Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Уважаемые читатели и авторы!

Сайт bp01.ru заканчивает свою работу, с января 2018 года журнал "Бельские просторы" переходит на сайт http://bp.rbsmi.ru Декабрьский номер (№12.2017) залит уже на нем. Вся информация на старом сайте останется доступной до того момента, пока сайт bp01.ru поддерживает хостер.

Главный редактор Юрий Горюхин



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Дома. 1979. Офорт
Дома. 1979. Офорт Эрнст Саитов
14. З015.jpg
14. З015.jpg
Из Афганского альбома. Фото Я. С. Степанова. Подразделение царандоя
Из Афганского альбома. Фото Я. С. Степанова. Подразделение царандоя
Выемка на 613 версте
Выемка на 613 версте

Публикации
Сергей Георгиевич Кара-Мурза – видный российский политолог и философ – родился в 1939 году. Основная тематика его работ – проблемы современной мировой экономики, взаимоотношения различных экономических систем, философское осмысление истории, методология науки и системный анализ, влияние религии и философии на экономические, исторические и политические процессы.

Эксперимент 11.09.2001



Постиндустриальное общество и его двойники: критический эксперимент 11 сентября 2001 года

Хайдеггер сформулировал теорему: «Атомная бомба взорвалась, когда Декарт сказал: «Я мыслю, значит, я существую». Можно считать, что к концу ХХ века эта теорема была доказана.

Дуалистическое миропонимание современного Запада, при котором каждое человеческое действие есть отношение «субъект-объект» (и борьба противоположностей), неминуемо ведет к тому, что действие порождает свое отрицание. Рано или поздно оно «взорвется». Рациональный гуманизм Декарта нес в себе зародыш иррационального антигуманизма атомной бомбы над Хиросимой.

В новой доктрине просвещенческого фундаментализма, которая намечала строительство постиндустриального «общества знания», зародыш развился гораздо быстрее. Порождение и двойник этого «общества» объявился в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. Вскоре после этого события философ постмодерна Жан Бодрийяр почти повторил теорему Хайдеггера, сказав: «В конечном счете, совершили это они, но хотели этого мы».

Теракт 11 сентября как система, со всеми его составляющими (организацией, техникой, информационной поддержкой, ритуальными интерпретациями и ответной войной), есть высшее достижение постиндустриального «общества знания». Это такой же шедевр, каким была атомная бомба для науки и техники западного индустриального общества. Другой философ-постмодернист (Славой Жижек) сказал поэтому: «Америка получила то, о чем грезила». Так, наверное, раби Лёв восхищался своим творением – Големом – даже в тот момент, когда тот вышел из-под контроля и стал убивать своего создателя.

Идеологический контекст событий 11 сентября показывает, что важные блоки мировоззренческой матрицы «общества знания» века Просвещения сохранились практически в неизменном виде и в пост-индустриальном «обществе знания» начала ХХI века. Более того, они радикализовались, как это и бывает во всех фундаменталистских течениях.

Новое время создало «картину мира» («мир как картину»), так что природа оказалась противопоставленной человеку как «объект». Природа и стала тем резервуаром, куда рациональное (онаученное) сознание сбрасывало или вытесняло все иное – то, что не укладывалось в рамки рациональных моделей.

Вот несколько структурно схожих примеров.

Рыночная экономика – недавняя социальная конструкция, возникшая как мутация в специфической культуре Запада. Когда Рикардо и Адам Смит, уже освоившие достижения Научной революции и пережившие протестантскую Реформацию, заложили основы политэкономии, она с самого начала создавалась и развивалась ими как наука о хрематистике, о той экономике, которая нацелена на производство богатства (в западных языках политэкономия и хрематистика даже являются синонимами). В «Капитале» Маркса именно рыночная экономика представлена как нормальная, а натуральное хозяйство, в системе которого жило большинство человечества, считалось дикостью и атавизмом – ему для контраста посвящены обильные примечания. Нерыночное хозяйство было для политэкономии иное – «часть природы».

У российских неолибералов этот фундаментализм доходил в 90-е годы ХХ века до гротеска. Активный в те годы экономист В. Найшуль даже опубликовал статью под красноречивым названием «Ни в одной православной стране нет нормальной экономики» [Журнал «Огонёк» – 2000, № 45]. Это тоталитарное утверждение нелепо. Православные страны есть, иные из них существуют по полторы тысячи лет – почему же их экономику нельзя считать нормальной?[1]

Вот второе фундаментальное понятие Просвещения – гражданское общество, о котором Ж.-Ж. Руссо в «Рассуждениях о происхождении неравенства» (1755) сказал так: «Первый, кто расчистил участок земли и сказал: «это мое» – стал подлинным основателем гражданского общества».

Концепцию гражданского общества разработал Локк. Суть ее в том, что люди западной цивилизации делятся на две категории – на собственников (пропьетариев) и пролетариев (тех, кто не имеет ничего, кроме своего потомства – proles). Пролетарии живут в состоянии, близком к природному; собственники объединяются в гражданское общество – Республику собственников. По словам Локка, «главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам, – сохранение их собственности».

Вне Запада жили дикари. Они находились в природном состоянии. Они – иное для Запада. Локк, чье имя было на знамени буржуазных революционеров в течение двух веков, вложил все свои сбережения в акции английской компании, имевшей монополию на работорговлю. В этом не было моральной проблемы – негры касательства к гражданским правам не имели, они были «дикарями».

Гражданское общество уравновешено войной с неимущими. Читаем в фундаментальной многотомной «Истории идеологии», по которой учатся в западных университетах: «Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд и зарплата – собственности и капиталу. Демократическое государство – исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией. Начиная с революции 1848 года устанавливается правительство страха: те, кто не имеет ничего, кроме себя самих, как говорил Локк, не имеют представительства в демократии. Поэтому гражданская война является условием существования либеральной демократии. Через войну утверждается власть государства так же, как «народ» утверждается через революцию, а политическое право – собственностью. Поэтому такая демократия означает, что существует угрожающая «народу» масса рабочих, которым нечего терять, но которые могут завоевать все. Таким образом, эта демократия есть не что иное, как холодная гражданская война, ведущаяся государством» [Historia de la ideología (Eds. F. Chatelet, G. Mairet). 3 Vol. Madrid: Acal. 1989 – с. 523][2].

Осталось ли в XVIII веке убеждение, что «дикари – часть природы»? Нет, оно так и застряло в культуре западного человека, благополучно дожив до постиндустриального «общества знания» при всей его демократии. В 1989 году вышла книга Донны Харауэй «Представление о приматах: пол, раса и природа в мире современной науки» – монументальный труд, скрупулезно исследующий историю приматологии (науки о человекообразных обезьянах) в ХХ веке [Haraway D. Рrimate vision: Gender, Race and Nature in the World of Modern Science. New York: Routledge, 1989]. В нем есть такое наблюдение. Обезьяны живут, в основном, в колонизованных в прошлом европейцами зонах иных культур, и ученый-приматолог неизбежно проявляет себя в контакте с этими культурами (образуется сложная система культурного взаимодействия: ученый – местное население – обезьяны – местная природа). В 80-е годы телевидением и журналом «National Geograрhic» создан целый эпос о белых женщинах-ученых, которые многие годы живут в Африке, изучая животных. Живут в одиночестве, посреди дикой природы, их ближайший контакт с миром – в городке за сотню километров. Те помощники-африканцы (в том числе с высшим образованием), которые живут и работают рядом с ними, не считаются людьми. Тем более людьми не считаются жители деревни, которые снабжают женщин-ученых всем необходимым (в одном случае по вечерам даже должен был приходить из деревни музыкант и исполнять целый концерт). Африканцы бессознательно и искренне трактуются как часть дикой природы.

И еще красноречивая мелочь – бригады приматологов после трудных полевых сезонов любят сфотографироваться, а потом поместить снимок в научном журнале, в статье с отчетом об исследовании. Как добрые товарищи, они фотографируются вместе со всеми участниками работы (и часто даже с обезьянами). И в журнале под снимком приводятся полные имена всех белых исследователей, включая студентов (и часто клички обезьян), – и почти никогда имена африканцев, хотя порой они имеют более высокий научный ранг, чем их американские или европейские коллеги. И здесь африканцы – часть природы. Речь идет именно о неосознаваемом элементе мировоззрения, в сознании этих ученых-приматологов наверняка нет никакого расизма.

Вот парадокс: либеральное общество скреплено страхом перед Иными, обитающими за пределами их «цивилизации», в природе. Этот страх поддерживает постоянную готовность к борьбе с этими неизвестными угрозами, к Великому походу против них. Культурологи считают, что в мистико-художественной форме это манихейское состояние выражено Мелвиллом в романе «Моби Дик». Белый кит для капитана Ахава – воплощение иного, как стена, наступающая на его цивилизационное пространство. И эта борьба приводит к единству противоположностей – так, что Ахав и кит становятся почти неразличимы в своей иррациональности.

Все большие кампании борьбы просвещенного западного общества против иного отличаются этой иррациональностью и этим надрывом, какой-то непропорциональной ненавистью. Таково было преследование ведьм во время Реформации (несравнимое по масштабам с жестокостью Инквизиции), потом антикрестьянское чувство (и в огораживаниях, и в Вандее), потом ненависть к церкви («Раздавите гадину!»), поразительная «очистка» Северной Америки от индейцев с символической подвижной границей («фронтир») между цивилизацией и дикостью. Тот же иррациональный характер носила русофобия ХIХ века, а затем психоз холодной войны («Русские идут!»)[3].

В 70-е годы иррациональный страх стали вызывать «голодные орды с Юга», которые якобы наступали на цивилизацию, как варвары на Рим. В 1995 году новый президент Римского клуба Р. Диц-Хохляйтнер заявил, что ситуация стала хуже, чем 20 лет назад, и жители Запада «все более превращаются в некое гетто, которое окружают возмущенные, готовые к бунту орды голодных, неграмотных и безработных… В своей нынешней форме демократия вряд ли пригодна для решения предстоящих задач»[4].

Этот сдвиг западного общества к имперскому тоталитаризму зафиксирован уже в докладе Римского клуба «Первая глобальная революция» (1991). В нем сказано: «США с их законами и конституционными правами посягают на международное право всякий раз, когда серьезно задеваются их национальные интересы. В действительности это не является чем-то новым, однако огромное значение последствий любого шага во взаимозависимом мире представляет собой совершенно новый феномен, глобальный характер которого очевиден» [Кинг А., Шнайдер Б. Первая глобальная революция. М.: Прогресс. 1991 – с. 174-175].

После краха коммунизма «общество знания», неспособное существовать без врага, на время оказалось в мировоззренческом вакууме. В этот период мы видим небывалый всплеск производства фильмов, в которых на «цивилизацию» наступают самые различные фантастические враги – ящеры, инопланетяне, вампиры, пауки и пр. Схема наступления зла «из-за фронтира» от фильма к фильму не меняется, но в совокупности вся эта культурная продукция отражает психопатическую потребность общества во враждебном ином.

В рамках рационального дискурса был порожден иррациональный страх перед вирусами – невидимыми и всесильными агентами природы. Фон для страха был создан СПИДом, а затем и совершенно ничтожные по масштабам вспышки вирусных заболеваний (вроде «коровьего бешенства» или птичьего гриппа) вызывали на Западе массовые психозы.

Поиски закончились созданием образа вселенского зла в виде международного терроризма. Это зло делокализовано, оно не имеет конструктивных целей, по своей технической и информационной оснащенности оно стоит вровень с «обществом знания». Оно – воплощение хаоса, наступающего на порядок цивилизации. Будучи непонятным и вездесущим, оно внушает ужас. Терроризм оживил латентный параноидальный «страх Запада». 11 сентября вместе с психологической подготовкой к нему и с ритуальной интерпретацией события как начала большой войны со Злом задало новую социокультурную парадигму для постиндустриального общества.

Можно провести аналогию с той парадигмой, которую выразил роман Уэллса «Война миров». Он так точно выразил мироощущение западного человека в момент острого кризиса индустриализма, что даже простая передача в 1938 году по радио инсценировки романа вызвала в США массовый психоз и панику. Но разница между двумя случаями существенна. Марсиане Уэллса были явно Иными – могучими, но хорошо обозначенными и в этом смысле понятными. Террористы начала ХХI века, скорее, воспринимаются как Тень, которая нападает на своего хозяина. Она невидима и неразличима, что внушает особый страх. Уэллс внушал оптимизм – марсиане погибли от бактерий, которые были безопасны для людей. Сейчас положение другое – цивилизации угрожают ее же «бактерии», с которыми произошла мутация. Ведь Бен Ладен и талибы – создание самих США, а международный терроризм – «непристойный двойник» транснациональных корпораций.

Эффект от телевизионной презентации атаки террористов 11 сентября Жижек сравнил с тем психологическим эффектом, который в свое время вызвал фильм Хитчкока «Птицы», – человек, воспитанный в рационализме и детерминизме, стал жертвой необъяснимого и неодолимого нападения «природы». Этого не может быть! Мыслительные структуры «общества знания» исключали подобные аномалии из своих моделей. Это – огромный дефект того типа сознания, которое сформировала мозаичная массовая культура рационального Запада.

Дж. Грей пишет о тех «силах», существование которых игнорировала либеральная мысль: «Гегемония либерального дискурса и идеалов приводит к тому, что эти силы, например, этничность и национализм (подобно сексуальности в викторианские времена) предаются интеллектуальному забвению, откуда они периодически появляются вновь как свидетельства живучести человеческой иррациональности, чтобы боязливо обсуждаться на ущербном «новоязе» в терминах «различия и инаковости» или просто отбрасываться как с трудом доступное пониманию отклонение от основного интеллектуального русла. Выдержанное в подобном духе понимание господствующих сил столетия как прискорбного атавизма или отклонения от требований внутренней непротиворечивости теории не предвещает ничего хорошего современной политической философии или либерализму» [Грей Дж. Поминки по Просвещению. М.: Праксис, 2003 – с. 43].

Что же показало изучение событий 11 сентября в интересующем нас контексте? Речь идет о том, как он высветил социокультурную сущность постиндустриализма, независимо от технических деталей самой акции и даже от того, кто в действительности совершил теракт. Такому анализу посвящена большая литература и выступления видных философов и культурологов. Представительную совокупность текстов собрал и прокомментировал М. Рыклин [Рыклин М. Aрocalyрse now. Философия после 11 сентября. – Клуб «Красная площадь». 22 мая 2006]. Он представил выступления и эссе философов-постмодернистов Жака Деррида, Жана Бодрийяра, Поля Вирилио, Славоя Жижека и Сюзан Бак-Морс, а также теоретика СМИ Бориса Гройса и правого либерального философа Ричарда Рорти.

Вот существенные для нашей темы выводы из этих текстов (главные тезисы сформулированы М. Рыклиным [Рыклин М. Деконструкция и деструкция. Беседы с философами. М.: Логос. 2002] и дополнены нами).

Все философы, за исключением Рорти, сходятся в том, что глобализирующийся на матрице «общества знания» мир производит террор как свой собственный продукт; терроризм не является внешним и автономным от глобализации явлением. Исполнители терактов владеют не только техническими и финансовыми средствами нынешнего постиндустриального общества, но и соответствующими интеллектуальными технологиями. Так, они эффективно программируют масс-медийное воздействие своих символических жестов, то есть обладают структурами мышления самого продвинутого информационного общества и владеют современным информационным оружием Запада. Они действуют в культурном пространстве постмодернизма и глубоко проникли в сущность «общества спектакля» как важной ипостаси «общества знания». Таким образом, современный терроризм имманентен постиндустриальному обществу. Перефразируя Маркузе, сказавшего, что немецкий фашизм был закономерным продуктом либерального индустриального общества, можно сказать, что нынешний терроризм – продукт неолиберального постиндустриального общества.

Американское общество действительно «грезило» терроризмом. В предыдущих главах приведено много суждений, содержащих предчувствия такого ответа на новую волну технизации, подавляющей всякое иное Западу. Художественными средствами это предчувствие было выражено в большом числе фильмов, которые точно, вплоть до деталей, создали апокалиптический образ того, что произошло 11 сентября (несколько подобных фильмов были еще в производстве и их запретили к прокату). По словам Бодрийяра, США «питали террористическое воображение» буквально во всем мире. Они и породили явление, которое ударило по ним самим. «Нас уверяли: «Бог не может объявить войну самому себе», – сказал Бодрийяр. – Нет, может. Запад, ставший Богом (обладающий божественным всесилием и абсолютной моральной легитимностью)… объявил войну самому себе».

Новый терроризм, подобно вирусу, пребывает везде и не может быть локализован. Идеология «общества знания» здесь дает сбой, поскольку трактует явление нового типа в терминах фундаментализма («архаизирует конфликт»), как борьбу Добра и Зла (борьбу демократии против исламского тоталитаризма), которую Запад может выиграть силовыми методами. Невозможность адекватного ответа на атаку подобного «вируса» предвидели уже в первых дебатах о постиндустриальном обществе. Жак Аттали писал в 1990 году: «Проблемы, которые будут досаждать человеку грядущего тысячелетия, требуют, чтобы мы восстановили идею зла и идею святости, поставив их в центр политической жизни» [Аттали Ж. На пороге нового тысячелетия. М.: Международные отношения. 1993].

Таким образом, постиндустриальное общество генерирует хаос, но не может создать аттракторы, которые втягивали бы этот хаос в структуры желаемого порядка. Аттракторы создают враждебные Иные. Глобализованный под эгидой США мир столкнулся с выделяемыми им же «антителами». Террористический ответ на террор Нового мирового порядка питается ненавистью всего многообразия социальных и культурных идентичностей, которые репрессированы (в широком смысле слова) нынешней технизацией и глобализацией. Ислам не более чем грубое обозначение антагонизма, который разлит везде и пребывает «в каждом из нас».

11 сентября показало, что утратила свою объяснительную силу рациональная модель общественного конфликта, берущая свое начало в Просвещении и сводящая дело к конфликту социальных интересов. Терроризм как ответ «голодных орд Юга» на запредельное социальное неравенство поддавался рационализации, а значит, и контролю с помощью социальных технологий и технических средств (бомбардировки и устрашение, подкуп элит и манипуляция сознанием, гуманитарная помощь). Ничего этого не добивается своим шантажом новый терроризм. Бодрийяр сказал: «Террористы-самоубийцы воплощали терроризм бедных, здесь перед нами терроризм богатых. И это нас особенно пугает: они стали богатыми, не перестав желать нашей гибели».

Это выбивает важное звено в логике неолиберальной глобализации. Эта логика строилась на том, что будет создана глобальная наднациональная каста людей, соединенных возможностью наживы в системе новой экономики информационного общества («финансомики»). Эта каста (или даже раса – «золотой миллиард») будет сплочена именно «чистой» наживой, измеряемой символическими «электронными» деньгами. Этика накопления символического богатства (денег или знания) должна была стать силой, цементирующей глобальное господствующее меньшинство. М. Вебер пишет об этике современного капитализма: «Summum bonum [высшее благо] этой этики прежде всего в наживе… Эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к «счастью» или «пользе» отдельного человека» [Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. – В кн.: М. Вебер. Избранные произведения. М.: Прогресс. 1990 – с. 75].

«Терроризм богатых», желающих гибели миру, стоящему на этике наживы и на технологии, равнодушной к «счастью» отдельного человека, ставит крест на всей доктрине такой глобализации. Сейчас надо вспомнить, что уже при первом предъявлении этой доктрины прозвучали предупреждения о том, что ее механистический детерминизм неадекватен сложности реальной структуры человеческих стремлений и разнообразию культур. Конфигурация общественного конфликта к концу ХХ века стала сложной, и загнать ее в равновесную ньютоновскую модель борьбы Добра со Злом невозможно.

А. Турен писал о социологии общественного конфликта в информационном обществе (он называл его «программированном»): «В индустриальную эру общая основа называлась справедливостью, будучи связана с возвратом рабочим плодов их труда и индустриализацией. В программированном обществе единой основой как протеста, так и контрнаступления является счастье, т. е. всеохватывающее понятие организации социальной жизни, основанной на учете потребностей индивидов и групп в обществе.

Это значит, что арена социальной борьбы в программированном обществе определяется уже не так, как в предшествующих: в аграрных обществах все, очевидно, было связано с землей; в торговых обществах горожанин, житель был главным «актером»; в индустриальном обществе таковым был рабочий. Но в программированном обществе это уже социальный «актер» в любой из многих своих ролей, можно даже сказать – просто живое существо.

Вот почему движения протеста действуют во имя коллективного целого, будь то индивид, рассматриваемый в понятиях его телесной природы и его планов, или же само сообщество. Вместе с тем все различные аспекты, которые придают социальным конфликтам в программированном обществе исключительную жизненность и широкое распространение, являются одновременно и причиной их слабости, поскольку обобщенная природа этих конфликтов в данном случае лишает их общей основы. Пользуясь грубой аналогией, пламя может вспыхнуть в любом вместе, но обществу меньше, чем прежде, угрожает огромный пожар» [Турен А. От обмена к коммуникации: рождение программированного общества. – В кн.: Новая технократическая волна на Западе. М.: Прогресс. 1986 – с. 424].

Бодрийяр говорит примерно то же самое, называя наступление глобального капитализма («всеобщей обмениваемости») подавлением всяких сингулярностей, т. е. качественных различий: «Терроризм является действием, которое восстанавливает несводимость сингулярностей внутри системы всеобщей обмениваемости».

Турен и Бодрийяр дают общую, фундаментальную постановку вопроса. Она может показаться отвлеченной, но на деле эта общая модель сразу наполняется содержанием, если конкретизировать типы конфликтов, порождаемых глобализацией, загоняющей разные культурные общности в структуру неолиберального «общества знания». Очень красноречиво явление «бунтующей этничности». Этнолог Дж. Комарофф пишет (1993): «Несмотря на утверждения некоторых консервативных мыслителей и, особенно, Фрэнсиса Фукуямы о том, что мы дожили до «конца истории», практически нет сомнений, что история нашего времени в полном смысле слова переписывается под воздействием этнических и националистических форм борьбы. Мне как ученому трудно не испытывать достаточно сильного смущения перед сложностью тех исторических процессов, начало которым положила постколониальная политика самоосознания, а также из-за той массы убийств и геноцида, что совершаются во имя различных форм национализма, распространившихся по всей планете.

Публикации последнего времени на тему политики самоосознания начинаются обычно с того, что отмечается, насколько удивительно ошибочной и банальной оказалась евро-американская теория национального государства в ее объяснениях этого феномена. Взрывная живучесть этнического и национального сознания опрокинула все самонадеянные исторические предсказания, делавшиеся слева, справа и из центра, об отмирании культурного плюрализма в конце XX столетия. Нам говорили, что всем «исконным» культурным привязанностям придется окончательно исчезнуть под влиянием «современности», возмужания национального государства и глобализации индустриального капитализма...

Страны становятся частями обширной и интегрированной общепланетарной мастерской и хозяйства. Но по мере того, как это происходит, их граждане восстают против неизбежной утраты своего неповторимого лица и национальной суверенности. По всему миру мужчины и женщины выражают нежелание становиться еще одной взаимозаменяемой частью новой общепланетарной экономической системы – бухгалтерской статьей «прихода», единицей исчисления рабочей силы. В результате возник новый «трайбализм». На всем пространстве от бывшего Советского Союза до Боснии и Канады люди требуют права на выражение своего собственного этнического самосознания» [Комарофф Дж. Национальность, этничность, современность: политика самоосознания в конце ХХ века. – В кн.: Этничность и власть в полиэтнических государствах.  М.: Наука. 1994 – с. 35, 48].

Но терроризм только начал показывать Западу масштаб тех последствий для него, которые порождает глобализация. В 1989 году аятолла Хомейни вынес смертный приговор писателю Салману Рушди и призвал к его исполнению на территории Англии. Принципиальным моментом здесь было отрицание юридических границ законодательства Великобритании – именно это потрясло жителей Западной Европы. Они стали объектом неизвестного им судопроизводства по неизвестным для них законам иных стран. Как считает Дж. Комарофф, «транснационализация насилия и вызов, бросаемый принципу юрисдикции национального государства, являются особо значительными моментами в развитии глобализма» [там же – с. 51].

Именно этим символическим изменением, а не уровнем реальной угрозы для жизни обывателя объясняется тот мистический страх перед международным терроризмом, который овладел европейцами и американцами. «Международный» террорист, который устраняет национальные границы, обрушил один из важных устоев того национального государства, которое западная цивилизация три века выстраивала для защиты своих наций от «варваров». Это обнаружило хрупкость и незащищенность постиндустриального информационного общества. С. Жижек сказал по этому поводу: «Ощущение того, что мы живем в изолированном, искусственном мире вызывает к жизни представление, что некий зловещий агент все время угрожает нам тотальным разрушением извне». «Фронтир», защищающий от иного, оказался фикцией. Это открытие вызвало замешательство, и оно толкает к действиям, которые подавляют саму суть информационного общества и тем самым еще более ослабляют его. Например, в США наложен запрет на показ фильмов, как-то напоминающих о том, что произошло 11 сентября; такая «репрессия символического отражения» событий затрудняет их рационализацию и еще больше архаизирует конфликт.

Теракт 11 сентября стал и важным экспериментом, который высветил внутреннюю слабость мировоззренческой основы «общества знания», которая, как предполагалось, включала в себя ценности гуманизма и прав человека. В массовом сознании произошло оправдание («амнистия») государственного терроризма США, проводимого по всему миру, общество даже склоняется к принятию идеи легализовать пытки[5]. Оказалось, что культура информационного общества вполне совместима с применением пытки человека как источника информации – так же, как индустриальная наука включила в свой метод «допрос Природы под пыткой».

Жижек считает, что современное общество оказалось перед сложной моральной дилеммой. И однозначное осуждение терактов, ведущее к утверждению «невинности» США, и анализ причин, подспудно приводящий к осуждению США, которые якобы «это заслужили», неадекватны структуре реального противоречия. Рациональность «общества знания» недопустимо упрощает реальность. Жижек предлагает разработать такую модель: «Бороться с терроризмом необходимо, но нужно дать ему более широкое определение, которое включит в себя некоторые действия Америки и западных держав… По отношению к «нам» и Буш, и Бен Ладен являются «ими». Тогда станет ясно, что американские «каникулы от истории» были фикцией, что «невинность» покупалась ценой экспорта катастроф вовне. Презумпция того, что глобализованный мир содержит нечто внешнее себе, 11 сентября оказалась совершенно несостоятельной».

В цитадели «общества знания» западный человек чувствовал себя в безопасности и успокаивал свою совесть телерепортажами о гуманитарной помощи в Сомали. 11 сентября оказалось, что вся сетевая технологическая стратегия США вовсе не так эффективна, как было принято думать. Был рассеян миф о всемогуществе постиндустриальной техники и глобальном информационном доминировании спецслужб, армии и ВВС США. Научно-технический барьер, отгораживающий Запад от Иных, был важным устоем мироощущения постиндустриального общества. Он рухнул от абсурдной атаки четырех пассажирских самолетов, которые причинили ущерб в два раза больший, чем атака на Пирл-Харбор. Самая современная военно-техническая система США оказалась неспособной ни предвидеть, ни предотвратить угрозу.

Сигналы о том, что неуязвимость техносферы США есть фикция, были и раньше, но СМИ уводили внимание от смысла этих сигналов. Вот одно из важных событий. В 1992 году произошли волнения в Лос-Анджелесе, в которых погибло 70 человек и был нанесен урон городскому хозяйству в 2 млрд. долларов. Поводом послужило то, что четверо полисменов остановили водителя-негра, проехавшего на красный свет, и избили его так, что он еле выжил и остался на всю жизнь инвалидом. Случайно инцидент был снят на видео (человек купил камеру и решил ее попробовать прямо у двери магазина). Видеофильм четыре часа подряд просматривал суд присяжных – и оправдал полицейских. Внимание общества было направлено на этот расовый конфликт, и замалчивалась другая сторона дела. Погромы и грабежи в центре большого города были организованы людьми без образования и без технических средств, но так, что мощная полиция была парализована. Изучив карту города, погромщики устроили ряд пожаров в критических точках – так, что прибывшие пожарные команды вызвали автомобильные пробки и полиция не смогла прибыть в зоны, где толпа громила магазины. При «молекулярной» гражданской войне сложные технические системы трудно защитить традиционными силовыми средствами. Источник угрозы заключается в том, что само западное общество провоцирует «молекулярную» войну.

Тему вины общества определенно поставил Жак Деррида: «Абсолютное сочувствие жертвам 11 сентября не мешает мне сказать: я не верю в чью-либо политическую невинность перед лицом этого преступления». Речь о том, что о невинности постиндустриального мира не может быть и речи. С. Бак-Морс подкрепила этот вывод тем, что в результате эмбарго и бомбардировок Ирака в 1991 году погибло 5% населения этой страны, но самосознание американцев с их трактовкой «невинности» блокировало понимание этого. Большое воздействие на арабов оказал и характер того массового ликования, которое наблюдалось в Нью-Йорке во время празднования «победы над Ираком»[6].

Для социологии «общества знания» важен и такой многозначительный факт. 12 октября 2006 года был обнародован доклад комиссии, которая по заданию ООН произвела подсчет числа жертв среди населения Ирака в результате войны, начатой США в 2003 году под предлогом необходимости ликвидировать оружие массового уничтожения, якобы созданное в Ираке. В докладе сказано, что в Ираке погибло 665 тысяч человек (подсчет проводился по официально принятой в США методике). При этом никаких следов ядерного и других видов оружия массового уничтожения в Ираке, как известно, обнаружено не было, но при этом половина американцев продолжает одобрять эту войну.

На основании переклички философов М. Рыклин делает такой общий вывод: «Будучи, по сути, террористической системой, новый мировой порядок долгое время удачно осуществлял экспорт насилия вовне – 11 сентября оно бумерангом вернулось в его лоно и разрушило его важнейшие символы. То, что господствующей системой определяется как террор и с необходимостью овнешняется в образе врага, представляет собой ее же собственную сущность (особенно резко на этом настаивают Бодрийяр, Вирильо, Жижек, Бак-Морс и Гройс). Отказываясь опознать ее в качестве таковой, доминирующая система не в состоянии поставить правильный диагноз».

На этом фоне примечательна позиция Рорти, виднейшего либерального философа США. Он отвергает диалог культур как альтернативу войне в Афганистане после 11 сентября: «Я не ожидаю ничего от подобного диалога. За последние 200 лет после Французской революции в Европе и Америке развилась секулярная, гуманистическая культура, устранившая многие виды социального неравенства. Остается еще многое сделать, но в главном Запад стоит на правильном пути. Я не думаю, что он должен чему-либо учиться у других культур. Нашей целью, напротив, должно было бы стать распространение западных ценностей на другие планеты».

Когда собеседник заметил философу, что распространение западных стандартов жизни на все человечество невозможно по экологическим причинам, он ответил: «Возможно, наших ресурсов будет действительно недостаточно для создания средних слоев в глобальном масштабе. Если было бы реально убедить американских и европейских избирателей снизить свой жизненный уровень, я бы это приветствовал. К сожалению, такого рода предложения не особенно популярны; так что скорее всего окружающую среду спасти не удастся».

По сути, Рорти легитимирует террористов, поскольку зеркально воспроизводит их аргумент, который представляет террор как «экспроприацию экспроприаторов». Запад присваивает ресурсы многих народов, лишая их благ развития, – в ответ террористы экспроприируют некоторые символические блага Запада (такие как ощущение безопасности или гражданские свободы). К тому же большинство человечества не согласится оплачивать безудержное потребление «американских и европейских избирателей» ценой разрушения окружающей среды, вовсе им не принадлежащей. Из высказываний Рорти следует, что либеральное сознание определенно толкает мир на тропу войны. Рационализм с какого-то момента начинает подавлять здравый смысл.

Относительно возможности западного общества изменить фатальную тенденцию своего собственного развития философы «третьей волны» высказывались весьма пессимистично. Ф. Джордж писал: «Пожалуй, главным фактором, детерминирующим происходящее, является быстрота, с которой западный мир сможет обрести свое направление – будь то посредством новой религии, тоталитарного контроля с помощью «промывки мозгов» и использования медикаментов или же через колонизацию космического пространства. Возможно, рецепт придет из некой комбинации всех этих вещей, и тогда средства, более изощренные и менее опасные, чем алкоголь, который мы употребляем, смогут открыть подлинную личную Утопию.

Одно кажется определенным, что западный мир ведет человечество в пропасть, из которой нет возврата, а потому следует отыскать [другой] верный путь» [Джордж Ф. После 1984. Перспективы лучшего мира. – В кн.: Новая технократическая волна на Западе. М.: Прогресс. 1986 – с. 370].

 

 

 



[1] В 2000 году, когда всем были очевидны разрушительные для хозяйства России последствия ваучерной приватизации, он с гордостью называл себя автором этой идеи: «В 1985 году я написал самиздатовскую книгу о приватизации. Только называл приватизационные чеки не ваучерами, а инвестиционными рублями». Точно так же он высоко ставит либерализацию цен, которая не только привела к массовому резкому обеднению населения, но и парализовала производство, оставив предприятия без оборотных средств. Он пишет: «Правильно было сделано освобождение цен. Теперь люди ходят и видят полные прилавки, могут купить не просто сыр, кофе, пиво, а пиво, сыр и кофе разных сортов и наименований. Это свобода»

[2] Таким образом, народом в гражданском обществе были собственники. Некоторые западные наблюдатели (де Кюстин) и о России середины XIX века писали: «Здесь следовало бы все разрушить для того, чтобы создать народ».

 

[3] В 1948 году на собрании промышленных магнатов США формулируется такая установка: «Россия – азиатская деспотия, примитивная, мерзкая и хищная, воздвигнутая на пирамиде из человеческих костей, умелая лишь в своей наглости, предательстве и терроризме». Замечательно, что эта риторика фанатизма исходит от наиболее рационального и прагматического сообщества США.

[4] Еще в 80-е годы была бы немыслимой сама эта фразеология в устах международного деятеля такого ранга: «готовые к бунту», «орды» и т.д.

 

[5] Примечательно, что предложение узаконить пытки исходит от элиты «общества знания». Выдавать американским судьям «ордера на пытки» предложил профессор права Гарвардского университета Алан Дершовиц, который слывет в США «либералом». А советник президента Буша (позже генеральный прокурор США) Альберто Гонсалес подал докладную записку, оправдывающую методы, примененные в тюрьмах на базе в Гуантанамо и в Абу-Грейв. Гонсалес предложил считать пыткой только такую боль, которая причиняет серьезное повреждение или смерть, а также утверждал, что Буш, как главнокомандующий, имеет конституционное право приказать пытать заключенных.

[6] Незадолго до этого произошло другое примечательное событие. В 1988 году военный корабль США «Винсенс», находившийся в Персидском заливе, среди бела дня сбил ракетой иранский самолет с 290 пассажирами на борту. Самолет только что поднялся в воздух и находился еще над иранскими территориальными водами. Когда «Винсенс» вернулся на базу в Калифорнии, огромная ликующая толпа встречала его со знаменами и воздушными шарами, духовой оркестр ВМФ играл на набережной марши, а с самого корабля из динамиков, включенных на полную мощность, неслась бравурная музыка. Стоящие на рейде военные корабли салютовали «героям» артиллерийскими залпами. Н. Хомский, проводя структурный анализ этого случая, приводит выдержки из американских газет, которые внушили американцам уверенность в праве совершать такие действия.

 


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


новый.jpg
Читайте двенадцатый номер журнала за 2017 год на новом сайте http://bp.rbsmi.ru/


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.