Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Песнь о соколах

О фильме "Время первых". 2017 г.

Фильм «Время первых» – о первом выходе человека в открытый космос – стал одним из тех событий, которые явственно обозначают пропасть между двумя типами людей, двумя типами общества. И судьба его прокатная – во всяком случае, на ее начальном этапе – показывает, в какое время живем мы, в какой пропорции в этом времени смешаны славное прошлое и все еще не совсем славное настоящее. Первое проигрывает с разгромным счетом.

Игорь Фролов



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Гнездо. Холст, масло.jpg
Гнездо. Холст, масло.jpg Камиль Губайдуллин
Уфимский кремль.jpg
Уфимский кремль.jpg
Владислав Меос. Холодное утро. Ул. К. Маркса. 1960-е
Владислав Меос. Холодное утро. Ул. К. Маркса. 1960-е
14. З015.jpg
14. З015.jpg

Публикации
Извините, информация отсутствует

Геометрия любви

Итоги молодежного конкурса короткого рассказа о любви

 

Когда подводить итоги конкурса на лучший рассказ о любви, как не в первый месяц весны? Наверное, поэтому именно в марте редакция журнала «Бельские просторы» подвела итоги объявленной в прошлом году «Геометрии любви». «Геометрия» оказалась весьма многогранной и неоднозначной. Мы отобрали для представления читателям семь рассказов, рассказов непохожих друг на друга, разного уровня, разного эмоционального накала, из разных городов и весей (нелишне заметить, что конкурс сам собой превратился в международный). Мы не решились из этой семерки выбрать лучший рассказ. Можно было, конечно, отсечь менее умелые сочинения от более умелых, строго отобрать только про любовь мужчины и женщины, композиционно законченные с абсолютным согласованием в предложениях, но ведь это истории о любви, истории о том состоянии, что не поддается рациональным правилам, даже если это правила изящной словесности. Поэтому мы решили не «поверять любовь алгеброй» и опубликовать наших финалистов как есть, без редакторской правки, без расстановки их по призовым местам. Пусть читатель сам решает, какая история любви ему милее.

Редакция


 

Рустам Габбасов (Уфа – Москва)

 

САМОЛЕТЫ

Отец долго не хотел приезжать к нам в Москву.

Конечно, мать тысячу раз говорила ему со смесью снисходительности и неподдельного раздражения: «Сидишь дома, как изгой!» – или нечто в этом роде, как она обычно говорила, пытаясь сдвинуть отца с места, а я рассказывал ему об интересных местах, старой Москве, музеях и прочем, но он был непреклонен.

– Зачем? Я уже напутешествовался в своей жизни. И вообще, может, я в Киев хочу? – говорил он.

А потом я неожиданно вспомнил о самолетах на Ходынском поле. Весной я отправлял отцу фотографии, где мы с Таней красуемся на фоне вертолетов, континентальной ракеты и даже истребителей. Помню, он сказал, что не мог оторваться от этих снимков, и по телефону перечислил мне все модели техники, с подробным описанием и годом выпуска боевой единицы.

– Послушай, – напомнил я как-то отцу, – помнишь те самолеты на Ходынском поле? Если ты приедешь, мы сможем пройти внутрь и осмотреть их.

Отец всегда хотел стать летчиком. Но в старших классах у него резко ухудшилось зрение, и мечта не сбылась: вместо летчика он стал инженером-«прочнистом». Но про самолеты отец не забывал. Он не коллекционировал игрушечные планеры и не собирал часами те безумно сложные радиоуправляемые модели, что иногда можно видеть в городских парках в действии, но всегда был в курсе новостей авиатехники. Отец дружил с массой летчиков и знал всю «линейку» гражданских самолетов, как наших, так и зарубежных. Когда после перестройки недалеко от Оренбурга открылась база, где можно было за разумные деньги полетать с инструктором на сверхлегких спортивных самолетах, он долго собирался, советовался с одним из знакомых летчиков и наконец взял отпуск и уехал на эту базу. Потом он с восхищением рассказывал о сверхлегких «джетах», упоминал какие-то нюансы вроде двухбалочной рамы и каких-то чересчур умных навигаторов, но главное – о небе из кабины пилота.

Отец загорелся, когда я объявил, что мы поедем на Ходынку; я понял, что самолеты перевесили, – он решился навестить нас.

Он позвонил среди недели. Я был на работе. Тем летом в Москве стояла дикая жара, Гидрометеоцентр каждый день фиксировал рекорд за рекордом. Побит температурный рекорд 1930 года, побит рекорд 1960-го... Меня волновали эти даты, но не из-за температуры. Москва 1960-х еще рисовалась в моем воображении по фотографиям и рассказам, но 1930 год! Неужели и тогда горели торфяники в Подмосковье, и над городом низко плыла по утрам синяя дымка, и пахло будто костром из осенних листьев?

Я думал об этом, стоя у дрожащего от напряжения окна. По Новопесчаной ползал каток, и моя комната дребезжала, словно вагон скорого поезда.

Отец спрашивал, какая погода стоит в Москве.

– Жарко, очень жарко! – кричал я в трубку. – Может быть, тебе лучше отложить поездку на осень!

– Не боюсь! Это не страшно! – говорил он и добавлял: – Я куплю билеты на поезд!

Я ждал приезда отца два года. Это малый срок, но мне хотелось, чтобы он своими глазами увидел, что мы неплохо живем, быстро устроились, привыкли к толчее и суете, зарабатываем, конечно, ничтожно мало, но факт – нам этого сполна хватает на квартиру и пару путешествий в году, словом, показать ему, как мы уже ориентируемся в Москве, словно родились здесь, показать все то, о чем часами рассказывали ему в «Скайпе» во время субботних сеансов связи.

Я говорил ему по телефону – не нужно ли купить через Интернет билеты? Ты знаешь, где их покупают и как? Ведь в последний раз ты путешествовал лет десять назад! Знаю, что ты, смеялся он. Мы договорились, что он сам купит билеты и сообщит дату приезда.

Но неделя заканчивалась, а отец все не звонил. Я беспокоился, что он попробовал купить билеты, а кассирша в Трансагентстве на Революционной, не разобравшись (ну откуда ей знать, что он не покупал билетов уже лет десять!), протараторила ему даты и места, а он не расслышал, стал переспрашивать, и она нахамила ему... В голове моей рисовалась картина неудачи отца. Раздраженный, он мог отправиться домой, плюнув на поездку, что-то буркнуть матери, она захотела бы купить билеты сама, а он ей категорически бы запретил...

Но отец написал, что приедет в следующую субботу, в десять утра, и что встречать его не надо. Как это не надо? Я снисходительно сказал, что с удовольствием встречу его на Казанском вокзале, тем более что он никогда не найдет дорогу к нам домой: надо же знать, как идти от метро...

Оставшиеся до его приезда дни мы решали, какой матрас купить, будет ли ему очень жарко в нашей квартире на десятом этаже, стоит ли готовить курицу в духовке, и еще – нужно приучиться каждый вечер покупать пакет ледяного сока, чтобы он хранился в холодильнике.

Он приехал на фирменном поезде, в самом лучшем купе с кондиционером.

– Жарко было? – спросил я, принимая сумку из его рук.

Мы шли к метро. Вокруг сновали носильщики. Проводница с круглым семафором на палке, зевая, подала знак отправления поезда Москва – Краснодар.

– Нет, даже замерз ночью, – рассмеялся он.

В тот же день мы помчались на Театральную площадь. В Молодежном театре шли Летние балетные сезоны. Из всех спектаклей я выбрал «Щелкунчика». Мне казалось, что ненавидящий балет отец прислушается хотя бы к музыке Чайковского.

В зале было душно, тесно. На галерке, куда мы протиснулись, выпив предварительно минеральной воды в буфете, галдели иностранцы. Многие из них взяли с собой детей. Из рук в руки передавались бутылочки с быстро нагревающейся водой. Мелькали веера. Широкие плечи мамаш покрывались бисером пота. Тонкие лямки вечерних платьев врезались в спины. Дети кричали, как во время купания. Мы заспорили с Таней, кто сидит позади нас, – испанцы или итальянцы. Таня утверждала, что испанцы, – язык похож. Она любит Испанию и все испанское, поэтому уверенно говорила, что – непременно испанцы. Я вяло не соглашался из-за этой самоуверенности. Кроме того, я не мог примириться с базарной суетой, которая мне досаждала: казалось, за спиной компактно разворачивается цыганский табор. На такое были способны скорее итальянцы...

Когда воздух на галерке почти закончился, в зале стемнело и спектакль начался. На сцене показался Учитель танцев. Он закружился в падающих снежинках вокруг игрушечной елки. Танцоры, высыпавшие на крохотную сцену РАМТа, выглядели комично. Им явно не хватало широких диагоналей Большого.

Отец обмахивался программкой. Он молча отсмотрел весь спектакль. Мы вышли на Большую Дмитровскую, и он сказал:

– Знаешь, это был потрясающий балет.

Я видел, что он сдерживается и не спрашивает из приличия, когда же мы поедем на Ходынку.

Но за ужином он поинтересовался, сколько стоит билет в музей самолетов.

– Да нет там никакого музея, – отвечал рассеянно я, – как обычно у нас – даешь на лапу охраннику, он и пускает. Проще простого. Не волнуйся, я все устрою.

И потом замелькали дни, один за другим, и каждое событие радовало отца. В Московском зоопарке он дивился на белого медведя. В Историческом музее пристально рассматривал фаюмские портреты. В Оружейной палате притронулся к золоченой карете Елизаветы, за что был отруган смотрительницей. В «Современнике» написал Гармашу записку. В музее Маяковского на Лубянке загнал на последний этаж сумасшедшего любителя Горького, который приставал к нему с каверзными вопросами. В Царицыно сфотографировал клумбу с флоксами для матери...

После каждого события он осторожно осведомлялся о самолетах. Мы с Таней тянули и все не могли решить, в какой же день лучше туда отправиться. Я успокаивал его, что никаких проблем с самолетами не возникнет.

– Брошенное место, – твердил я. – Попасть проще простого.

Он успокаивался и с удовольствием гулял по маршрутам, которые я составлял для него каждый вечер. Его фотоаппарат постепенно заполнялся снимками.

По вечерам мы бродили в сквере рядом с нашим домом, пока Таня готовила ужин, и разговаривали. Неосвещенный парк пугал меня тенями собак. Я не хотел, чтобы к нам прицепились пьяные подонки, – так испортилось бы то впечатление, которое произвела Москва на отца... Я видел, конечно, что он хвалит театр или выставку больше из вежливости, предвкушая главное событие, ради которого он и приехал.

Кажется, отец скучал. Он часто повторялся, задумчиво рассказывая, что бабушка в голодные девяностые приезжала в Москву за продуктами, одна умудрялась везти какие-то невероятные, оптовые объемы мяса в наш городок – на много семей. Или сравнивал Москву то с Ригой, то с Киевом... Я понимал его, но все-таки был рад, что Москва 2010-го показалась отцу приветливой.

За день до его отъезда мы отправились смотреть самолеты.

С «Аэропорта» мы медленно брели к Ходынскому полю. Прошли Ледовый дворец и «КБ Сухого». Желтая трава и битые кирпичи. Хвост вертолета, протянувшийся, как толстая ветка баобаба, из-за заборчика...

Ржавая, раскуроченная, разграбленная, но все еще грозная и впечатляющая техника была обнесена хилым забором из сетки-рабицы. Охранник пускал внутрь по простой таксе: сто рублей за человека. Мы хвастались отцу, что весной проникли внутрь, ловко договорившись с охраной. В действительности все было куда проще: жирный круглоголовый охранник в черной форме чоповца привычно принял деньги и для порядка пожаловался, что ночью нет отбоя от хулиганов с баллончиками краски, что на днях он «дал в пятак» зарвавшемуся гостю столицы, который решил отколоть на память табличку с фюзеляжа ИЛ-34... Буржуйские дома! Видишь их, показывая рукой на «дом-парус», сипел он. Нам и не снились эти квартиры по 145 квадратов! Почему-то он особенно напирал на эту цифру... Откуда она взялась, эта цифра, разжигавшая его ненависть к «буржуинам»? Неужели он видел сметы этих домов?..

Внутри уже гуляли какие-то люди. Я заметил узбекскую семью. Глава семейства где-то раздобыл старый летчицкий шлем и, напялив его, забирался в кабину каждого самолета. Его стройная опрятная жена поднимала маленький серебристый фотоаппарат...

– Сейчас, договоримся, – деловито сказал я и приподнялся над забором.

Круглоголовый чоповец подозрительно посмотрел на меня и просипел:

– Чего тебе?

– Как бы нам внутрь пробраться? – крикнул я.

Он не ответил и только яростно махнул рукой.

Я подошел к калитке и протянул ему деньги.

– Внутрь нельзя, – сказал он зло.

– Но почему? – стал суетиться я. – Мы ведь бывали здесь уже не раз, и вообще... Посмотрите!

Я показал рукой на фотографирующихся в очередном самолете узбеков.

Он был неумолим. Он пьяно что-то сипел и жаловался, что после армии у него болят суставы и что начальство ему не спускает.

Отец стоял неподалеку и не вмешивался. Он с любопытством оглядывал огромный хвостовой винт вертолета...

– Пустите нас. Вы не понимаете, это мой отец, он приехал издалека, он очень любит самолеты... Я дам вам двести рублей.

Отец подошел и спросил меня:

– Что?

– Он не пускает, – растерянно сказал я. – Всегда пускал, а сегодня пьян или с ума сошел... Мы не можем войти внутрь.

– Ну и что! – сказал отец. – Давай просто обойдем вокруг, ведь все видно.

Мы принялись осматривать самолеты, проходя вдоль забора. Меня душили слезы. Я проговаривал в сотый раз фразы, которые, как мне казалось, смогли бы отпереть злосчастные ворота и сломить идиота-чоповца. Отец подолгу смотрел на каждый самолет и рассказывал о нем. Глаза у него горели.

– Вот это да! – сказал он и показал на круглую заклепку. Эта была какая-то важная заклепка, по которой определяют аварийность самолета. – Сохранилась!

– Действительно сохранилась, – сказал я и подумал, сколько таких заклепок мы увидели бы, попав внутрь.

Быстро темнело. В густой, как гудрон, духоте прогремел несколько раз гром. Собирался дождь. Рванул неожиданно ветер, борясь с хвостовым винтом вертолета, вытрясая душу из скромных яблонь, поднимая горячую пыль... Несколько нелепых в этой жаре капель упало на серебристые раскряженные, разбитые крылья красавцев-истребителей. Охранник ушел в будку.

«Кладбище... Настоящее кладбище самолетов», – размышлял я и медленно брел за отцом. Мне хотелось спросить у него, что он думает об этом, но я не стал.

Отец прикоснулся к антенне СУ-129 и сказал, что пора уже, наверное, домой – Таня будет беспокоиться. За Ходынкой, уже около «КБ Сухого», он оглянулся на кладбище самолетов. Я посмотрел на него: он усмехнулся и положил мне руку на плечо.


 

Анна Ерошина (Уфа)

 

8 МАРТА

В кофейне

Не люблю 8-е марта. День солидарности трудящихся женщин. Розы и Клары, кажется. Сижу в кофейне с замужней подругой. Ее половина сказала, что не хочет быть как все и поздравлять ее по праздникам. Мол, это банально. Как следствие – скандал вместо салата. Пьем теплый макачино. На столике стоят оплывшие свечи и муляжи фруктов. На стенах аппетитные картинки Рима и карта метро. Больше всего мне нравилась там станция Колизео. От нее можно пройти почти весь город за 2,5 часа. И встретить смешного фотографа в очках, который будет целиться в тебя крупным объективом. А потом присылать яркие фотокусочки итальянской жизни на «мыло», небрежно нацарапанное на чужой визитке.

За стеклом-витриной люди делают друг другу Восьмое марта. Вялый, как сушеная слива, субъект несет своей женщине три желтых тюльпана и пакет круглых фруктов. Другой покачивается, опираясь на дерево цвета корицы. Черно-белая собака, распластавшись на теплом канализационном люке, зевает над кучкой уроненных или брошенных кем-то мимоз. Официантки возбужденным шепотом обсуждают подробности 8-мартовского награждения. От сладкого кофе начинает подташнивать.

«Мы перестали творить безумства и лазить в окна к любимым женщинам». Кстати, я живу сейчас на первом этаже. На окнах – решетки. Скорей бы девятое марта.

 

Женское

С утра приходили подруги. Нинка травила у себя в коммуналке тараканов и пришла с ночевкой, пакетом яблок и банкой соленых огурцов. Она держит строгий предпасхальный пост. Я сварила нам овощной бульон с капустой. Нинка придирчиво изучала состав куриного кубика, неосторожно брошенного мной в суп. Через час она попросила чего-нибудь поесть. Мы смешали крабовое мясо с вареным рисом и закусили бананами. У Нинки вспучило живот. Потом мы смотрели скачанные с Интернета фильмы, лежа на диване в обнимку. Нинка – пухлая симпатичная блондинка из налоговой инспекции с грудью пятого размера. Она почти всегда ходит в черном спортивном костюме и боится, что к концу поста грудь повиснет, как носки. Ее самые сексуальные фотографии – в синей форме старшего инспектора. На ее месте я бы не стала снимать ее и в постели.

Потом пришла бывшая одноклассница. Гузя прилетела из Лондона три года назад. Там она учила язык, подрабатывала продавцом в джазовом магазинчике и крутила роман с братом друга гитариста культового Radiohead. Видела Лайзу Минелли, пила скотч с русскими студентами и отчаянно скучала по России. Гузель – пухлая маленькая брюнетка, крашенная в блондинку и увлекающаяся японским языком и башкирскими танцами. Вернувшись в Уфу, первое время она могла говорить только о проблеме всемирного потепления на планете Земля. Дома Гузя смотрит английские сериалы по BBC, пьет пиво с начинающими актрисами Молодежного театра и отчаянно скучает по Лондону.

Теплое красное вино, горстка пересказанных историй и энергично хохочущих подруг. На это Восьмое марта я не чувствую себя гетеросексуальной. Праздничные часы по неуточненным причинам протекают без чуткого мужского участия. Из кислого молока я сделала несколько грустных оладий. Когда вино в фарфоровых чашках (переезд, однако) – можно закусывать его и блинами.

Пришла бабка-соседка и уточнила, не знаю ли я, кто поджег в коридоре пол. Пока я в легком отупении разглядывала два еле заметных темных пятна на облупившейся краске, она настойчиво рассказывала биографию соседей первого этажа. И Николая, который, не получив от нее 10 рублей на водку, расковырял ломиком мусоропровод. А через несколько лет умер, ведь бог все видит. И Залии, которая до синяков щипала невестку. И бывшей владелицы этой (уже моей) квартиры, которая торговала в перестройку подсолнечным маслом, картошкой и наркотиками. От вина хотелось спать. Я сосредоточилась на подбитой войлоком двери квартиры, ведущей в бабушкин мир. С всегда включенной радиоточкой, газетками для обуви, скрипящим диваном и надорванными корешками пахнущих лекарствами и мышами книг. Соседка, закончив монолог, благодарно пожелала мне спокойной ночи.

Следующим утром, гремя бутылками и пугая ранних собак, я поняла, что Восьмое марта удалось.


 

Зульфия Нигматуллина (Сибай)

 

ПАШКИНА ЛЮБОВЬ

Ворота со скрежетом распахнулись, яркий солнечный свет ворвался в помещение. Стало видно как мириады пылинок вдруг взвились и закружились в своём, каком-то понятном только им, танце.

– Мужики, на выход! – зычно крикнул Семёныч и направился за вилами, намереваясь начать уборку.

Пашка выскочил, как всегда, первым и начал свою пробежку. В грудь ударил свежий воздух, ноздри его раздувались шумно и широко, утреннее солнце заиграло бликами на тёмной, бархатистой коже, его мощные ноги набирали привычный темп. Пашка сделал пару кругов рысцой, затем перешёл на шаг, направляясь к летней кухне.

Пашка – жеребец, и на их коневодческой ферме являлся одним из высокопородистых производителей. Хотя обычно лошадей не называют человеческими именами, но его назвали в честь деда Пахома, который ухаживал за жеребцами ещё до Семёныча. Пашка – Пахом, Пахом – Пашка, вот так-то.

До обеда шла череда ежедневных процедур: уборка, кормёжка, ещё уборка, помывка, далее некоторые, так сказать, медицинские процедуры. После полудня выпас на свежем воздухе.

– Ну что, мужики, будем встречать новых невест, а? – Семёныч громко рассмеялся.

Пашка, конечно же, не знал человеческого языка, но точно знал – когда какая интонация что означает. И сейчас он поднял гордо голову, выгнул шею, выпрямил ноги, всё тело его встрепенулось и выражало полную готовность.

– Ну что, Пашка, тебе сегодня особая невеста – Ласточка. Будь с ней поласковей. – И Семёныч похлопал Пашку по крутому упругому боку. – Эт тебе не то, что было раньше, эта прынцесса прибыла к нам издалека, так что тебе особая честь. Ты уж постарайся, Пахом.

«Ну, если Семёныч назвал меня Пахомом, то, значит, дело серьёзное», – подумал Пашка.

 

Ласточка поразила Пашку с первого взгляда. Стройная, высокая, тонкая шея, тонкие ноги, шёлковая грива. Кожа тёмная, почти чёрная, белые сапожки и белая грудь, наверно, поэтому её и назвали Ласточкой.

Пашка, сделав пару кругов вокруг потенциальной невесты, показал себя ей. Потом медленно, шагом, стал приближаться к ней.

Ласточка уже несколько дней на этой ферме и немного привыкла к местному климату, персоналу, новым сородичам. Но сейчас при виде этого статного жеребца немного растерялась. Наблюдая за ним непрерывно, вытаращив глаза и настороженно шевеля ушами, Ласточка всё же была готова дать ему отпор. Но Пашка не подошёл близко, отошёл в сторону. На следующий день повторилось то же.

Лишь на третий день Пашка подошёл к Ласточке медленным шагом, кивая головой, она тоже закивала, словно давая негласный ответ. Они некоторое время постояли рядом, мордами навстречу, нежно губами пощипывая друг другу уши, глаза, губы, шею. Вот и познакомились. Потом пошли не спеша, продолжая кивать головами. Семёныч, глядя на них со стороны, любовался с улыбкой на губах. «Эк, какие красавцы, до чего ж любо-дорого!» Всё лицо его как будто светилось. Наверно, никто на всём белом свете не любил лошадей так, как он. Хоть его должность была на ферме самая маленькая, но уважали его все именно за многолетний опыт, мудрость, доброту и терпение. Вырастил он многих породистых медалистов, которые бегают теперь на ипподромах страны, да и за рубежом тоже.

 

А у Пашки с Ласточкой «роман» развивался вовсю. Уже вторую неделю они каждый день после полудня проводили вместе и уже стали близки. И каждый раз эта близость заставляла вскипать кровь, и они, разгорячённые и мокрые, скакали и скакали по вольеру кругами. А потом ещё долго стояли, прижавшись, друг к другу, – мордами врозь, а головы положив на спину друг друга, сливаясь воедино, как инь и ян, являясь одновременно началом и завершением друг друга.

Иногда Семёныч выпускал их за пределы фермы, чтоб те могли побегать по лугу и вдоль берега. Потом он горько об этом пожалеет.

А наши голубки скакали по зелёному волнующемуся, как море, лугу, потом выскакивали к обрыву – и дальше вдоль него в сторону причала. Там они долго стояли и смотрели, как отчаливает баржа и уходит сначала по заливу, дальше в открытое море, в ту сторону, которую Семёныч называл «город». Пашка знал, что иногда на эту баржу грузили некоторых его сородичей, что с ними было дальше, он не знал, но больше никогда их не видел.

 

Как-то тёплым августовским вечером Пашка с Ласточкой гнали друг друга по уже знакомому маршруту вдоль обрыва. Они нежно покусывали друг друга за шеи и неслись, высоко вскидывая головы, их гривы развевались на ветру, а конское ржание было слышно далеко по берегу. Скоро уже нужно было возвращаться на ферму, солнце шло на закат.

И вдруг Ласточка сорвалась с обрыва, то ли она сама отскочила далеко на небезопасное расстояние, то ли это Пашка подтолкнул её ненароком, то ли обрыв в этом месте осел – ушёл вниз. Пашка стремглав кинулся за ней, не думая о собственной безопасности. Он кувыркнулся через голову пару раз, благо обрыв в этом месте невысокий, и тут же встал на ноги. Он подскочил к своей любимой и стал мордой толкать её, пытаясь помочь ей подняться, но Ласточка не могла – дикая боль в ногах, испуг и страх не позволяли ей этого сделать. Немногочисленная публика на причале наблюдала за происходящим с замиранием сердца. Призыв двух коней о помощи не мог оставить равнодушным никого, но что они могли сделать?

И тут Пашка помчался за Семёнычем. Как он бежал, быстрее ветра, как молния, словно стрела, выпущенная натянутой тетивой. Он прискакал весь в мыле, пена изо рта. Семёныч услышал ржание Пашки уже на подходе к ферме – таким он его никогда не видел и сразу понял, что случилось что-то нехорошее. А Пашка просто кипел, он не мог остановиться. Он продолжал скакать, ржать, скакать, ржать, он просто кричал, вопил своим лошадиным языком как мог, напрягая всё своё могучее тело. «Ах ты, что ж это такое, что ж это такое, ну, сейчас, ну, сейчас», – быстро седлал Семёныч подсобного конягу Воронка.

И вот они уже мчатся к обрыву. Пашка ускакал далеко вперёд, но остановился, оглянулся и нетерпеливо перебирал ногами, поджидая, пока Семёныч на Воронке хоть немного догонит его.

И вот наконец-то они уже на месте. Ласточка немного уже отошла от первого шока, но подняться всё равно не могла, смотрела на них снизу вверх красными испуганными глазами, судорожно подёргивая головой и всем телом.

Семёныч при виде неё только и сказал:

– Эх, девка, что ж ты так…

Сказал он это с горечью и жалостью одновременно. Он сразу понял, что не видать им теперь с Пашкой Ласточки, увезут её в город, и что там с ней будет, он тоже знал. Да, делать нечего, надо поднимать механика и вытаскивать конягу.

 

Всю ночь и следующие полдня Пашка провёл как на иголках, нервно перебирая ногами, вздрагивая, кивая головой, фыркая без конца. В соседних стойлах, наверно, тоже поняли, в чём дело, и в знак лошадиной, только им понятной солидарности тоже фыркали, иногда ржали и тоже громко перебирали ногами.

А Ласточку тем временем готовили к отправке на баржу, а там в город.

Пришёл Семёныч, молчаливый и хмурый, выпустив всех, отвёл Пашку в боковой, маленький, вольер. И уже почти закрыл засов, как вдруг Пашка толкнул ворота вольера всем своим мощным корпусом и ринулся туда, где чувствовал свою любимую, Семёныч едва успел отскочить. Пашка проскакал коридор вдоль большого вольера, выскочил туда, где содержали кобыл, но Ласточки нигде не было. Напрасно рабочие пытались загнать его в угол, Пашка, словно раненая птица, бился и рвался. И тут он понял, где может быть его любимая. Он помчался к причалу.

Баржа отходила от берега, сигналя о своём отплытии протяжным гудком. Пашка прискакал на причал весь яростный и в возбуждении. Он понял, почувствовал, что это большое и чёрное, громко кричащее чудовище уносит его любимую навсегда. Ему казалось, что он слышит её голос, её призыв о помощи, и он бросился в воду. Пашка не слышал, как на берегу ему кричал и махал руками Семёныч, как умолял тот его остановиться, вернуться.

Долго ещё стоял Семёныч, вытирая слёзы на своём морщинистом, загорелом лице: «Эх, Пашка, Пашка… Эх, Пашка…»

 

А Пашка плыл за своей Ласточкой: «Я иду за тобой, любовь моя, я рядом». Надвигались сумерки, на барже зажглись опознавательные огни, а сама она была уже где-то у линии горизонта. А он всё плыл и плыл, пока силы не стали покидать его. И вот уже сквозь воду он увидел звёзды на ночном небе, а ему всё казалось, что это огни баржи, и он услышал протяжный гудок с её борта, который перешёл в глухой гул его затухающего сознания. Последняя мысль в его охваченном судорогами мозгу и теле: «Я иду к тебе, любимая, навсегда».


 

Анора Исматова (Ташкент)

 

МЫ

И сколько уже натикало? А натикало порядочно – двадцать один десять по местному времени. Иду к окну. Только за каким чертом, спрашивается, все равно ничего не разглядеть за этим окном… Покажите мне того подлеца, который разбил единственный на весь двор фонарь, – и как это он исхитрился, а? Задергиваю бесполезное окно портьерой наглухо. Лучше на диване посижу, как хорошая девочка. Из кухни тянет ароматом мяса с овощами, они явно устали от долгого и тесного соседства в духовке. Пойти, что ли, «убавить газу»? Или пусть себе горит синим пламенем мой изысканный ужин на двоих? Встаю с дивана, вернее, вскакиваю. Не пойду на кухню, пропади она пропадом. Пусть желудок моего гурмана ужаснется. Так. Главное, сохранять спокойствие. Ну, опаздывает, бывает. Не звонит? Телефон отключился. Третий раз за неделю? Стечение обстоя… А чего я мечусь от стены к стене, как бильярдный шар? Вот тебе и спокойствие…

 

Шаги на лестнице. Прислушиваюсь. Точно. Ближе… Эй, куда?! Хлопает дверь этажом выше. Соседи. А на часах – без десяти десять.

 

В спальне уютно, блестит паркет. ВСЕ блестит. А я, между прочим, работающий человек! И это не мешает мне заниматься хозяйством, приходить домой вовремя… А вот другим, видите ли, мешает! Другие могут позволить себе возвращаться домой когда заблагорассудится… Стоп! Начинаю брюзжать, как собственная сварливая бабушка. Даю себе установку отвлечься… Отвлечься… У меня же это так хорошо получается… получалось… Ага, вот оно – книга! Отлично, нет занятия милее сердцу моему! С Диккенсом время пролетит незаметно.

 

Нет в книге персонажа по имени Поль! Нет, не было и не будет! Ох, не получится у нас ничего с Диккенсом сегодня… Вбиваю ноги в тапки – именно вбиваю, прямо в их мягкое, пушистое нутро. Скольжу по паркету прямиком в соседнюю комнату. Там, где часы висят. Висят и издевательски напоминают, что уже десять. С минутами. С тремя минутами. Где мой телефон?!

 

Звоню. «Абонент недоступен». Временно. Ох, лучше злиться, чем бояться! А я уже боюсь. Да нет, нет, что за чушь! Он же так осторожно водит машину! И пристегивается, по французской своей привычке. И… и вообще… Валерьянка не кончилась? Нет, еще половина пузырька. Пью пахучую гадость из рюмки. И слышу – у подъезда машина тормозит. Так и есть! Шаги. «А я милого узнаю по походке!..» В темноте спотыкается, ругается вполголоса (хихикаю не без злорадства). Сомнений нет – кто из соседей станет ругаться на чистом французском? Пора приступать к решительным действиям. Извлекаю их духовки перепарившееся, но еще вполне пригодное к употреблению мясо. Аккуратно стряхиваю в мусорное ведро. Звонок в дверь. Тихий, виноватый. Ничего, милый, потерпишь. Уничтожаю последние следы сервировки. Все? Полигон чист? А, черт, валерьянкой воняет! Открываю окно. И только потом – дверь.

 

Вижу его. А заодно и себя – со стороны. Спокойная, как айсберг, и такая же холодная. До чего я ненавижу его заискивающую улыбочку!

– Привет, сладкая... – мямлит по-русски.

Дома мы всегда на моем родном говорим, щебечем в своем гнездышке. Сегодня не тот случай.

– Привет, – роняю я на французском, разумеется, и улыбаюсь.

Чувствую сама – от моей улыбки веет Антарктидой. Он тут же съеживается, вроде даже в его метре девяносто в высоту убывает два-три сантиметра.

 

Шествую впереди него. Фу, как меня бесят его кошачьи повадки, – крадется почти неслышно. Сажусь в кресло, красивая, непринужденная и неприступная. Слушаю его сбивчивые объяснения. «Партнер позвонил... ла-ла-ла... важная встреча... телефон забыл в машине... ла-ла-ла... а потом застрял в пробке, ну, ты же знаешь эту дорогу... ла-ла-ла». Молчу, лицо – как маска Сфинкса. Умолкает, наконец. Улепетывает в ванную. Смывать чувство вины заодно с пылью. От всей души желаю, чтобы наши милые коммунальщики отключили горячую воду. Или холодную. А лучше – и ту, и другую.

 

Выходит. Похож на мокрого и грустного ежа, если такие встречаются в природе. Посылает мне из прихожей тот еще взгляд. В другое время от таких «посылов» я бы сдалась без единого выстрела. Вместо этого одариваю его очередной леденящей улыбкой. И на своем безупречном французском интересуюсь, что еще он имеет сказать. От такого приема милый мой совсем скисает. Он мне всегда твердил, что, когда я говорю с ним по-французски таким тоном, он чувствует себя ничтожеством у трона королевы. Что в данный момент меня вполне устраивает. Смотрю свысока, как мне по титулу полагается. Господи, о чем я думала, когда выходила замуж за этого... этого... француза, вот!

 

Продолжаю экзекуцию в полном молчании. Нужно проявить твердость, в конце концов. А то я всех балую, порчу. И в итоге кое-кто садится мне на шею, свесив ножки. Перемещаюсь в спальню. Слышу возню на кухне. Голодный муж в поисках пропитания. Его ужин остывает на дне мусорного ведра. Успешно вытесняю чувство жалости (мой бич!) более подходящими к случаю чувствами. Пусть пеняет на себя. Закрываю дверь и все равно слышу, как моя вторая половина обреченно шарит по холодильнику. Хотя почему обреченно – там полно всякой всячины. Сыр (с ужасным запахом, только французы способны есть такое!), ветчина, вчерашний пирог. Молоко, йогурт. Не говоря уже о фруктах. С голоду в этом доме никто не умрет. Конечно, бутерброды с ветчиной и сыром – это не телятина с овощами под пикантным соусом, но кто же виноват? Кто?

 

Ужинает. За пять минут. Он что, глотает свои несчастные бутерброды не жуя? А его слабый желудок? Не-ет, я неисправима!!! Еще немного – и побегу готовить удобоваримый ужин номер два. Ужас! Включаю музыку. Довольно громко. Пытаюсь подпевать несравненному Луи Армстронгу. It’s a wonderful world… Мир прекрасен, это так. Часто. Иногда. Время от времени.

 

Одинокое фото на стене. Терпеть не могу развешивать по стенам семейные фотографии, но эта – исключение. Мы там здорово получились – я и Поль. Волшебное было лето, почти как у Брэдбери. Ложусь поудобнее, фотография передо мной в самом лучшем ракурсе. Лохматый, загорелый, белозубый Поль смотрит на меня – ту, что на фото. Тоже лохматую, загорелую, белозубую. Господи, как же он смотрит! Будто молиться на меня готов, честное слово... Этому снимку – почти год. А разве что-нибудь изменилось за это время? Обостренное чувство справедливости не дает мне покривить душой. Нет. Не изменилось. Он ВСЕГДА смотрит на меня ТАКИМИ глазами! Ну, почти всегда. Ссоры? А у кого их не бывает? Мы же не ангелы легкокрылые, в конце концов. Ну да, да, я тоже далеко не ангел. Сегодня, например, во мне сидит бесенок. Маленький такой, но все-таки нечисть...

 

Выключаю музыку. Как тихо! «И дом погрузился в безмолвия мрак...» Стихи – это что-то вроде мании... Обида во мне еще шевелится, шуршит чешуей, как змея. Я тоже умею ходить по-кошачьи. Иду к двери, чуть приоткрываю. И вижу движение. Тень промелькнула. Призраков в нашей квартире не наблюдается, значит... Тихо торжествую. И уже совсем не тихо направляюсь в ванную – чего мне скрываться?

 

В ванной тщательно занимаюсь вечерним «наведением красоты». Надеваю свой любимый пеньюарчик, тот самый, японский. Свет мой, зеркальце, скажи... Хм, зеркальце немеет от восторга. Ту же реакцию ожидаю от одушевленных существ. Существа.

 

Любимое мое существо поджидает меня в спальне. Я вплываю в облаке аромата тончайших духов, наслаждаясь сознанием собственной неотразимости. Совершенно искреннее раскаяние на лице моего мужа в равной пропорции смешивается с выражением восхищения. Любования. Мной. И мне это ух как льстит, что греха таить...

– Ma petite... – теперь и он переходит на французский.

А я уже так вошла в роль Снежной Королевы, что по инерции продолжаю ее играть. Аккуратно отгибаю покрывало с супружеского ложа. Боковым зрением вижу, что он проделывает то же самое. Ложусь. Я здорово устала, честно говоря. Однако интуиция мне подсказывает – этот день еще не закончен. Не точка, а многоточие. Тем не менее тянусь к выключателю бра над кроватью. Он перехватывает мою руку на полдороге. Нежно-нежно. Ладно, будь по-твоему. В этом освещении он выглядит гораздо моложе своих лет. У него лицо наивного мальчика. Что ж, раз я Снежная Королева, тогда он – мальчик Кай.

– Асалим, жоним, – шепчет он и утыкается в мое плечо.

Вот, научила его на свою голову ласковым узбекским обращениям… Не унявшийся бесенок во мне нашептывает: «Что за детский сад?» Но его время истекло, и маленький паршивец уходит, ворча. До поры до времени. А Снежная Королева превращается в девочку Герду. Кроткую, нежную, любящую.

– Укладываемся? – шепчу я по-русски.

Теперь нам и лампочка не нужна – вон как сияет лицо моего Кая. Уютно устраиваюсь на его хлопчатобумажной груди. Пахнет свежестью, стучит сердце. Мне хорошо и страшно от мысли, что это сердце, по сути, у меня в руках. А мое тогда где? Нетрудно догадаться… На его левой руке – часы, циферблат светится в темноте. Три минуты первого. Значит, завтра уже наступило, превратилось в сегодня. Мысли путаются, мерно покачиваются в ритме дыхания. Еще успеваю подумать, что сегодня все будет. Будет смех. Будет суета. Будет НАША ЖИЗНЬ. Будем мы.


 

Магдалена Манчева (Пловдив, Болгария)

 

ЕСЛИ Б Я БЫЛА ДЕВИЦА

Некий мужчина очень быстро стал известен тем, что выпустил в продажу книгу о женщине; она так и называлась – «Книга о женщине». Скажете, как это бывает, мужчина написал о женщине, как будто он сам является женщиной? Это случилось так.

Когда-то, еще как он холостяком ходил, влюбился безумно в трех сестер одновременно. Несмотря на то, что были они разного возраста, в каждой он видел что-то хорошое, все в них ему нравилось, и он старался их изучать, одним словом, снимал копии, честно говоря, как пират скальпировал их, но мы так жестоко не будем выражаться. Хочется только выяснить, почему он не вел себя как нормальный мужчина и не отражал свое мировоззрение, не показывал характерные для мужчин черты характера – быть Рыцарем непобедимым, например. А он копировал то одну, то другую, то третью, в конце концов, так и не успел жениться ни на одной из них.

У самой младшей из сестер были длинные косы и очень нежные пальчики. Вышивала она чудные гобелены. Он оставил себе тоже длинные волосы и перерисовал в свой блонкнот все пейзажи, которые сестра вышивала. Он хотел радоваться им в своем доме. Он восклицал каждый раз, когда посещал дом трех сестер и имел возможность прикасаться к шелковым ниткам, которыми девушка вышивала. Он просто не находил слов, восхищался ее искустности, ее умелости, а также быстроте, с которой прямо перед его глазами расцветал гобелен и выплескивались чудные багры, от которых на душе его становилось светло и легко. И решился, набрался смелости на ней жениться. И пошел к дому, где жили эти три сестры.

Однако еще по дороге он узнал, что случайно проезжал мимо крупный купец, взял все ее гобелены, наконец, взял и ее, самую младшую сестру, в жены и увез ее в свадебное путешествие.

Мужчина этот глубоко опечалился. Грустил он мучительно по ней.

Однако через некоторое время снова начал посещать дом трех сестер. Оставшие там две сестры были все так же гостеприимны. Человек старался не показывать перед ними свою тоску, которая еще сжимала его душу. Средняя сестра чудесно готовила, предлагала гостю всякие коктейли, кушанье, всяческие яства были на ее столе. А он смотрел только в одну точку, все время в одну точку и думал, как раньше не замечал, как недооценивал вкусный запах всех этих всевозможных блюд, которые она и раньше готовила.

С течением времени он начал приходить в себя от своей первой несчастной любви, стал снова разговорчивым и приветливым. Спрашивал, как приготовить то или иное блюдо, записывал в своем блокноте кулинарные рецепты. Привычка у него такая была – все записывать. И начал он ощущать, как при каждом визите сердце его начинало трепетать, и он решил, что не может жить без нее, и пошел однажды к ней в дом просить ее руку.

Однако еще по дороге стало ясно, что слава об этой сестре достигла ушей самого искустного повара в стране, который спровоцировал ее сначала посоревноваться, а потом пригласил ее работать вместе и жить вместе. Другими словами, они устроили свадьбу.

Мужчина снова пропустил этот момент. Стало ему грустно на душе и в сердце. Он долго не навещал дом трех сестер. Когда и это горе отошло, ему вспомнилось, что самая старшая сестра умела петь чудные песни. Он зашел к ней послушать, как она поет. Попросил ее исполнить только несколько песен, из тех, которые исполняли вместе, когда все три сестры были дома и он был их гостем. Сестра не отказала. И мужчина записал все песни, чтобы мог петь их у себя дома. И так день, два, на третий день он пошел предложить ей жить и петь вместе.

Какая судьба! И на этот раз его опередили. Стало ясно еще по дороге, что молва о ее музыкальном таланте разнеслась по всей стране. Пришел какой-то импресарио, предложил ей договор, и поехали они по стране с концертной программой.

Вы хотите спросить, а что с этим мужчиной теперь стало? Ничего особенного. Написал он книгу о женщине. В этой книге был раздел о гобеленах, раздел о яствах, раздел о песнях. Но так как было сказано там все по-мужски, некоторые придирчивые домохозяйки нашли довольно много ошибок. Даже некоторые читательницы насмешливо обсуждали содержание и на читательских конференциях выступали остро и критично. Это отразилось плохо на самочувствии мужчины, он устыдился и решил временно спрятаться от скандального женского мира. Ушел в некий монастырь.


 

Михаил Кривошеев (Уфа)

 

ЭПИЗОДАМИ

(неавтобиографический текст о любви)

Инга прошла мимо меня, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, сонно моргая и подтягивая пижаму. Она встала у открытого окна и, обернувшись, сказала:

Знаешь, так не люблю эти пластиковые окна... мертвые они какие-то.

Сказала, влезла на подоконник и шагнула вниз. Неразумный поступок, двенадцатый этаж – это довольно высоко.

Не очень понимая, к чему мне такие сновидения за утренним кофе, я побрел рассказывать Инге о приключившимся. Где-то в печенке рождалась колючая мысль: «ущипни себя, ущипни». Но ощущение нереальности было настолько ясным, что щипаться не хотелось. А может, не хотелось по другому поводу.

Постель оказалась пуста и необитаема, только похоже, что она еще хранит тепло Ингиного тела, которое сейчас лежит... Этого гнилого червячка я придушил голыми руками и вернулся на кухню. Окно нараспашку. Что же, поиграем в сновидения. Не смотря вниз, я шагнул вслед за своей девушкой. Вчера у нас был третий год дружбы.

 

*  *  *

В детстве я редко видел отца. Мама говорила, что его похищают инопланетяне. Не знаю теперь, насколько она была далека от истины, но эпиграф к телесериалу, популярному в моем детстве, определенно имел здесь какое-то значение. Истина всегда рядом.

Мама вычисляла возможность смешанного брака с инопланетянином по коэффициенту распределения Стьюдента на наш многоквартирный дом. Вычисляла долго, в течение всего моего детства, много курила и лишь иногда отвлекалась на мой «полуорганизм». Потому я, как и тысячи других ребят, был котенком, бродящим сам по себе. Тогда меня это смешило, да и друзей моих тоже: смешно ведь сам по себе.

И мы бродили по утренним улицам девяностых, по вечерним кварталам новой России, не подозревая о переломах и перестройках. Сосед по дому Мишка Кривой (было ему в моем детстве за тридцать, и пил он страшно) все возмущался: чего это вы Ельцина не знаете? А мы знали, только не воспринимали, да и к чему? Зато в наших головах уютно роились мысли о кладах и динозаврах, о черепашках-ниндзя и купании. Зато мы помнили десятки замечательных мест, где можно разжиться предметами первой необходимости, от яблок и малины до наклеек и картонных коробок. Коробки вообще имели очень символическое содержание. Это не картон для хранения всякой ерунды, это дома для кошек и собак, иногда для нас. Это топливо для костров, это гробы для мертвых животных, это подушки для посиделок на земле, это «летающие тарелочки» и мольберты, это неотъемлемая часть детства. Коробки это не предмет, это явление, это ритуал. Могу с уверенностью и гордостью сообщить миру: наше детство прошло в картонной коробке. Не в обиду для мамы и дедушки они гоняли нас, как положено, и кушать, и спать. Но вся страна держалась на грани помешательства, и когда им было за всем уследить?

Мы собирали пивные бутылки, соревнуясь с бездомными. Мы лазили по продуктовым складам и таскали все, что можно было утащить на наших хрупких плечах, а если не могли по одному, приходили втроем, вчетвером, впятером... Как-то стащили с базы тяжеленную вагонетку, на все про все ушло часа три. Ее нужно было снять с рельсов, вытащить из подвала, незаметно мимо сторожа укатить, а она громыхала, как дореволюционный паровоз, извещая всю округу: ворую-ю-ют!!!

А потом я опять просыпался и думал: папа любит маму или мама любит папу? Других комбинаций не было, потому что встречались они редко, а ругались часто. Конечно, могло быть и так, что никто никого не любил, но тогда бы и я не родился. Ведь дети рождаются в любви.

 

*  *  *

Первый раз выпил, причем много и сразу, и тоже впервые в тот же вечер на пьяную голову, почти не соображая от пластикового пива и «Балканской звезды», мгновенно влюбился. Инга была не в нашей компании, в другой какой-то, более продвинутой в плане денег и одежды. Я рвался к ней, преданно и пьяно, как щенок, мечтающий обрести хозяина, даже не подозревая, что бродячих псов обычно пинают тяжелыми берцовыми сапогами. Меня пинали, отбивая внутренние органы, нарушая и так не очень складный мой внешний вид, разбивая лицо. Я сжимался в комок и не понимал спьяна ну зачем же так, ведь я же люблю! А Инга что-то кричала своим друзьям, а потом ее затолкали в машину и увезли. И потом во мне проснулась дикая собачья тоска и зверская ненависть. Хозяина обидели! Кто-то сунул мне бутылку минералки, стеклянную, пол-литровую, чтобы смыть кровь. Кровь только растеклась, размазалась от воды по всему лицу, по грязной рубашке, потекла, поползла змейкой из рассеченной брови. Я сделал «розочку» об асфальт и шел, оправленный, по центральной улице, вращая глазами и поскуливая, и группки молодежи, дерзкие обычно, расступались, только завидев меня. А я рычал: «Верните мне девушку! Верните!» рычал, трезвея и медленно врубаясь, что даже не знаю ее имени.

 

*  *  *

В общаге, в Уфе, на первом, кажется, курсе и весной бродил вечерами с какой-то дурой. Сам дураком был, и себе такую же нашел. Она меня не любила, держа при себе так, на случай. А я сума сходил.

Общага закрывалась в двенадцать, комендант понимал студентов и весну. Только я все равно опаздывал и лез на третий этаж по газовой трубе. Труба была советская, старая, с испорченной годами железной кожей.

Как-то под моими окнами собралась группа городских пацанов, а я, не подумав даже, прошел мимо и полез. Они что-то орали, но мне чего? Я был уже на уровне своего окна, когда эта чертова труба заскрипела, причем где-то снизу, подо мной. Заскрипела, зашипела что-то матерное на своем, газовом, языке, и я полетел. Упал, как атомная бомба на Хиросиму, как раз под ноги городским. Больно, обидно, от страха сердце прыгало зайцем, а они гоготали надо мной, и что-то во мне переключилось.

Ужасно пахло газом. Я достал зажигалку, скрючившись от боли в боку, и поднял огонек над головой. Вспыхнуло. Мило дело – гопоты как не бывало, я лежу на мокрой весенней земле, переломанный, перекошенный, а надо мной беснуется трехметровый синий факел, и волосы на голове трещат.

Из университета меня исключили (а могли и посадить). Я вернулся домой и познакомился с Ингой. Она была армянкой.

 

*  *  *

Всю жизнь меня называли «суповым набором». Не обидно, в общем-то. Дедушка звал обедать и вопрошал «А ты чего как с креста-то снятый?» Ту вагонетку мы разобрали, из колес получились неплохие штанги. Хотя мышечной массы они мне не прибавили. Так и ходил как с креста снятый. И чего Инга во мне нашла?

В первый год дружбы мы молчали. Не было общих тем, интересов, не было ничего, что связывало бы нас. Только симпатия какая-то, странная, молчаливая. Я безумно боялся, что Инга просто уйдет, раз между нами нет тех призрачных нитей, которые объединяют людей. Позже так приятно было осознавать, что и она боялась этого.

Нити появились сами собой. Ненавязанно и легко, будто так и должно быть, наши чувства объединились высотой. Мы обожали лазить по крышам. Бродили вечерами за ручку и вдруг, повинуясь каким-то идущим от холодных звезд сигналам, забегали в ближайший дом и прорывались на чердак. Потом стояли на крыше и молчали, держались за руки, каждой клеткой, каждым нервным окончанием чувствуя друг друга и высоту.

Самый высокий дом в городе находился по улице Ленина, в двух кварталах от квартиры моих родителей. Двенадцать этажей и закрытый на решетку чердак. Только что решетки для вольных птиц? Мы с Ингой, худые, как шпалеры, проскользнули между прутьями без особых проблем. Крыша мерцала от влаги, дождь был настолько мелкий, что капли не падали на землю, а кружились в потоках теплого ветра. Город спал, и мы с Ингой, как городские призраки, отражались в его сновидениях, стараясь не нарушить естественный порядок вещей, осторожно ступая по мокрой крыше. Возможно, потому, что мы вели себя предельно аккуратно, нам и открылась маленькая небесная тайна.

Где-то в дырявой туче моргнула звезда и, все так же мерцая, начала опускаться к земле. Потом по широкой дуге, словно обходя невидимую воздушную преграду, приблизилась к нашему городу и погасла. Мы завороженно смотрели в точку, где исчезла звезда, как вдруг над нашими головами, метрах в двадцати, пронесся какой-то большой темный силуэт.

Потом мы еще долго курили на крыше, а когда я вернулся домой под утро, мамы не было. На телефонной полке лежала записка. Окна были нараспашку, и в воздухе все так же кружился дождь.

 

*  *  *

Какой-то весной, на второй год нашей с Ингой дружбы (все еще опасаюсь писать «любви»), умер Мишка Кривой. Кажется, был апрель, и недавно похоронили Ельцина. Только все это, как взгляд, брошенный на легкое перышко, едва коснулось моего сознания. Я жил только Ингой, мы были наркоманами друг друга. Вечерами моему телу не хватало дозы прогулки с Ингой, и если что-то не складывалось, начиналась ломка, накатывала жуткая депрессия, будто мы ни когда уже не увидимся. Страшно.

Так вот, сразу после похорон соседа мы запускали воздушного змея. Кощунственно, кажется, но что-то было в этом символичное и тоскливое, словно наш картонный змей провожал умерших, пытаясь сорваться с привязи и лететь рядом с душами Мишки и экс-президента России. Змей так безумствовал над нами, что Инга, посмотрев на меня, разжала руку, и он взвился, обретя наконец долгожданную свободу.

Змея мы делали из картона, долго и неумело, перепачкавшись в ПВА и запутавшись в эскизах из детского журнала. Так коробка стала крылатой и, даже не мечтая о небесах, взлетела, сумев осуществить то, о чем мы с Ингой молили богов, стоя на крыше. Потом Инга сказала, что Бог дал человеку две суперспособности, – способность любить и способность быть свободным. Только люди не умеют совмещать их, кто-то любит, ограничивая свободу любимого, а кто-то сам, добровольно запирает свою любовь в клетку. И весь смысл развития в том, чтобы научится любить свободно.

 

*  *  *

«А я уезжаю в Ереван» сказала Инга неделю назад. «Когда?» удивился я. «Вопрос не столь интересен, лучше спороси, насколько». «А что, надолго?» «Года на два, а потом…».

А потом, через неделю, в день третьего года нашей дружбы, она вышла в окно. Мне чего было делать? Я всегда с ней, я тоже не люблю пластиковых окон.

Любовь простая штука, как огурец. Любовь это не когда хочешь быть с кем-то рядом, а когда без кого-то не можешь жить. А окна здесь так – общие интересы. Да и потом, мне казалось, что все события, промелькнувшие перед глазами, один из бесконечных снов в снореальном мире нашего маленького города.

 

*  *  *

Подъезд. Двенадцатый этаж,

Дома напротив гасят окна,

Наводят сонный макияж,

И крыши мокнут, мокнут, мокнут…

 

У нас с тобою shot-rest stay

На подоконнике широком.

Светило, выхватив пастель,

Рисует месяц полубоком.

 

Рисует маску на лице –

Мазки шершавыми губами.

У нас сегодня будет цель,

Но это – только между нами.

 

Дождями город сонно дышит.

В сиянье призрачных Плеяд

Мы ловим сны на мокрой крыше,

Пока другие люди спят.

 

P. S. Шагнуть из окна, чтобы полететь, чтобы понять свободу, чтобы принять решение. Идти за любовью, чтобы не разрушить свободы. А остальное – глупости и философия. Остальное – сон.


 

Николай Палубнев (Петропавловск-Камчатский)

 

СЛУЧАЙ ИЗ БОГЕМНОЙ ЖИЗНИ

Город давно наполняла атмосфера людской гибели, модной стала красивая смерть. Словно конкурс на лучшее исполнение запретной песни, так изобиловала жизнь своим противоположным началом.

Хендерсон знал, что его мечте встать на путь законопослушного фермера мешала одна проблема, часто мучившая душу несоразмерным состраданием ко всему. Он жил, как писал маслом картину, – широко, не замечая неприятностей и полагаясь на свою образную память. Отдаляя миг ответа за безоблачное существование в течение долгих лет, Хендерсон надеялся успеть сделать ряд важных дел. Они не представляли собой что-то страшное или вызывающее. Речь идёт о продолжении той линии жизни, которая пронеслась счастливым детством, юностью, затем вынеся на обочину всех – родных, друзей и врагов.

Возможно, кто умирает первым, передаёт нам возможность разобраться в причинах заразы, появляется право остаться в живых у хотя бы немногих. Но поскольку всё уже предрешено, надеяться не на что.

Город и Хендерсон, и вот они остались наедине, и только шум падающих листьев отвлекал от серьёзного выяснения отношений. Лавина психических вывертов осенней погоды остановила наметившуюся полосу просветлений. Дорогой в никуда можно было назвать недавние действия Хендерсона. По запаху он определил, кто пил до него из давно потерянной и сейчас найденной фляжки. Глубокие древесные ноты говорили, что Йодль жив, где-то рядом и нужно быть осторожным. Хендерсон помнил свой последний разговор с беднягой Йодлем, потом, вспоминая детали, он сразу определил начавшееся душевное расстройство друга. Но важным теперь казалось то, что сегодня, при полной луне, следовало опасаться и собственных действий.

Туго соображая, он, повинуясь инстинкту, разобрал в голове то, что поможет предотвратить попытки зла устранить поползновения добрых сил.

Во-первых, предстояла задача освободить все желания от призрачного ощущения тайны благодарения. Свойство мира – переходить на новый уровень через уничтожение существующих отдельных форм жизни. Кто успеет осуществить задуманное, тот останется надёжной подмогой в ежесекундном перевоплощении жизни.

День перевалил за свою половину. У Хендерсона были кое-какие деньги, чтобы отовариться в продуктовом автомате. То отвращение к еде, которым его наградила бывшая жена, подолгу приковывало внимание к другим инстинктам, но чувство голода проявилось сейчас самым сладостным ожиданием. Причмокивая, Хендерсон перестал бояться, мысли в голове выстроились сообразно обстановке, стало понятно, для чего созданы этот мир и он, Хендерсон, сын моряка и рыбообработчицы.

Идеальное детство и свободное ощущение там своего тела и его запросов – всё теперь говорит об одном: в чувствах и мыслях он остаётся таким же простым, думающим так же просто, как и всегда жил. Чего при этом всегда хватало в избытке, так это вечно мешающего, ничего себе не значащего зла.

В своих снах Хендерсон не замечал свободных и приятных тем. Всю жизнь его мучило несоответствие задач высшего порядка и возможностей мелкого эгоиста. Поделиться радостью душевного безвозмездного общения с нескрываемым чувством гордости и найти в скромных запросах путь к счастью, к выполнению долга другим людям за свои достижения – только этим сохранялась интрига, пик домыслов о смысле реальности.

Что тяготило в этот предпоследний день Земли Хендерсона, так это жажда былого, прежнего счастья, радостного ощущения праздника. Оставалось не так много времени на сборы в небытиё. И тут он вспомнил давнюю историю. Вышел как-то на улицу, был ещё молодым. Всё цвело, даже девушки никак не могли надышаться воздухом города свободы. На проспекте прогуливались разношерстные компании. Кто-то хулиганил, другие занимались развитием творческих способностей, но это лишь подчеркивало нынче необыкновенный ветер времени, его кажущуюся новизну. Уличная певица достала мегафон и громко запела блюз. Никто из присутствующих не заметил несоответствие негритянского голоса и белой коротко стриженной головы, щуплой фигуры и непропорционально длинных рук. Хендерсон подумал, что кто бы мог полюбить эту странную девушку, но на её руке была заметна татуировка, при рассмотрении которой можно было прочитать четыре мужских имени. Да, ошибиться можно всегда, но ничего не стоило на этот раз Хендерсону вновь окунуться в любовную пучину. Он раньше знал эту девушку. Чуть было не лишился жизни, но помнил чувство полноценного, живого отношения к памяти, к любви прямой и безрассудной. Теперешнее отсутствие команды мозга к мысли действовать говорило о многом. Но как он узнал такое распространённое лицо? По шраму на переносице. Он всё рассчитал. По причине сомнений Хендерсон понимал, что сейчас не время для совместных объяснений и воспоминаний. Видимо, для обоснованной оценки происходящего могло понадобиться трезвое отношение к непредвиденным событиям. Пошёл лёгкий дождь. Это вызвало перемену в мыслях и дало возможность отдалиться от тяжести важного поступка. День, тем не менее, продолжал своё яркое воздействие. По заметным в небе цепеллинам можно было определить неплохое будущее для погоды на сегодня и завтра. Хендерсон отошёл в сторонку, отметил, что всё увиденное не повод отчаиваться. Через минуту подошла певица. «Майя, – обратился к ней он, – у тебя есть время оказать мне добрую по отношению к жизни услугу? Знаю, что твои друзья обеспокоены этим положением, что всегда твои поклонники от тебя что-то требуют, представь, от решения сейчас зависит многое». Она молчала. Тут подоспела её компания. Объяснять ситуацию было бессмысленно. Хендерсон помнил, что шагал через площадь без сил, пустым, в его глазах, наполненных упущенным счастьем, читалась усмешка. Мир ещё узнает его, но всё, что зависит от него, будет оттолкнуто, как бы это не стоило миру спасения.

По слабозаметным укусам бешеной собаки на себе Хендерсон понял, что только что, вот совсем недавно, потерял сознание. Его опять затянули воспоминания в знакомую ловушку подсознания. Для чего нужно было так неудачно выстраивать свой день? Во многом цепи прошлого тянули в болото несчастий, Хендерсону сейчас стало и больно, и обидно. От себя он уже не ждал никаких действий. Попросту лежал на траве и злобно хихикал, поминая судьбу. Казалось, воздух напитал его тело грязью, но не каплями химического, кислотного дождя и частицами земли, а зависимостью, жаждой раствориться и взять тайм-аут. Чего не было в арсенале качеств Хендерсона, так это гениальности. Всей силой души он старался показаться людям своим, без причуд и выпячивания самости. Друзья без колебаний принимали эти правила, общались непринуждённо, не показывая и доли сомнения. В конце концов, стойкость в трудностях не всегда ставится в заслугу, и лишь тогда есть смысл в ожидании чудес, когда есть должное вызревание событий и обстоятельств.

Вечер неприглядно пролетал в бесконечности беседы с самим собой. Это было не внушение, а горячечное выведение личных проблем на поле мира. Хендерсон кричал: «Конечно, понятия добра сейчас вытолкнуты за пределы идейного наполнения. Схожие моменты – и со свободой. Вот берешь в руки мясо, кусаешь – и только потом думаешь, правильно ли это. Я не отрицаю значение спонтанности, но всё-таки нужно как-то оценивать импульсивное, личное Я. Не всегда делать что-то против течения, но учитывать хрупкость желания, сегодня ты хочешь одно, завтра – другое. Я знал, мы не одиноки, и пусть кто-то за нами следит, он не сможет узнать наши мысли, повлиять на наше поведение. Вот я не могу сейчас думать ни о чём, кроме долбаного Апокалипсиса. Ты знаешь, к чему это приводит. Но ты был прав не только в том, что последней будет моя смерть. Я ещё могу спасти мир. И для этого я не буду строить большие планы. Тебе только и нужно, чтобы я опоздал. А я хочу только убить себя. И это поможет».

Только голуби вспорхнули от этого последнего крика. Планета была пустой. До этого человечество, не зная зачем, покинуло Землю. Один Хендерсон, будучи не тем, кто сразу идёт по команде на убой, вовремя спрятался, отсиделся и теперь стал полноправным хозяином планеты. Выжить одному не составляло труда. В распоряжении был многовековой опыт из книг и кинофильмов. Каждое усилие вознаграждалось сполна. И духовная пища не заставляла себя долго ждать. Тысячи песен, стихов и фильмов буквально накрывали мозг Хендерсона образами и информацией. Отовсюду сыпались страницы глянцевых журналов, портреты маслом и фотографии разных лет. Кому могла присниться такая картина? Ведь мир, по сути, ребёнок, с момента Большого взрыва прошло не столь много лет, по сравнению с тем, что невозможно представить в уме. Время имеет и обратный ход. Вот направление времени при торможении имеет отрицательный знак. Проще, чем больше оглядываешься назад, тем дольше остаешься молодым. И кстати, когда наступает смерть, жизнь как кино пролетает в сознании, как в зависшей памяти. И вдруг среди вороха слов и критики проступает истина, что человеку ничего вообще не надо, только пыль из-под сапог и останется ярким пятном в картине жизни. Мазки потерянного света слепого художника не для того, чтобы восхищались зрячие, лишь бы хватило смелости подумать, ради чего прожит ещё один твой день. Если ты купаешься в роскоши, топишь в вине проблемы, срываешь зло на попавших под руку, то нет оправдания проекту родителей дать тебе жизнь. Можно говорить, что при нормальном воспитании ты был бы другим человеком. Но зараза, инфекция, чертова ДНК всё равно приведёт тебя к беде. Ну что ж, ты сам этого хотел. Или хотел рая на земле? Видите, страдал, трудился, заслужил радости. А удовлетворение? Его-то ты и не хотел. Скажи ещё, что пресытился. Видно по глазам, нет. Не изведал ещё соблазнов. Говоришь, всё бы было просто, если бы верил в Бога. Не знаешь ты сути. Отвлечение нужно. Когда ответ написан за тебя, но глаза отказываются этому верить, теперь ясно, то, чем ты жил, подобно всем, просто этим обманывался.


Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Сайт журнала после вынужденного простоя опять заработал. В ближайшее время будут вывешены майский, июньский и июльский номера.


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.