светило неясно, а к закату склонялось докрасна раскаленным.

В четвертом часу пополудни вороные кони извозчика везли к Троицкому мосту двух седоков: Пушкина и военного инженера, полковника Данзаса. Ехали на поединок. Лицо Пушкина было усталым и бледным. Остаток ночи он провел на кожаном диване в кабинете. Видел короткие сны. Два из них помнил. Няня погладила голову и ласково сказала: «Подумай, Сашенька, вроде вовсе неладное для себя задумал». Проснулся от стука и мучительного сна: Дубровский в лунном лесу, сорвав с лица маску, выстрелил в упор. А стук – графин с водой, упав со столика, разбился, рукой во сне столкнул. Ехали молча. Пушкин казался спокойным. На Дворцовой набережной встретили Наташу, возвращалась с гулянья на Неве. Пушкин отвернулся, жена его не заметила. Когда спустились на лед Невы, Пушкин спросил Данзаса:

– Послушай, друг, ты не в крепость меня везешь?

– Разве не знаешь, что мимо крепости на Черную речку дорога ближе. Забыл?

Опять молчали. Лошади бежали дружно, забрасывая седоков снежной пылью. Пушкин смотрел на дорогу, на которой перепархивали воробьи. С Коломяжского шоссе свернули к березовой роще подле Черной речки, неподалеку от имения Одоевских. У комендантской дачи нагнали карету противника. Остановились. Обменялись поклонами. Виконт д’Аршиак подошел к Данзасу.

– Уважаемый полковник, нам необходимо выбрать место.

– Пойдемте ближе к роще, там густой кустарник. Чтобы не на глазах у кучеров.

Все четверо пошли пешком, увязая в глубоком снегу. Ветер дул здесь злее, чем в столице. Вокруг – березы и кусты, из-под ног путников утягивается по снегу поземка.

– Нахожу, что здесь можно остановиться, – сказал Данзас.

Д’Аршиак согласился кивком головы. Секунданты начали утаптывать тропинку.

Пушкин сел на сугроб. Крепкий наст под ним только слегка хрустнул. Смотрел, как Дантес шагал, кутаясь в шинель. Утаптывание снега секундантами затянулось. Падали ранние сумерки. Сгущались краски закатного неба. Пушкин за время приготовления тропы вставал на ноги и снова садился на сугроб, не скрывая своего нетерпения. Вспомнил, что познакомился с д’Аршиаком в австрийском посольстве, он ему понравился мягкостью голоса и красотой французской речи.

Секунданты, закончив приготовление тропы, воткнули на ее концах шпаги, отсчитав пять шагов от них, бросили шинели, обозначив ими барьеры. Когда секунданты подошли к ящикам, чтобы зарядить пистолеты, Пушкин крикнул:

– Скоро ли окончится ваша комедия?

Протянул руку за пистолетом. Взял его от Данзаса. Прижал руку к левому плечу. Противники разошлись. У шпаг повернулись лицом друг к другу. Данзас махнул шляпой. Начали сходиться. Пушкин шел быстро, вытянув руку вперед, целился в Дантеса. Он первым замер у барьера, но Дантес сподличал и, не дойдя шага до барьера, выстрелил.

Пушкин, вскинув руки, упал лицом в снег. К нему подбежали секунданты. Он приподнялся на локтях.

– Я жив. Могу стрелять. – Обтер ладонью с лица снег. – Господин Дантес, встаньте на место.

На снегу пятно крови. Пушкин стиснул зубы от острой боли в животе...

– Дайте другой пистолет, в дуле снег. – Заметив замешательство секундантов, крикнул: – Дайте другой пистолет.

Получив оружие, уперся левой рукой в снег, но она скользила. Перед глазами от боли поплыли синие и красные спирали, в них лица Наташи и детей. Выстрелил. Видел, как Дантес осел на колени.

– Браво! – крикнул Пушкин, отбросил в сторону пистолет, и он утонул в снегу.

Раненый Пушкин снова упал лицом в снег, силился подняться, но не смог. Но он ясно слышал, как закаркали вороны, согнанные с берез выстрелами, а потом разом наступила тишина.

Растерянный Данзас попросил д’Аршиака:

– Позовите скорей извозчика и помогите мне перенести раненого в сани.

– Я приведу сани сюда. Одну минуту.

Д’Аршиак побежал за извозчиком. Данзас, слыша стоны Пушкина, начал поспешно раскидывать жерди изгороди, чтобы можно было вплотную подъехать к раненому. Дантес быстро направился к своей карете с низко склоненной головой. Подъехал извозчик. Пушкина усадили в сани. Д’Аршиак погладил Пушкина по плечу, простился с Данзасом и побежал к ожидавшему в карете Дантесу.

Извозчик тронул лошадей. Данзас приказал ехать шагом, сам, пока выбирались на дорогу, шел рядом с санками, поддерживая Пушкина за плечи. В сознании раненого билась мысль, что честь спасена. Никто не смеет смеяться над гордым человеком и поэтом.

 

 

ЛЬДИНКА ТАЕТ В РУКЕ

 

I

По Санкт-Петербургу до всех его окраин разнеслась весть о выстрелах среди сугробов Черной речки.

Столицу в эту ночь сковывал январский мороз. Ущербный месяц тускло подкрашивал в голубизну гранит города.

Фасад дворца светился только тремя окнами. Свет в кабинете императора.

Караул во дворце держали гренадеры. В полумраке у дверей кабинета стоял неподвижный часовой. Гренадер слушал за дверью четкие шаги.

Двенадцать шагов. Пауза. Снова двенадцать шагов.

Царь шагал по кабинету, изредка щелкая пальцами. Он в зеленом мундире. Освещают кабинет свечи в канделябре. На полу, на стенах от обстановки скошенные неподвижные тени. А тень от императора то волочится за ним по полу, то, обгоняя его, ползет на стену. Гулки в кабинете шаги Николая Павловича.

В камине дотлевали угли под бурым пухом золы.

На багровом сукне стола раскрыта папка с золотым обрезом с листами донесения Бенкендорфа о дуэли камер-юнкера Александра Пушкина. Рядом с папкой на блюде ломтиками нарезанная холодная куропатка с соленьями и ваза с виноградом.

Наклонившись над папкой, царь перечитал донесение, дойдя до строк с описанием о преждевременном выстреле Дантеса, стукнул кулаком по столу, перевел взгляд на кресло перед столом и вспомнил о давнем.

В этом кресле он слушал поучения брата, императора Александра, о смирении перед волей божьей. Брат собирался уехать в Таганрог. За спинку этого кресла совсем недавно держались нервные пальцы Пушкина при последнем свидании, когда поэт обещал беречь свою жизнь и ничего не предпринимать, не поставив в известность своего монарха. В этом кресле Бенкендорф советовал освободить поэта из михайловской ссылки и, приручив его, превратить в послушного восхвалителя самодержавия. В этом кабинете допрашивал декабристов. Ласково говорил с Рылеевым, подарил Коховскому платок, чтобы тот вытер слезы, кричал, угрожая кулаком, на князя Трубецкого.

На этом столе подписал приговор декабристам, и в этом же кабинете его била дрожь от испуга на Сенатской площади, когда услышал о себе кличку «самозванец».

Царь уже знал, что все, кто еще утром поносили Пушкина, теперь испуганно пожимают плечами, шепчутся о намеренном убийстве; возможно, в преждевременном выстреле Дантеса винят самого монарха. Царь знал, что столица в негодовании, что он допустил дуэль, позволил иностранцу поднять руку на прославленного поэта.

Шагал, думая о Пушкине, а перед глазами облик гордого поэта, который не стал ему слепо преданным другом. С первой встречи легла между ними пропасть – честность поэта. Естественно, Дантес понесет наказание, суд, разжалование в рядовые. Но тотчас охватили сомнения, как отнесется двор к приговору. Все начнут клянчить о милосердии к Дантесу, и ему придется уступить.

Столица, Россия вплоть до Сибири, где живут сосланные друзья Пушкина, даже Европа постараются обвинять его и только его в гибели Пушкина. Надо было не допускать дуэли. Сослать одного в Михайловское, а другого хотя бы к черту на рога.

Царь надеялся, что Пушкин не умрет. Он приказал спасти его. Узнав о смертельном ранении Пушкина, написал ему письмо. Захотелось поступить, как поступил покойный брат, навестив перед смертью Кутузова. Тоже собирался поехать к Пушкину. Когда высказал свое намерение Бенкендорфу, тот тотчас напомнил о неспокойстве в столице, о том, что ему вряд ли возможно пойти на такое снисхождение, опасное для престижа самодержавной власти. Согласился с Бенкендорфом, а теперь жалел, что не выполнил своего желания, мог бы этим поступком возвысить себя в глазах всех, кто оплакивал Пушкина. Ему хотелось сказать поэту что-нибудь возвышенное, чтобы сказанное осталось для истории его царствования. Но он уступил доводам Бенкендорфа, когда скопление народа у дома Пушкина невольно напомнило ему о четырнадцатом декабря.

Приоткрывшаяся створа двери пропустила в кабинет сутулого лейб-медика Арендта. Император готов был обругать его за медлительность, но, увидев его понурость, сухо спросил:

– Будет жить?

– Ваше Величество, с прискорбием должен донести, что раненый едва ли доживет до утра.

– Ты принял все меры для спасения?

– Ранение таково, что медицина бессильна, Ваше Величество.

– Мое письмо он прочел?

– Просил благодарить.

– Был рад письму?

Арендт молча наклонил голову.

– Поезжай к нему и не отходи ни на шаг. Спасай его от смерти. Ступай.

Когда Арендт дошел до двери, остановил его вопросом:

– Письмо у него осталось?

– Нет! По прочтении раненым я его сжег, как сами изволили приказать.

– Сжег? – переспросил царь.

– Ваше Величество!..

– Верю. Не хотел тебя обидеть. – Подошел к Арендту, положив руку на его плечо, спросил: – Умрет?

– Спасти его может только божье чудо.

– Ступай! Ему ты сейчас нужней. Облегчай его страдания по-христиански. Может быть, спасешь?

– Я не один возле него. Доктора Спасский и Даль тоже с ним.

– Я на тебя надеюсь. Ступай.

Когда Арендт ушел, императору стало не по себе. Вдруг показалось ему, что темнее стали углы кабинета, что линии теней на полу походили на протянутые с мольбой руки. Он даже обрадовался, когда в дверях появился Бенкендорф, переломившись в почтительном поклоне, и с наигранным удивлением осведомился:

– В такой поздний час Ваше Величество еще не изволили отойти ко сну?

– Арендт уверен, что Пушкин умрет.

– На все воля божья, Ваше Величество.

– Жаль Пушкина!

– Вы всех привыкли жалеть, Ваше Величество.

– При чем тут все? Пушкин!

– За дуэль барон Дантес понесет наказание?

Остановившись перед портретом покойного брата Александра, царь резко отдал приказание:

– Дантеса утром арестовать. Держать под домашним арестом. Кто секундант Пушкина?

– В своем донесении я назвал его.

– Знаю, что назвал. Как его фамилия?

– Полковник Данзас.

– Его тоже арестовать. Д’Аршиак должен покинуть столицу. Дантеса под суд.

– А его? – шепотом спросил Бенкендорф.

– Кого?

– Пушкина, Ваше Величество.

– Оглох? Я только сейчас сказал тебе, что он умрет.

– А если выживет? Тогда как поступить? Закон одинаков для всех злостных дуэлянтов. Кроме того, Пушкин не сдержал данного вам обещания.

– Замолчи!

Бенкендорф, напустив на себя смирение, достал табакерку. Царь, подойдя к столу, взглянув на графа, отщипнул от кисти ягодки винограда.

– Ешь. Только кисловатый.

Бенкендорф, понюхав табак, закрыв табакерку, продолжал молчать. Царь спросил:

– Зачем пришел?

– Принести свои извинения, Ваше Величество. Жандармы фон Фока не выполнили мое приказание о предотвращении дуэли. Мерзавцы поехали совсем не в том направлении, где была дуэль.

– Как могли перепутать? Ты же указал Фоку место?

– Указал.

– Наказать!

– Фоку сделать выговор?

– Сам подумай, как поступить. Не понимаю, как могли жандармы перепутать, когда точно указано направление.

Бенкендорф пожал плечами.

– С жандармами, граф, что-то не так? Выясни. И скажи, чтобы сменили свечи.

Бенкендорф ушел. Царь сел в кресло около камина. Шею давил воротник. Расстегнув его, закрыл глаза, чтобы потерять облик раненого Пушкина...


II

Тянется январская ночь.

Полутьма в кабинете Пушкина. Свеча, поставленная на край столика с альбомами, силится побороть темноту.

Часы на стене недавно пробили одиннадцать раз. На стуле лежит еще вчера брошенная шуба и мохнатый цилиндр. Из спальни доносятся изредка выкрики. Плачет Наталия Николаевна.

Тянется вторая ночь раненого поэта. У его изголовья сидит Жуковский и заботливо полотенцем вытирает с лица Пушкина капли испарины, а губкой смачивает пересыхающие губы.

Жуковский смотрит на дорогое ему, измученное страданием лицо.

Тяжело дышит Пушкин. Сильный жар и ритм биения сердца заставляют вздрагивать все тело. Он часто теряет сознание, бредит, зовет жену, Александру, тревожно вскрикивает.

Жуковский не сомневается, что Пушкин знает о неминуемой смерти. В минуты, когда ослабевает боль, он с нежностью говорит с Александрой Гончаровой о Наташе и детях, просит ее дать слово, что та будет всегда возле них. Александра, цепенея от горя, умоляет его не беспокоиться, уверяет, что он будет жить. Пушкин, слушая ее, как будто успокаивается, может быть, даже начинает верить, что все будет именно так, как говорит сестра жены. Александра не умеет лгать, Пушкин знает, что она его преданный друг. Жуковского восхищает мужество Александры. Какое вдохновенное было у нее лицо, когда под вечер по просьбе Пушкина наизусть читала ему главы из «Евгения Онегина». Раненый, замерев, сдерживая стоны, слушал чтение девушки и только при приступах боли крепко сжимал руку доктора Даля.

У печки, сливаясь с темнотой, прижавшись спиной к изразцам, стоит Никита Козлов, шевелит губами, при стонах барина крестится. Никита на руках внес раненого из саней в кабинет. Внес бережно, как будто мальчика.

Очнувшись, Пушкин быстро заговорил:

– Неправда! Царь с ними!.. Тише говорите! Наташу разбудите! Я сам буду молчать. Не буду стонать! Я терпеливый. Который час?

– Одиннадцать, – ответил Жуковский.

– Одиннадцать, потом двенадцать. Жуковский, я счастлив. Наташу никто от меня не отнимет. Его выгонят из России. Давно сон видел. Белые кони на лугу с безголовыми белыми всадниками. Цыганка правильно ворожила. У Дантеса белый мундир. Жуковский, где Наташа?

– В спальне.

– А Володя Даль где?

– Около нее.

– Прекрасно! Даль чуткий и ласковый. Он умеет успокаивать. Жуковский, поклянись, что спасешь жену от клеветы за мою смерть. Тебе, Далю и Александрин поручаю жену и детей. Она не виновата. Слышишь, что говорю? Без меня ее заклюют мундирные вороны. Слышишь? Не виновата, чистая Наташа. Веришь мне? Скажи, веришь?

– Да как же могу тебе не верить?

Но Пушкин не услышал ответ Жуковского. Приступ боли заставил снова потерять сознание. Его лицо покрылось крупными каплями испарины. В кабинет вошли доктора Спасский и Арендт. Пульс пощупал Арендт, чмокнув губами, покачал головой. Жуковский, встав, отвел его к письменному столу и спросил:

– Неужели же его нельзя спасти?

Арендт, потирая зябко руки, склонил голову. Из глаз Жуковского хлынули слезы. Они падали на мундир со звездой и, поблескивая на сукне, скатывались с него.

Доктора, разговаривая по-латыни, вышли.

Часы на стене отсчитали двенадцать звонов.

Двенадцатый час второй ночи страданий Пушкина...

 

III

Двадцать девятого января Санкт-Петербург с утра затянул туман оттепели.

Квартиру Пушкина посещали друзья. Шепотом справлялись о здоровье раненого. Уходили со скорбными лицами. На улице возле дома – огромная толпа. В отдалении маячили конные жандармы с приказом не допускать особенного скопления народа. Бенкендорф заботился о покое в столице, строго выполняя приказание императора. Толпа все время увеличивается, но жандармы не пытаются ее разогнать.

 

*  *  *

Боль у Пушкина стихла в полдень. Он ясно сознавал происходящее около него. Всем вдруг показалось, что смерть пощадит поэта. Когда из кабинета после прощания вышла Екатерина Андреевна Карамзина, Пушкин сказал Далю:

– Мне кажется, что она не будет осуждать Наташу. Мне тяжело сознавать, что осиротеют дети. Ты охраняй их. Обещай.

– Все будет, дорогой, как просишь. Ты об этом не думай. У тебя много друзей. Сейчас тебе нужен только покой. Понимаешь, полный покой.

На письменном столе горела свеча.

Никто не знал, почему ее не загасят днем. Никто не думал о бессмысленном свете...

 

*  *  *

В гостиной собрались все, кто считали себя друзьями Пушкина. Среди них Наталия Николаевна в черном платье стояла у двери в кабинет. Она прижалась спиной к стене. Никто ее не замечал. Никто ни о чем ее не спрашивал. В глазах многих она уже прочитала уничтожающие обвинения. Она уже сознавала, что только ее обвиняют в страшном несчастье с мужем. Для них не важно, что она любит его. Понимала, какой ценой платит за присущее ей легкомыслие. Сознавала, какой тяжестью всякая клевета ляжет на ее плечи. Сознавала, что, став женой поэта, не сумела его уберечь от несчастья.

Людей в гостиной много. Мещерская в кресле. На диване нахмуренный баснописец Крылов. Шепотом разговаривают у окна Плетнев и Данзас, которому царь разрешил быть возле раненого. Поминутно вытирая глаза платком, ходил Александр Тургенев. Карамзину окружала большая группа, среди которых Жуковский, Виельгорский, князь Вяземский с женой, графиня Строганова. В углу плакали Хитрово и Загряжская. Арендт шептался со Спасским.

После полудня боли у Пушкина возобновились. Раненый лежал с пожелтевшим лицом. Щеки впали. В посиневших подглазницах воспаленно вспыхивали глаза, как всегда гордые и смелые. В бакенбардах стали заметны сединки.

Пушкин не переставал прикладывать ко лбу кусочки льда.

Попросил привести детей. Их привела Александра, у няни на руках новорожденная Наташа.

Пушкин, перекрестив детей, целуя, рассматривал их лица. Сын Сашенька пухленькой рукой вытер со лба отца капли испарины.

Пушкин долго целовал его руку...

Часы пробили два раза. Говорить Пушкину было трудно. Рукой подозвал Арендта и попросил:

– Кислого бы мне. Морошки спросите у Наташи. Хочется кислого.

Наталия Николаевна принесла на блюдце холодную морошку. На ложечке поднесла ягоды к губам мужа. Пушкин долго не мог их проглотить. Жена заплакала и выронила из рук блюдце с морошкой. Наталия Николаевна припала лицом к щеке мужа. Пушкин, слабыми руками приподняв ее голову, целовал и шептал:

– Что ты? Все же хорошо! Глупенькая моя. Люблю тебя. Счастлив с тобой и никому не дам тебя в обиду. Не плачь, прошу, дорогая, не плачь. Мне сейчас хорошо. Слышишь, только тебя люблю.

Наталия Николаевна зарыдала. Арендт и Даль увели ее. Когда Даль вернулся в кабинет, Пушкин позвал:

– Даль!

– Я здесь, Александр.

– Подними меня, и я пойду с тобой.

Стон прервал слова. Но через минуту вновь заговорил.

– Даль. Мне было пригрезилось, что лезу с тобой по полкам с книгами, и так высоко, высоко, что даже закружилась голова.

Пушкин, с трудом приподняв с подушки голову, долго смотрел на Даля, наконец спросил:

– Ты кто?

– Я Владимир.

– Почему же тебя не узнаю. Поворотите меня на правый бок.

Данзас и Даль выполнили его просьбу, поворотив, подложили к спине подушку.

– Теперь хорошо, – облегченно вздохнув, сказал Пушкин и еще невнятней добавил: – Жизнь кончена!

Даль, не расслышав, переспросил:

– Что кончено?

– Жизнь моя кончена. Тяжело дышать. Вот в груди, здесь, давит.

Это были последние слова раненого...

Умер Пушкин. Лежит неподвижный. В его правой руке зажата льдинка и тает от последнего тепла жизни, капают на пол с пальцев чистые капли воды.

 

*  *  *

В это время на Невском около резиденции барона Луи Геккерна, в доме Влодека стояла вереница карет. Квартал улицы патрулировали конные жандармы. Последние появились со вчерашнего вечера, после того как Бекендорфу донесли, что в толпах разночинцев и студентов возле квартиры Пушкина раздавались угрозы в адрес Дантеса и самого посланника.

Заботясь о покое иностранного дипломата и безопасности Дантеса, Бенкендорф приказал фон Фоку поставить около резиденции переодетых агентов полиции для наблюдения за подозрительными лицами, кои попытаются появиться вблизи, а также охранять кареты особо важных сановников...

В шестом часу в гостиной стало сумрачно. Два ливрейных лакея неторопливо зажгли свечи на пяти торшерах, и от живого света ожили блики на позолоте мебели. В комнате пряный, густой аромат тонких духов и живых цветов, в изобилии расставленных в вазах.

Второй день в резиденцию Геккерна паломничество петербургской знати всех возрастов, выражающей соболезнование раненому Дантесу и восторги по случаю его чудесного избавления от неминуемой смерти.

Дантес, укрытый пледом, полулежал в кресле. Около него на пуфе сидела жена Екатерина Николаевна.

По единодушному мнению столичных медиков, ранение Дантеса легкое. По счастливой случайности пуля, попавшая в металлическую пуговицу, срикошетив, пробила мясистую часть его правой руки. Но Дантес, рисуясь страданием от раны, для всех соболезнующих по-разному изображал па лице гримасы от боли, вызывая у верных друзей патетические возгласы сочувствия и даже слезы умиления.

В креслах вокруг стола, заставленного хрустальными вазами с фруктами, бутылками заграничных вин и бокалами, уютно разместились барон Геккерн, графиня Нессельроде, князь Долгоруков, Уваров, Идалия Полетика и кавалергарды – сослуживцы Дантеса.

Чуть поодаль от них на диване с бокалом вина в руке сидел секретарь французского посольства виконт д’Аршиак. Его угнетали воспоминания о дуэли. Он знал о тяжелом состоянии раненого Пушкина, а поэтому с удивлением прислушивался к беседе возле стола. Он видел, как Дантес, не дойдя одного шага до барьера, выстрелил в противника. Его поступок равносилен преступлению, но он был секундантом Дантеса, а потому должен молчать об этом, быть до конца на стороне своего дуэлянта.

Из гостиной распахнута дверь в зал, и слышна музыка. По просьбе Дантеса на роялино играла падчерица Бенкендорфа княгиня Белосельская.

Барон Геккерн громко говорил:

– Я счастлив, что круги нашего общества в Петербурге согласны, что только подлые персоны да кое-кто из беспринципных друзей Пушкина, распуская темные слухи, чернят имя моего Жоржа. Слухи о якобы нарушении им правил дуэли. Но среди нас, господа, виконт д’Аршиак, и он ничего об этом не говорит. Мы все уверены в его абсолютной честности. Он секундант Жоржа и не утверждает нарушение правил дуэли, а секундант месье Пушкина Данзас поддерживает эти слухи. Это, конечно, понятно. Ему нужны подобные слухи для самозащиты, ибо за участие в дуэли он будет отдан под суд.

– Но, барон, виконту д’Аршиаку из-за участия в дуэли, видимо, придется покинуть Петербург, – сказал князь Долгоруков.

– Может быть, может быть. Все будет зависеть от отношения Его Величества к послу Франции. Все так сложно. Виконт, скажите, правда ли, что посол не одобряет вашего благородного поступка?

– Да, это правда. Мне придется покинуть Петербург.

– Какая жалость! Нам так будет недоставать вас, – разрезая яблоко, высказалась Мария Дмитриевна Нессельроде.

– Разрешите мне закончить свою мысль о том, что никто не смеет упрекать Жоржа в неблаговидном поступке на поединке. Жорж по духу рыцарь. Поверьте, мне об этом лучше известно, чем кому-либо. Он согласился на поединок, когда была задета наша честь, и достойно защитил себя. Пушкина вы все хорошо знаете по его поведению в обществе. Почти всех из нас он оскорблял желчью эпиграмм и неуместных шуток. И, как видите, этому наступил конец. Мы были вынуждены перестать быть снисходительными. Теперь я уверен, после полученного урока он будет более осторожен. Жорж проучил его и избавил почтенных людей от выходок камер-юнкера.

– Я слышал, господа, что те, кто собираются возле квартиры Пушкина, довольно дерзко говорят, что барон Дантес, как иностранец, не смел драться на дуэли с Пушкиным. Подумайте, какая дикость! Барон – офицер армии Его Величества, защитник отечества, получение им русского дворянства не дает никому права считать его иностранцем. Вы согласны со мной? – спросил Уваров.

– Милейший Сергей Семенович, все эти слухи появляются благодаря тому, что преувеличивается серьезность ранения Пушкина. У меня есть основания, а поэтому беру на себя смелость уверить вас, что Пушкин ранен не смертельно. Опасность его раны, как я уже сказал, намеренно преувеличивается, чтобы оправдать поступок Пушкина перед монархом. Кроме того, делается это также еще и для того, чтобы вызвать в нашем обществе сочувствие к поэту. Частично его друзьями кое-что для популярности поэта уже достигнуто в слоях низших сословий. Результат налицо. Около квартиры поэта собираются крикливые толпы подозрительных субъектов, и очень хорошо, что они под присмотром жандармов. Судьбу участников дуэли будет решать император, а не те, кто в толпе на Мойке. Теперь ни у кого нет сомнения, что Пушкин просто безумный ревнивец, обрушивший свои необоснованные подозрения и ненависть к высшему обществу на ни в чем не повинного моего Жоржа. Своей женитьбой на Катрин он доказал, что супруга поэта интересовала его только как красивая женщина и не больше. Но Пушкин не может жить без скандалов. Теряя литературную популярность, он решил укрепить свою известность другим способом.

– Я совершенно согласна с бароном, – сказала Мария Дмитриевна. – Я сужу обо всем еще более просто. Пушкину надоела собственная бесцельная жизнь. Он неудачник! Его жизнь неудачна с детства. И знаете, после исхода дуэли мне даже жаль его. Может быть, теперь он станет другим, а мы все, уверившись в его перемене, станем с ним более ласковыми. Без нашей благосклонности ему не прожить. Вы со мной согласны, господа?

Из зала вошла княгиня Белосельская и спросила:

– Мария Дмитриевна, неужели действительно сможете стать доброжелательницей Пушкина?

– Ах, княгиня, у меня такое отходчивое сердце!

– Что бы ни случилось, я лично никогда не буду благосклонна к Пушкину, и мне его не жаль. Я благодарна Жоржу, что он преподал ему урок для дальнейшей жизни. Хотя, как вы знаете, себя бессердечной и бездушной не считаю. Будучи дворянином, Пушкин должен быть смиренным исполнителем всех наших прадедовских канонов и традиций в своем поведении. Кстати, Мария Дмитриевна, каково мнение вашего супруга о намерениях государя? Граф Бенкендорф молчалив.

– А мой, княгиня, вдвойне молчалив. Сегодня с самого утра во дворце. Подумать только, весь Петербург по-разному тревожится о ранении Пушкина. Когда же мы обретем покой?

Дантес взволнованно выкрикнул:

– Господа, прошу вас. Довольно говорить о Пушкине. За эти дни я устал от этой фамилии. Неужели нет более интересной темы.

– Милый Жорж, я понимаю вас, но поймите и нас, мы же не глухие. Ведь результат дуэли может по-разному коснуться всех нас... Все зависит от Его Величества. А мы знаем, какими крутыми и неожиданными бывают его решения даже в самых ничтожных вопросах. А ведь о ранении Пушкина ему все уши прожужжали. Я уверена!

В гостиную вошел Карл Васильевич Нессельроде. Мария Дмитриевна, увидев мужа, обрадованно воскликнула:

– Карл, наконец-то! Ты из дворца? Почему такой бледный, что-нибудь неприятное?

– Успокойся. Я просто быстро поднялся по лестнице.

– Ответь же на мой вопрос. Ты из дворца?

– Конечно.

– Видел графа Бенкендорфа? Он будет здесь?

– Вряд ли.

– Господи, но скажи толком, почему граф не будет здесь?

– Он нужен Его Величеству.

Нессельроде замолчал, увидев, как пришедший лакей передал Геккерну конверт под сургучными печатями. Видел, как барон, взглянув на него, удивился, сдерживая волнение, распечатал конверт, вынул из него листок бумаги, прочитав написанное, встал на ноги. Сидевшие в креслах насторожились. Геккерн, еще раз прочитав, тихо сказал:

– Господа, месье Пушкин скончался.

Сидевшие в креслах начали торопливо креститься.

Раздался звон разбитого стекла. Из руки виконта д’Аршиака выпал бокал. Все видели, как, ни с кем не простившись, француз вышел из гостиной...

 

IV

С очередной панихиды в квартире Пушкина Екатерина Андреевна Карамзина, избегая одиночества, поехала к своей дочери Екатерине Николаевне Мещерской, застав у нее обширное общество, среди которого были персоны, известные своим закоренелым отсутствием симпатии к Пушкину.

Беседа велась, естественно, о кончине поэта, но даже недоброжелатели либо молчали, либо делились слухами, в которых не было опорочения покойного. Вся столица полна слухами о трагедии в семье поэта.

Говорили, что беда не случилась бы, если бы в это время в Петербурге был Соболевский. Все уверяли, что Соболевский пользовался у Пушкина безоговорочным доверием и, конечно, сумел бы отвратить от поэта роковую дуэль.

Передавали, что Сологуб кое-кому уже доверительно рассказывал, что Пушкин еще 21 ноября прочитал ему известное теперь письмо Геккерну. Перепуганный содержанием и тоном письма, Сологуб поехал к Одоевскому, застав у него Жуковского, не преминул подробно передать содержание письма. В свою очередь, Жуковский, не менее испуганный известием, немедленно отправился к Пушкину и уговорил его не отсылать оскорбительного письма...

Говорили, что Блудов со слезами на глазах вспоминает, каким Пушкин был веселым, как заливчато по-ребячески смеялся, как восхищал фейерверком своих острот, а теперь мертв, убитый жесточайшим легкомыслием пустых салонных умников, не способных к постижению ни нежности, ни гордости огненной души поэта.

Один недоброжелатель рассказал, но, правда, в сдержанных тонах, о черствости поэта к чужим горестям, приводя в доказательство следующий пересказ, якобы слышанный от князя Петра Вяземского. Будто князь кому-то сказал, что, встретив на Невском старика Геккерна, чрезвычайно взволнованного, услышал от него мольбу уговорить Пушкина вызовом на дуэль не разлучать его с приемным сыном, в котором теперь вся цель его старческой жизни. Что страх перед дуэлью сводит его с ума, ибо уверен, что кончится для него страшной трагедией.

Говорили, что граф Адлерберг, друг Жуковского, будучи поклонником пушкинского дарования, знал о получаемых поэтом анонимных письмах, чрезвычайно этим тревожился. От офицеров он знал, что Дантес, хвастаясь своей храбростью, говорил, что не прочь бы поехать на Кавказ, чтобы подраться с горцами. Адлерберг, желая избавиться от Дантеса, поехал к великому князю Михаилу Павловичу и высказал ему свои опасения из-за неуместных ухаживаний француза за женой поэта, рекомендовал брату царя на время послать Дантеса на Кавказ. Но желание не удалось осуществить из-за того, что Дантес был любимцем петербургских салонов.

Высмеивали алчность Дантеса, что он счел нужным перед женитьбой на Екатерине Гончаровой поставить непременное условие о выплате его жене ежегодно известной суммы, ибо ее часть имения выделить до смерти больного отца было невозможно. Брат невесты Дмитрий Николаевич, приехав к свадьбе в Петербург, дал обещание ежегодно выплачивать по 5000 рублей и выдал на приданое невесты
10000 рублей ассигнациями.

Говорили о настойчивых слухах в столице, что Уваров занимался распространением пасквиля, и совсем открыто утверждали, что рассылкой всяких анонимок в столице занимались молодые великосветские повесы Урусов, Опочинин и Строганов.

Как достоверность передавали рассказ няни детей Пушкина о том, что ее барин за последние месяцы боялся получать письма по городской почте и приказывал Никите их не принимать.

Много разноречивых слухов ходило по столице о свадебном обеде, данном графом Строгановым в честь Дантеса и его жены. Всех особенно занимал рассказ, как приглашенный Пушкин не знал, что обед был затеян для того, чтобы примирить его с Дантесом. Но примирение не состоялось. Будто бы после роскошного обеда старик Геккерн, подойдя к Пушкину, просил его забыть все прошлое, изменить свое отношение к Дантесу на более родственное. Пушкин сухо сказал, что, несмотря на родство, не желает иметь никаких отношений между своим домом и семьей Дантеса. Несмотря на отказ, Дантес все же приезжал с женой к Пушкину с визитом, но не был принят.

У всех находились какие-либо сведения о причинах, вызвавших роковую дуэль, но неожиданно приехавший офицер сообщил свежую новость, что по Петербургу ходят по рукам многочисленные списки со стихов под названием «На смерть поэта». Автор их пока точно не известен, хотя есть предположения, что стихи принадлежат перу двадцатидвухлетнего корнета лейб-гвардейского полка Михаила Лермонтова.

Офицер, лично читавший список со стихов, запомнил даже некоторые строки, ошеломившие слушателей, и тема беседы мгновенно переключилась на автора, но знавших его лично не оказалось, хотя высказывались твердые мнения, что за написанное ему не миновать наказания, ежели стихи дойдут до Бенкендорфа, а от него, естественно, станут известны государю.

Засидевшись у дочери допоздна, Екатерина Андреевна вернулась домой на исходе десятого часа, желая поделиться всем слышанным у Мещерских с дочерью Софией, но, уже раздеваясь, в вестибюле узнала, что ее нет дома, ибо уехала к Барятинским.

Пройдя в спальню, Екатерина Андреевна решила лечь в постель и приказала горничной, помогавшей ей раздеться, ничем ее больше не беспокоить.

Оставшись одна, она вновь стала вспоминать тягостные впечатления от панихиды, особенно ее ужасало состояние убитой горем Наталии Николаевны.

Лежа в постели, Екатерина Андреевна, решив отвлечь себя от пережитого за день, начала читать. Читала долго, но разум не воспринимал прочитанного.

Отложив книгу, лежала, наблюдая за шевелением светлого пятна от свечи на потолке, попав во власть памяти. Перед взором стоял Пушкин во всех образах недавних встреч. Память услужливо и точно подсказывала все услышанное от Александра Сергеевича за месяцы после получения анонимного диплома, когда страдал, теряя покой от сплетен, анонимок и злословия. Как мучительно искал и не находил возможности обрести душевный покой. Как часто тогда делился он с ней своими переживаниями, своим невыносимо мучительным тревожным состоянием, надеясь, что именно она должна и способна понять его без каких-либо оговорок, помочь успокоиться простыми словами. Она всегда выслушивала его, но чаще всего, будучи под чужим влиянием, не понимая всей глубины его душевной трагедии, считала ее преувеличенной и в какой-то мере даже наигранной.

Сомневаясь в искренности Пушкина, она иной раз даже высказывала свои замечания, защищая Дантеса, обвиняя в кокетстве Наталию Николаевну, и этим наносила ему боль, зная, как поэт любит свою жену.

Каким особенным и неповторимым казался теперь Екатерине Андреевне Пушкин, каждое сказанное им слово, сохраненное памятью, было таким значительным по своей проникновенной глубине.

Вспоминая, с горечью сознавалась, что была виновата перед покойным во многом, и прежде всего виновата в том, что не смогла поставить себя вне суждений и пустословия светских салонов. Ей было стыдно, что не сумела задуматься над тревогами поэта, а оттого не всегда находила правильное суждение обо всем происходящем вокруг него.

Решив наконец, что ей не заснуть, она поднялась с постели, надев кружевной пеньюар, со свечой перешла из спальни в малую гостиную, плотно прикрыв за собой дверь.

Поставив свечу на секретер, походила по комнате, села в кресло около секретера, положила перед собой лист бумаги, взяв перо, написала: «Суббота 30 января 1837 года. Петербург».

Задумалась, на каком языке писать сыну. Не отводя взгляда от огненного лепестка свечи, решила писать по-русски, опасаясь, что французский язык не передаст с точностью значительное содержание написанного.

«Милый Андрюша, пишу тебе с глазами, наполненными слез, а в сердце с тоскою и горестью; закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина! Он дрался в середу на дуэли с Дантесом, и он прострелил его насквозь; Пушкин бессмертный – жил два дня, а вчерась, в пятницу, отлетел от нас, я имела горькую сладость проститься с ним в четверг; он сам этого пожелал. Ты можешь вообразить мои чувства в эти минуты, особливо когда узнаешь, что Арендт с первой минуты сказал, что никакой надежды нет»...

Не положив пера, не в состоянии сдержать слезы, Екатерина Андреевна, встав, походила по комнате, ясно представив себе сцену последнего свидания с умирающим Пушкиным, и, чуть успокоившись, вновь села к секретеру, продолжила письмо.

«Он протянул мне руку, я ее пожала, и он мне тоже, а потом махнул, чтобы я вышла. Я, уходя, осенила его издали крестом, он опять протянул мне руку и сказал тихо: “перекрестите еще”, тогда я, опять пожавши его руку, уже его перекрестила, прикладывая пальцы на лоб, и приложила руку к щеке, он ее тихонько поцеловал и опять махнул. Он был бледен, как полотно, но очень хорош; спокойствие выражалось на его прекрасном лице.

Других подробностей не хочу писать, отчего и почему это великое несчастье случилось; они мне противны. Сонюшка тебе их опишет. А мне жаль тебя, я знаю и чувствую, сколь тебя эта весть огорчит; потеря для России, но еще особенно – наша. Он был жаркий почитатель твоего отца и наш неизменный друг 20 лет.

Эти дуэли ужасны. – Катерина Андреевна начала писать по-французски. – И что можно ими доказать? Пушкина больше нет в живых, а те, кто остались, через два года и не вспомнят об этой истории»...

Обильные слезы заставили Екатерину Андреевну снова прервать письмо, из-за них перед взором сливались строки, а огонек свечи казался золотым кругом с трепетными лепестками лучиков...


«ОДИН, КАК ПРЕЖДЕ, – И УБИТ»

 

I

Столичная печать хранила молчание о трагедии с великим поэтом – так был силен гнет над ней графа Бенкендорфа. Трепетала перед шефом жандармов и цензура, боясь вызвать его гнев за пропуск в печать слов сочувствия к Пушкину. Только лишь в одной газете «Литературные прибавления» к «Русскому Инвалиду» редактор этих прибавлений Андрей Александрович Краевский осмелился напечатать прочувственные слова.

«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща! Более говорить об сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! Наш поэт! Наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть!

29 января 2 ч. 45 м. пополудни».

 

*  *  *

Книжные лавки со дня дуэли распродали две тысячи экземпляров только что вышедшего миниатюрного издания «Евгения Онегина».

Смирдин радовался, что за первый день после дуэли более чем на 12000 рублей продал произведений Пушкина...

 

*  *  *

«Наталия Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая о кончине супруга ее, Двора Е. И. В. камер-юнкера Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей в 29 день сего января, покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела в Исаакиевский собор, состоящий в Адмиралтействе, 1-го числа февраля в 11 часов до полудня».

 

 

II

В январские сумерки император сидел в кресле за письменным столом и, прищурившись, слушал Жуковского. Он говорил о смерти Пушкина. Все, о чем говорил Жуковский, для царя не было новостью. Ему обо всем подробно докладывали Бенкендорф и Арендт. Но все они говорили по-разному.

Бенкендорф продолжал ненавидеть Пушкина. Арендт восхищался мужеством Пушкина перед смертью. Сейчас Жуковский доказывал неповторимость Пушкина.

Император не хотел разобраться, где правда и ложь в словах трех рассказчиков. Слушая Жуковского, Николай думал, что они, да и сам он, не понимали поэта, но все же был уверен, что смерть поэта – лучший для него выход из всех сложностей жизни. Прошлой ночью царь страдал от бессонницы и думал о Пушкине, желая уяснить, кем он был в недавней жизни. Почему его любили друзья, но, ненавидя, боялись враги. Но так и не решил, запутавшись в противоречиях.

Жуковский говорил тихо, сдерживая волнение.

– Ваше Величество, проведя часы возле страдания Александра Сергеевича, осмеливаюсь довести до вашего внимания, что для спасения семьи погибшего необходима ваша милостивая забота. Вдова и дети остались без средств. Разве это не ужасно! Вдова беспомощна и убита горем.

Неожиданно Жуковский, повысив голос, шагнул к креслу. От его движения Николай Павлович очнулся от размышлений.

– Ваше Величество, после кончины Карамзина вы изволили избрать меня орудием для написания указов, дозвольте мне и ныне также надеяться. Пушкин – поэт, гордость России.

Царь посмотрел на Жуковского холодным взглядом, порывисто встал и резко сказал:

– О смерти Пушкина указов не последует. – Пройдясь по кабинету, царь уже более мягко добавил: – Василий Андреевич, подумай хорошенько, о чем ты сейчас сказал. Ты знаешь, для Пушкина я готов на многое и во всем с тобой согласен, кроме того, что сравниваешь его с Карамзиным. Вспомни, как умирал Карамзин, – как ангел, он был человек почти святой. А какой была жизнь Пушкина – ты сам знаешь лучше меня.

Говорил, а сам подумал, что знал о жизни поэта по доносам и сплетням.

– Ваше Величество, Россия должна позаботиться о семье великого Пушкина.

Услышав слово «великого», царь насторожился, ожидая, что еще скажет Жуковский. Для него до сих пор великими были только царь Петр и бабка Екатерина. Жуковский продолжал.

– Вам уже известно, что похороны из-за отсутствия средств у вдовы взял на себя граф Строганов. Как же будет жить семья без...

Николай перебил Жуковского.

– Знаю! Все знаю, Василий Андреевич! Я уже обо всем позаботился! – Царь взял со стола лист бумаги и протянул Жуковскому. – Прочитай и успокойся.

Жуковский, взяв лист, убедился, что это была записка о милостях монарха семье Пушкина.

– Внимательно читай.

Жуковский читал: 1/ Заплатить долги. 2/ Заложенное имение отца поэта очистить от долга. 3/ Вдове пенсион, а также дочерям пенсион до замужества. 4/ Сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого до вступления на службу. 5/ Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей. 6/ Единовременно семье – 10000 рублей.

– Убедился, что обо всем неплохо позаботился? Семья будет жить даже более обеспеченно, чем при жизни родителя. Да, чуть не забыл, ты разберешь бумаги покойного. Только тебе доверяю. Понимаешь? Помни, Василий Андреевич, делать будешь для меня, для России и для истории. Опись бумаг покажешь, только после этого она может стать гласной.

После ухода Жуковского император сам зажег свечи в канделябре. Фитиль одной был короток, а потому долго не загорался. Наблюдая, как свеча набирала силу света, подумал, что, может быть, поторопился доверить бумаги Жуковскому. Ведь уже донесли, что якобы не кто иной, как Жуковский, распорядился положить Пушкина в гроб во фраке, а не в мундире. Можно ли было доверить бумаги поэта Жуковскому?

Императора все настораживало, даже мелочи. Смерть поэта поразила своей неожиданностью. Все ли приняты меры для предотвращения каких-либо волнений в столице... Недаром взволнован Бенкендорф и даже растерян; заметил это, когда граф утром передал ему список со стихов некоего корнета Лермонтова. Смелые стихи заставили задуматься, что один поэт перестал жить, как уже появился другой, не менее смелый, чем первый.

Выдвинув ящик письменного стола, Николай достал листок со стихами «На смерть поэта» и начал читать: «Погиб поэт! – невольник чести…»

Перестав читать, царь подошел к окну и повторил последнюю строку: «Один, как прежде, – и убит!..» И громко спросил:

– А разве не сам стремился к смерти? Не слушался. Пошел против моей воли. Только я мог спасти его, не допустив дуэли. Так нет, решил против обещания. Хорошо, что хоть умер по-христиански.

Постояв у окна, царь снова начал читать стихи. Смелой правдой они волновали его, по спине пробегали мурашки, в его понятии – были призывом к бунту.

Прервав чтение, царь швырнул листок на стол.

– Нет, этого корнетика разом отучу писать стишки. На Кавказ! Пусть в действующей армии показывает свою храбрость. Какой наглец! Любой дурак поймет, что стишки и меня касаются. Он и меня числит в рядах тех, о которых пишет: «Коварным шепотом бесчувственных невежд». Ему не место в столице. Слава богу, что с Пушкиным именно решилось все так. Завтра отпоют.

Но подумал, что и тут, по настоянию Бенкендорфа, надо прибегнуть к обману из-за опасения скопления народа. Толпа – всегда беспорядок. Вдова Пушкина известила приглашенных на отпевание в Исаакиевский собор при Адмиралтействе, а он приказал отпевать в придворной Конюшенной церкви...

 

III

В одиннадцатом часу ночи горящие свечи в канделябрах освещали гостиную в квартире Пушкина.

В креслах сидели Наталия Николаевна и Александра Гончарова в ожидании переноса тела Пушкина в Конюшенную церковь. При траурной церемонии было дано разрешение присутствовать только самым близким друзьям. Их двенадцать человек.

Наталия Николаевна с нетерпением ожидала прихода Жуковского. Просила его испросить у императора разрешения для полковника Данзаса сопроводить гроб в Михайловское.

В гостиную вошли Жуковский, Екатерина Андреевна Карамзина с дочерью Софией. Наталия Николаевна спросила Жуковского:

– Государь разрешил?

– Его Величество не нашел возможным исполнить просьбу... Считает дальнейшее снисхождение к Данзасу за участье в дуэли нарушением закона. Честь сопроводить Александра Сергеевича в последний путь отдана Александру Ивановичу Тургеневу. Ему уже известен высочайший приказ. Отбытие назначено на полуночь 3 февраля.

– Почему возле дома жандармы, Василий Андреевич? Ведь народа же нет? – спросила Наталия Николаевна.

– Ими и набережная оцеплена.

– Неужели при выносе они войдут в квартиру?

– Такая возможность не исключена, Александра Николаевна.

Почувствовав на своем плече руку Карамзиной, Наталия Николаевна только сейчас обратила внимание на ее приход.

– Вы уже здесь?

– И Софи со мной. Как чувствуешь себя, Натали?

– Я пойду с вами.

– Наташа, ты обещала остаться дома, – обратилась к сестре Александра.

– Обязательно пойду. Пушкин пока еще мой.

– Может быть, Натали, тебе лучше поберечь силы на завтра, – сказала Карамзина.

– Не надо советов. Уже сказала, что пойду.

Увидев вошедшего Данзаса, Наталия Николаевна встала из кресла, подойдя к нему, взволнованно сказала:

– Государь не исполнил мою просьбу.

– Я ожидал этого, Наталия Николаевна...

– А я верила в его милость...

Вернувшись домой из Конюшенной церкви после полуночи, Наталия Николаевна прошла в детскую. Подойдя к кроватке сына, осторожно взяла спящего на руки, вышла в гостиную и, прижав его крепко к груди, заливаясь слезами, ходила по комнате.

Пришла Александра, подойдя к сестре, ласково сказала:

– Тебе нельзя, Наташа, носить его. Мальчик тяжелый.

– Он станет теперь моим любимцем. Александр любил его больше всех. Понимаешь?

– Здесь прохладно, Наташа. Он застудится. Квартира выстужена.

– Разве холодно? Тогда надо положить в кроватку. Пойдем, побудем возле детей... Мне было страшно по пути в церковь, так много жандармов на фыркающих конях.

 

IV

(…)

 

VI

В Петербурге шел снег, но такой мелкий, будто просеивали его сквозь частое сито. Слегка вьюжило.

После полудня по Невскому проспекту шагал Михаил Иванович Глинка, раскланиваясь со знакомыми. После премьеры его оперы «Иван Сусанин» знакомых у композитора заметно прибавилось. Да и в светских гостиных его теперь принимали весьма приветливо.

Композитор шел на Мойку проститься с Наталией Николаевной Пушкиной, прознав от Виельгорского, что она 16 февраля покидает столицу. У Михаила Ивановича невеселые сейчас воспоминания. Угнетает его сознание, что в последний раз переступит порог пушкинской квартиры. Сколько воспоминаний останется о встречах в ней с поэтом! Когда после всякого свидания с Пушкиным рождались все еще не осуществленные мечтания о смелых музыкальных замыслах. Не живет больше на русской земле Александр Сергеевич, а в памяти Глинки он все еще будто живой. Всегда стоит перед глазами образ поэта радостно возбужденный, когда в театре поздравлял с успехом премьеры оперы.

Идет с мыслями о Пушкине, а по спине холодок пробегает. Верил Пушкин в его произведение, всегда подбадривал, вселил в разум уверенность, что опера, вызвавшая после постановки такие разноречивые споры, действительно будет жить, утверждая свои мелодии, подслушанные ее создателем в напевности песен простолюдинов великой страны...

Сегодня с утра к вдове Пушкина заходили прощаться друзья покойного поэта. Иных она знала хорошо, других совсем мало. Гостей принимала Александра Гончарова, принося извинения за сестру, которая лежит в приступах мигрени.

Со вчерашнего дня Наталия Николаевна слегла после прощального визита
сестры Екатерины Дантес, посмевшей высказать суждения, что она готова простить покойного за то, что он причинил ей столько ужасных тревог. Расстались сестры, а головная боль уложила вдову в постель.

Дверь Глинке открыла горничная, и заметил он в ее больших голубых глазах испуг, когда спросила полушепотом:

– Как прикажите себя назвать?

– Глинка я.

– Милости прошу пройти в сию горницу.

Глинка прошел в знакомую гостиную. Пусто в ней. Задвинут в угол знакомый рояль, несколько стульев расставлены в беспорядке. На прикрытых дверях в кабинет видны под ручками два черных пятна.

Глинка вспомнил, что видел двери запечатанными по приказанию Бенкендорфа после смерти поэта. В доме тогда не оказалось красного сургуча, потому наложили печати черным.

Александра Гончарова появилась в гостиной с улыбкой и, здороваясь, протянула Глинке обе руки.

– Здравствуйте, Михаил Иванович.

Она сразу заметила, что гость в темно-коричневом фраке, в котором видела его на премьере оперы.

– Пришел, – Глинка, улыбнувшись, замолчал, увидев, как в приоткрытую дверь вошел курчавый старший сын Пушкина и, подойдя к тетке, прижался.

– Здравствуй, Саша! – поздоровался Глинка с мальчиком.

Тот молча кивнул головой.

– Поздоровайся, Сашенька, с дядей.

Мальчик снова только кивнул головой и, засмеявшись, убежал.

– Как самочувствие Наталии Николаевны? – спросил Глинка.

– Замучили ее головные боли. Сейчас она выйдет. Садитесь, Михаил Иванович. Ералаш у нас. Все тяжелые вещи уже отправлены. С ними уехал Никита Козлов.

– То-то дверь мне открыла незнакомая девушка.

– Княгиня Вяземская нам послала в помощь свою горничную.

Вошла Наталия Николаевна. Она была в черном платье и показалась Глинке еще выше ростом. По-прежнему прекрасная, более бледная, да во взгляде явная настороженность.

– Ждала вашего прихода, Михаил Иванович. Спасибо, что зашли.

– Все эти дни собирался к вам, Наталия Николаевна, но мешала свойственная мне нерешительность. Вы ведь знаете, как часто журил меня за все Александр Сергеевич, что никак не могу задуманное сразу осуществить.

– Слышала, будто задумали писать новую оперу?

– Мечтаю пока. Боюсь, что сюжет взял не по плечу.

– О чем сюжет?

– Прямо сказать страшно, Наталия Николаевна. Задумал оперу по поэме Александра Сергеевича «Руслан и Людмила». Задумал, а сам во власти страха – смогу ли передать музыкой всю неповторимую напевность стихов поэмы?

– Сможете, Михаил Иванович, – произнесла спокойно и уверенно Пушкина и встала. Встал и Глинка. – Сидите, ради бога. Мне лучше, когда хожу. Извините, на минуту покину вас.

Наталия Николаевна вышла и тотчас вернулась, держа в руках сверточек.

– Александрин, пойди уйми Сашку, кажется, опять дерется с Машей.

Александра Гончарова ушла.

– Жуковский намедни сказал мне, что есть у вас желание иметь перо Пушкина.

Наталия Николаевна развернула кружевной платочек и протянула Глинке завернутое в него гусиное перо.

– Возьмите.

Растерянный и растроганный, Глинка взял перо.

– Вместе с платком возьмите, а то помнется.

– Как мне отблагодарить вас?

– Обязательно напишите «Руслана и Людмилу». Александр любил ваш талант, способный на подвиг утверждения русской музыки. Он всегда говорил мне, что именно вы создадите музыку, достойную нашего народа.

Глинка вновь завернул перо в платочек и, положив сверток в нагрудный карман фрака, совершенно неожиданно спросил:

– Рояль не берете с собой?

– Нет. Боюсь, не выдержит наших зимних дорог. Инструмент старый.

– Прекрасный инструмент.

– Оставляю его у Вяземских по просьбе княгини Веры. В Полотняном есть два рояля.

– Возле Калуги будете жить?

– Да. Вначале собиралась в Михайловское, но поняла, что не хватит сил. Мне силы душевные нужны теперь особенно, чтобы растить детей. Но обязательно переберусь в Михайловское, когда все осознаю. Вы меня с Александрин не забудете, уверена в этом. Обещайте присылать нам ваши ноты. Александрин любит ваши романсы.

– Надеюсь, что скоро пришлю вам увертюру к «Руслану».

– Уже пишете? А сейчас сказали, что только задумали.

– Пишу, Наталия Николаевна.

Пушкина, приоткрыв дверь, позвала сестру. Александра Гончарова тревожно спросила:

– Тебе плохо, Ташенька?

– Нет! Ты только послушай, что мне сказал Михаил Иванович. Скажите ваше обещание еще раз.

– Обещаю в скорости прислать вам ноты увертюры новой оперы «Руслан и Людмила».

– Неужели? Тогда клятвенно обещайте.

– Непременно, как только напишу, так и пришлю. А теперь позвольте откланяться. Но попрошу, как полагается, присесть, чтобы легкой была у вас дорога. Счастливого пути!

Глинка, поцеловав руки Пушкиной и Гончаровой, медленно пошел к двери, дойдя до нее, обернувшись, низко поклонился и ушел...

 

Огонек свечи, стоявшей в подсвечнике на рояле, только намечал облики бывших в гостиной княгини Веры Вяземской, Екатерины Андреевны и Софии Карамзиных и доктора Владимира Даля, пришедших на последнее свидание с Пушкиной и Гончаровой.

В полумраке не так сильно ощущалась пустота комнаты, ибо в памяти у всех сохранился ее прежний уют.

Даль, заложив руки назад, ходил по гостиной. Он в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Беседа гостей с хозяйкой не была стройной, ибо в ней все время менялись темы разговора.

Больше всех говорила София Карамзина.

– Право же, Натали, еще не поздно все изменить.

– Что изменить, Софи? – удивленно спросила Пушкина.

– Конечно, отказаться от нелепого отъезда. Вы только подумайте, что в глуши имения, да еще зимой, вам станет просто невыносимо одиноко. А в Петербурге будут навещать друзья.

– О каком одиночестве говорите, Софи? Со мной дети. Теперь отдам им материнскую ласку, которой часто лишала их. Со мной будет Александрин и семья брата Дмитрия. Одиночество? Да оно необходимо мне.

– Я бы все же советовала вам подумать.

– У вас, Софи, всегда много советов. Уезжая, выполняю желание покойного мужа. Он ясно сказал мне: «Поезжай в деревню, носи по мне два года траур»... Так велел поступить Александр. Мы напрасно говорим об этом. Мой отъезд решен. Уже завтра меня не будет в столице. Прошу извинить меня.

Пушкина ушла из гостиной. Екатерина Андреевна сказала Софии:

– Зачем ты стараешься убедить ее? Совсем не время давать советы.

– Мне кажется, она будет жалеть, что поспешила уехать.

– Мало ли что тебе может казаться.

– Наташа не будет жалеть об отъезде, София Николаевна, – спокойно сказала Александра Гончарова. – В деревне у нее будет новая одинокая жизнь, в которой она найдет для себя покой. Ей будет лучше без Петербурга, а о друзьях она будет помнить.

Вернувшаяся Наталия Николаевна подошла к Далю.

– Владимир Иванович, возьмите это кольцо Александра.

Даль взял и надел на палец пушкинское кольцо с изумрудом.

– Почему он называл его талисманом?

– Не знаю. Сам об этом мне ничего не говорил, а спросить так и не успела. Он обзавелся им, когда не знал обо мне.

– Теперь кольцо станет моим талисманом.

– Я рада. Александр говорил, что оно вам нравится. Княгиня Вера, играйте в память об Александре на этом рояле ваш старинный вальс, который так ему нравился. Глинка тоже играл на нем многое из своей оперы. Сегодня Глинка днем заходил проститься.

– О его музыке, Натали, до сих пор не умолкают разговоры. Мне кажется, он скоро станет известным, – сказала Екатерина Андреевна Карамзина.

– Александр был уверен в этом. Музыку Глинки нельзя не полюбить, потому что она наша, русская. Уверена, что Глинка подарит еще не одну удивительную оперу... – Александра Гончарова хотела сказать, что композитор задумал написать оперу на пушкинскую поэму, но воздержалась, заметив иронию в улыбке Софии Карамзиной, стоявшей возле рояля на свету.

– Мне грустно с вами расставаться. Ведь уже завтра... Софи, пишите мне обо всем, что будете слышать об Александре, – попросила Наталия Николаевна. – Прошу также не скрывать самых худых пересудов обо мне. Софи, у вас слезы?

– Мне страшно, Натали, за вашу жизнь в одиночестве, без привычных друзей.

– В родном поместье каждое дерево будет моим другом. Княгиня Вера, поблагодарите князя Петра за его такое теплое прощальное письмо. Сейчас, конечно, надо говорить о другом. Но я не знаю, что бы вы хотели услышать от меня при расставании, у меня болит душа и мысли путаются.

– Успокойтесь, Наташа. Вы поступаете и говорите правильно. Мы понимаем ваше состояние. Высказываем свои мысли и желания только потому, чтобы вы поверили нашей преданности вам.

– Я верю, княгиня Вера, что там, в одиночестве, я все пойму.

– Прошу вас, Натали, отложить отъезд хотя бы до тепла. Стоят такие холода! Малютки могут простудиться.

– Нет! Господь с вами! Мы сумеем их сохранить. Что вы, Софи. Дети – цель моей жизни. Это же дети Александра! – Наталия Николаевна говорила прерывающимся голосом, глядя на Софию Карамзину, перекрестилась и, не удержав слез, быстро ушла.

Заметив волнение Вяземской, Карамзиной и Даля, Александра Гончарова снова спокойно сказала:

– Она вернется. Она так волнуется за детей! Зачем так сказали, Софи?

– Я не хочу, чтобы она покинула Петербург. Она должна быть с нами, в том обществе, к которому принадлежит.

– Что может дать ей сейчас общество, кроме досужих сплетен? Вы подумали об этом? Она и так сыта сплетнями. Их приносят даже друзья, приходя прощаться. Она уже боится друзей. Понимаете? Разве я не права, говоря вам это? Разве не видите, как ей тяжело? Она почти не спит. Забывшись сном, просыпается с криками, зовет Пушкина, просит защиты. Я прошу вас, София Николаевна, ничего не писать о пересудах в светских салонах. Ибо, оберегая Наташин разум, ваши письма не буду ей передавать. У меня есть на это право. Мне надлежит сохранить светлым разум Наташи. Надеюсь, просьбу мою выполните. Вы знаете, что я слов на ветер не бросаю.

– Конечно, конечно, Александрин. Я буду писать только о всем хорошем. О Пушкине скоро будут говорить только светлое. Буду присылать все новые издания его произведений. Ведь обещанные вам стихи Лермонтова я достала.

– Спасибо. Вы, Софи, можете быть очень чуткой и сердечной. Владимир Иванович, все ваши советы о здоровье Наташи выполню, как заповеди.

– Не сомневаюсь, Александра Николаевна. Главным образом старайтесь, чтобы она как можно больше была на природе. Лучше всего пусть эти свидания будут одинокими. Природа – самый лучший лекарь всех недугов во все времена года. Есть у нашей природы великая сила крепить в людях веру в себя. Природа и время помогут Наталии Николаевне все правильно осмыслить и пережить тяжесть утраты. Мудро поступает, оставляя столицу.

 

VII

Поздним мартовским вечером Александр Карамзин только что дописал письмо брату за границу, когда в малую гостиную вошли вернувшиеся из гостей мать и сестра София.

– Добрый вечер, Саша. Чем занят? – спросила Екатерина Андреевна.

– Писал Андрюше.

– Напрасно не поехал с нами. Мы дивно провели время. У Долли Фикельмон всегда интересные люди.

– С неизменно интересными новостями, пересудами и сплетнями? Черт знает что творится с нашим обществом. Третий месяц идет после смерти Пушкина, а сановные кумушки все еще заняты выдумками и дурно пахнущими слухами о причинах гибели поэта, и, конечно, главным образом – поисками причин для грязных обвинений его вдовы. Врать можно сколько угодно, несчастная женщина не слышит хулы, но уверен – найдутся друзья, которые будут ей подробно описывать мнение о ней сановного Петербурга, послужившего основной причиной трагедии.

– Что с тобой, Александр? – резко прервала брата София. – Так странно говоришь, а главное – таким тоном. Перед тобой мама.

– На твоем месте, Софи, я бы старался быть в стороне от всех суждений касательно Пушкина и его вдовы. Ты принимаешь слишком деятельное участие в любых недостойных суждениях о них, забывая, что ты Карамзина.

– Кажется, собираешься меня учить?

– Тебя переучить трудно. Но спросить тебя о кое-чем можно. Например, неужели тебе не стыдно и не надоело менять свои мнения о Наталии Николаевне? Неужели тебе не противно подделываться под желание тех или иных слоев высшего общества? Зачем тебе интересоваться участью Дантеса и тем более – этого старого мерзавца Геккерна? Ты же претендуешь на культурность.

– Саша, – строго сказала Екатерина Андреевна.

– Я не хочу больше молчать, мама. Я тоже Карамзин, а ваше и Софи поведение мне более чем непонятно. Скажите, мама, зачем вы обвиняете мадам Пушкину в том, что, проезжая в Полотняный завод через Москву, она не встретилась с отцом мужа? Какое вам до этого дело? Мне трудно поверить, что вы не можете понять, что для такого поступка у Наталии Николаевны были важные причины. Почему не допускаете мысль, что ей было просто страшно это свидание? Она же была уверена, что Сергей Львович, конечно, считает ее виновницей гибели сына!

– Ее поступок удивил не только меня.

– Но в обществе говорят, что вы первая начали об этом пересуды.

–Я считала, что свидание с отцом покойного мужа принесло бы ему и ей успокоение.

– Это вы так считаете, но почему так же должна считать вдова?

– Успокойся, Саша!

– Не могу, мама. Я в бешенстве от великосветского злопыхательства. Ибо на все происшедшее и происходящее смотрю не вашими глазами. В письме к Андрею потому и написал по-мужски горькую правду.

– Почему вдруг решил, что только твое мнение – правда?

– Потому, Софи, что перестал быть попугаем. Сужу не с чужих слов. Думаю самостоятельно и выношу собственное решение. Хотите послушать мое письмо? Может быть, узнав мою правду, и вы поймете, что и вам пора самим разобраться в своих суждениях о трагедии в семье Пушкина. Ты же, мама, считала его своим близким другом. Всегда говорила нам, как его уважал отец. Разве ты и Софи не сознаете, что в нашей семье мы причиняли Александру Сергеевичу много тягостных обид? И делали это в угоду мнению света. А ведь он был нам беспредельно предан. Неужели считаете, что я неправ? Будете слушать письмо?

– Конечно, Саша.

– Меня увольте, я устала.

– Нет, Софи. Тебе нужно обязательно послушать письмо. Предупреждаю, для всех нас письмо малоприятное. В нем то, что я, наконец, уразумел, хотя мне стыдно, что так долго не мог осмыслить действительности. Слушайте!

«Здравствуй, брате, что делаешь? Здоров ли, весел ли? Я очень доволен твоими письмами, где ты так хорошо пишешь о деле Пушкина. Ты спрашиваешь, почему мы тебе ничего не пишем о Дантесе, или лучше о Геккерне. Начинаю с того, что советую не протягивать ему руки с такой благородною доверенностью: теперь я знаю его, к несчастью, это знание мне дорого обошлось. Дантес был совершенно незначительной фигурой, когда сюда приехал: необразованность забавно сочеталась в нем с природным остроумием, а в общем – это было полное ничтожество, как в нравственном, так и в умственном отношении. Если бы он таким и оставался, его считали бы добрым малым, и больше ничего, и я бы не краснел, как краснею сейчас при мысли, что был с ним дружен, – но его усыновил Геккерн по причинам, до сей поры неизвестным обществу (которое мстит за это, строя всяческие предположения). Геккерн – человек весьма хитрый и развратник, каких свет не видывал, и ему не стоило большого труда совершенно завладеть умом и душой Дантеса, у которого ума было значительно меньше, чем у Геккерна, а души, возможно, и вовсе не было».

Читая, Александр Карамзин заметил, как мать встала с кресла, остановившись у камина, протянула руки к огню. София слушала чтение с закрытыми глазами.

«Эти два человека, не знаю, с каким дьявольским умыслом, принялись так упорно и неуклонно преследовать м-м Пушкину, что, пользуясь простыми отношениями, которые были у нее с Дантесом, и отвратительной глупостью ее сестры Екатерины, они добились того, что за один год почти с ума свели несчастную женщину и совершенно погубили ее репутацию. Дантес в то время хворал грудью и худел на глазах. Старик Геккерн уверял м-м Пушкину, что Дантес умирает от любви к ней, заклинал спасти его сына, потом стал грозить местью, а два дня спустя появились эти анонимные письма (если правда, что Геккерн сам является автором этих писем, то это совершенно непонятная и бессмысленная жестокость с его стороны; однако люди, которым, казалось бы, должна быть известна вся подоплека, утверждают, что его авторство почти доказано)».

София вышла из гостиной, но тотчас вернулась с пуховой шалью и накинула ее на плечи матери.

«За сим последовали признания м-м Пушкиной мужу, вызов и затем женитьба Геккерна: та, которая так долго подвизалась на ролях сводни, выступила, в свою очередь, в роли любовницы (аманты), а затем и супруги; она единственная из всех выиграла в этом деле, торжествует и по сие время и до того поглупела от счастья, что, погубив репутацию, а возможно, и душу своей сестры м-м П, убив ее мужа, она в день отъезда м-м Пушкиной послала сказать ей, что готова забыть прошлое и все ей простить!!!»

Екатерина Андреевна, запрятав руки под шаль, медленно ходила по комнате. София села в кресло у камина спиной к брату.

«У Пушкина тоже была минута торжества: ему казалось, что он утопил в грязи своего врага и заставил его играть роль труса; но Пушкин, полный ненависти к этому врагу, давно исполненный омерзения к нему, не сумел взять себя в руки, да он даже и не пытался. Он сделал весь город, всех посетителей салона наперсниками своей ненависти и своего гнева, он не сумел воспользоваться выгодами своего положения и стал почти смешон. И так как он не объяснял нам всех причин своей ярости, то мы все говорили: да чего же он хочет? Что он, с ума сошел? Или показывает свою удаль? – А Дантес тем временем, следуя советам старого (два бранных слова), вел себя необыкновенно тактично, стараясь, главным образом, привлечь друзей Пушкина на свою сторону. Наше семейство он усерднее, чем раньше, заверял в своей дружбе; он делал вид, что играл на таких струнах, как честь, благородство души, и так преуспел в своих стараниях, что я поверил в его преданность к м-м Пушкиной и в любовь к Екатерине Гончаровой, словом, во все самое нелепое и невероятное, но только не в то, что было на самом деле... На меня словно нашло ослепление, словно меня околдовали; ну, как бы там ни было, а я за это жестоко наказан угрызениями совести, которые до сих пор меня тревожат, каждый день я переживаю их вновь и вновь и тщетно пытаюсь их отогнать».

Волнуясь, Александр Карамзин, прервав чтение, отошел к двери и, плотно ее закрыв, продолжал:

«Без сомнения, Пушкину было тяжело, когда я у него на глазах дружески пожимал руку Дантеса, стало быть, и я способствовал тому, чтобы растерзать это благородное сердце, ибо он страдал невыразимо, видя, что противник встает, обеленный, из грязи, в которую Пушкин его поверг. Гений, составлявший славу своей Родины, привыкший слышать только рукоплескания, был оскорблен чужеземным авантюристом, который хотел замарать честь Пушкина, и когда он, исполненный негодования, заклеймил позором своего противника, тогда собственные его сограждане поднялись на защиту авантюриста и стали извергать хулу на великого поэта.

Конечно, не все его соотечественники изрыгали эту хулу, а только горсточка низких людей, но поэт в своем негодовании не сумел отличить вопль этой клики от голоса широкой публики, к которому он всегда был так чуток. Он страдал безмерно, он жаждал крови, но бог, к нашему горю, судил иначе, и лишь собственная кровь поэта обагрила землю. Только после его смерти я узнал правду о поведении Дантеса – и немедленно порвал с ним. Может быть, я говорю слишком резко и с предубеждением, может быть, это предубеждение происходит именно оттого, что раньше был слишком к нему расположен, но так или иначе, не подлежит сомнению, что он обманул меня красивыми словами и заставил видеть преданность и высокие чувства там, где была только гнусная интрига; не подлежит сомнению, что и после женитьбы он продолжал ухаживать за м-м Пушкиной, чему я долго не хотел верить, но очевидные факты, которые стали мне известны позже, вынудили меня, наконец, поверить. Всего этого достаточно, брат, чтобы ты не подавал руки убийце Пушкина. Суд его еще не кончен. После смерти Пушкина Жуковский принял по воле государя все его бумаги. Говорили, что Пушкин умер уже давно для поэзии. Однако же нашлись у него многие поэмы и мелкие стихотворения. Я читал некоторые, прекрасные донельзя! Вообще в его поэзии сделалась большая перемена: прежде главные достоинства его были удивительная легкость, воображение, роскошь выражений, беспощадность, связанная с большим чувством и жаром; в последних же произведениях его поражают особенно могучая зрелость таланта; сила выражений и обилие великих, глубоких мыслей, высказанных с прекрасной, свойственной ему простотою; читая их, поневоле чувствуешь дрожь и на каждом стихе задумаешься и чуешь гения. В целой поэме не встречается ни одного лишнего, малоговорящего стиха!!! Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына! На рождении Пушкина ты истощилось!»

Едва Александр Карамзин кончил чтение письма, София быстро вышла из комнаты.

Екатерина Андреевна подошла к сыну, поцеловала его.

– Как страшно, Саша, если написанное тобой действительно так. Обещаю тебе часто писать Натали и теплом своих строк облегчать ее горе и одиночество.

– Поздно, мама. Вряд ли теперь ваши заботы будут ей понятны. Она не менее нас чуткая и, уверен, слишком строго судит себя за все вольно и невольно совершенное перед трагедией.

 

Печатается в сокращённом варианте.



№ 2 (159) Февраль, 2012 г.





Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


владимир кузьмичёв.jpg

Уфимский писатель, автор журнала "Бельские просторы" Владимир Кузьмичёв стал лауреатом X фестиваля иронической поэзии «Русский смех», среди участников фестиваля были авторы-исполнители не только из России, но также из Германии, США, Казахстана, Латвии, Украины и других стран. Фестиваль проходил в городе Кстово. Владимир, помимо официального диплома, получил приз «Косой в золоте» (статуэтка весёлого зайца — талисмана фестиваля).



маканин.jpg
Владимир Маканин
  • Родился 13 марта 1937 г., Орск, Оренбургская область, РСФСР, СССР
  • Умер 1 ноября 2017 г. (80 лет), пос. Красный, Ростовская область, Россия
В 50-е годы жил вместе с родителями и двумя братьями в Уфе, точнее в Черниковске на улице Победы в двухэтажном доме номер 35 (дом стоит до сих пор). Окончил уфимскую мужскую школу № 11 (ныне №61). Ниже предлагаем интервью с Владимиром Семеновичем, взятым у него Фирдаусой Хазиповой в 2000 году.


Логотип журнала "Бельские просторы" здесь

Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.