Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

Шалухин.jpg
Станислав Шалухин
Вахитов Салават.JPG
Салават Вахитов
абдуллина_предпочтительно.jpg
Лариса Абдуллина
михаил магид.jpg
Михаил Магид
Света Иванова.JPG
Светлана Иванова
Маслова Анна.jpg
Анна Маслова
полина ротштейн.jpg
Полина Ротштейн
Кондратьев.jpg
Сергей Кондратьев
Валерий Абдразяков.jpg
Валерий Абдразяков
Романова.JPG
Римма Романова



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Северные амуры.jpg
Северные амуры.jpg
1_DSC_3487А.jpg
Свастика
Свастика
1
1

Библиотека «Бельских Просторов»

ПУШКИН 37-го ГОДА




Вагант Св






ПУШКИН
37-го
ГОДА












Уфа

2010

УДК 82-3
ББК 84(2Рос=Рус) 6-4
В 12




Вагант Св. Пушкин 37-го года [Текст] : стихи и проза. — Уфа : Вагант, 2010. — 192 с. (Уфимская книга)




Вагант Св – псевдоним уфимского филолога и издателя, автора ряда работ в области жаргонологии, в том числе Сло-варя уфимского сленга и Словаря карточной терминологии XIX века. В настоящем издании представлены три трогатель-ные истории любви, дополненные лирическими произведе-ниями.



















ISBN 978-5-9635-0224-2
© Вахитов С.В., 2010
© Вагант, 2010


ЛЮБИ
МЕНЯ
ВСЕГДА

повесть







Чего нам ещё не хватает? Осени или зимы?
Быть может, прощенья женщин, в которых мы влюблены
Были совсем недавно? Осталась одна вина.
Осень — это похмелье. А что же тогда зима?










Глава 1
Мураками — Крыса — Калюля — Паук

Как можно провести отпуск одному? Остатки отпуска? Конечно, по-разному. Можно, например, купить книжку Харуки Мураками , сесть в парке и читать запоем с первой до последней страницы. Ко-му-то покажется странным такой вид отдыха, но я поступил так.

***
Я стоял у полок в книжном магазине и перелис-тывал книгу рассказов Чарльза Буковски , размыш-ляя о тонкостях перевода и уместности вульгариз-мов, рассыпанных на страницах его произведений. Мне нравился стиль изложения, но не нравились це-на и вид книги, обложка которой была надорвана. В тесном пространстве между полками меня буквально зажали с двух сторон две девчушки-студентки, на ходу обсуждавшие романы Мураками и ворчавшие, что ничего нового нет. Я был удивлён, во-первых, тем, что современная молодёжь вообще что-то чита-ет (у меня имелись сомнения на этот счёт), а во-вторых, тем, что девушки (!) читают интеллектуала-японца.
— И что, вы всё это прям на самом деле читае-те-читаете? сбивчиво и довольно глупо спросил я, обращаясь к одной из девчушек, которая была по-меньше и в очках, однако ответила вторая — потол-ще и без очков:
— Да, читаем-читаем! — и улыбнулась добро-душно.
— А почему вы читаете Мураками?
— Но это же интересно! — удивлённо добавила другая и с сожалением посмотрела на меня. Я пере-стал задавать глупые вопросы. Взял первую попав-шуюся книжку с безнадёжным названием «Слушай песню ветра» и, расплатившись, пошёл в парк.

***
Неторопливо, страничку за страничкой смако-вал я необычную книжицу и думал о чём-то своём. Странно, что главного героя совсем никак не звали, а у его друга была только кличка — Крыса…
Когда я жил в своём деревенском доме, крысы, бывало, доставали меня: приходили откуда-то с кол-хозных складов и пытались обустроить свою жизнь у меня на веранде — рыли норы, прогрызали полы, гадили где ни попадя. Естественно, я с ними борол-ся. Травил безжалостно этих мерзких серых тварей. Вот мыши, они тоже приносят вред, но на вид бы-вают очень симпатичны, если не принимать во вни-мание их специфический тошнотворный запах. А крысы — они очень противны: удлинённые головы со злющими острыми глазами и такими же острыми зубами и длинные голые хвосты, исчезающие в по-следнюю очередь, когда ты появляешься на веранде. Я их ненавидел и травил.
Бабушка как-то рассказывала, что в молодости работала в совхозе дояркой. Однажды под утро, ко-гда она ещё спала, целая стая крыс появилась из подпола дома и заполонила всю комнату. Но самым страшным было то, что они залезли на кровать и стали бегать по бабушке. Она испугалась, укрылась одеялом, боялась пошевелиться и почти не дышала. Только чувствовала всё нарастающую тяжесть взби-рающихся на неё крыс. Естественно, её не дожда-лись на утренней дойке, и бригадир пришёл узнать, что случилось.
— Зоя, что с тобой? — стал звать он её из-за двери.
— Дядя Ваня, посмотри в окно, — откликнулась бабушка.
Дядя Ваня заглянул в комнату и ужаснулся:
— Зоя, ты только не шевелись, только не шеве-лись, — молил он, — коров мы и без тебя подоим.
Кроме как советом, он ничем помочь не посмел. Когда совсем рассвело, несознательные крысы, бес-совестным образом вмешавшиеся в процесс произ-водства молочной продукции, так же дружно ушли, оставив бабушку в покое. Эта история запомнилась ей на всю жизнь, и пересказывала она мне её неод-нократно.
Травить крыс не страшно: ты не видишь, как они мучаются и умирают. Зато испытываешь удов-летворение, когда удаётся от них избавиться. Но од-нажды мне привелось убить крысу собственноручно. Я убил её потому, что долгие годы боролся с её ро-дом, доставлявшим мне очень много хлопот. Она не была похожа на других. Рыжеватая . Что-то случи-лось, и она не могла сопротивляться, не могла бе-жать и лежала на траве почти неподвижно. Может быть, была больна. Я поднял большой камень и чуть помедлил. Она посмотрела мне прямо в глаза, и я понял: она знает, что сейчас умрёт. В её глазах не было страха, только сожаление и огромная грусть. Я опустил камень ей на голову и, развернувшись, по-шёл прочь. Это произошло лет двадцать тому назад, но её предсмертный взгляд, разумный, почти чело-веческий, до сих пор преследует меня. Мне даже кажется, что в последнее мгновенье её жизни между нами возникла какая-то непонятная связь. Она оста-вила мне какую-то тайну, очень важную для меня. Но какую? Вряд ли когда-нибудь я узнаю об этом.
В книге Мураками Крыса — персонаж, к кото-рому испытываешь сочувствие. Больше всего мне понравилось то, что Крыса пишет повести, в кото-рых нет сцен секса и никто не умирает.

***
Был замечательный летний день. Я сидел на скамейке в парке, радовался тёплому солнышку и весёлому ветерку, напоминавшему игривого щенка, который так и норовит лизнуть тебя в ухо, в щёку, в нос. С ветки тополя надо мной на паутинке спустил-ся паучок и пополз по стеклу очков . Я не стал сби-вать его и калечить, как, может быть, сделал бы раньше, а осторожно отправил непрошеного гостя гулять по травке. «Никто не должен умереть, — ска-зал я сам себе. Потом, строго взглянув на девушек, сидящих на соседней скамейке, добавил: — И ника-кого секса!»
Я даже не послал на х.. парня, с умным деловым видом прохаживающегося мимо моей скамейки и орущего что-то в телефон. Конечно, парк — это не театр и не изба-читальня, но ведь надо же иметь хоть немного уважения к тем, кто с тобой рядом. Разве можно вот так бесцеремонно горланить о сво-их проблемах, не думая о том, что люди отдыхают и философствуют на разные темы? Размышляют о природе вещей, об искусстве или хотя бы даже о крысах. Почему бы и нет?
Лет до тридцати я никогда не матерился. Я ду-маю, что был тогда очень счастливым человеком просто потому, что мне незачем было материться. Некого было материть. Какое же тогда было удиви-тельное время!
В детстве меня часто оставляли дома одного. Одиночество меня не тяготило. Я не был общитель-ным ребёнком, редко играл с детьми во дворе, зато своё свободное время отдавал книгам. Читал всё подряд запоем с утра и до вечера. Родители возвра-щались домой с работы поздно, и, когда они отры-вали меня от книги чтобы накормить, у меня темне-ло в глазах от усталости.
Из-за безудержного чтения развилась близору-кость. Сначала небольшая. Минус 0,75. Моя учитель-ница начальных классов всполошилась, заметив, что я стал щуриться, глядя на доску, и велела отвезти ме-ня к районному окулисту. Окулист по фамилии Сан-кин долго что-то писал в бумажке, а потом строго-настрого повелел, чтобы я носил очки постоянно. Мне купили страшную пластмассовую оправу, кото-рая уродовала лицо и которой я сильно стеснялся. Окулист, как я теперь понимаю, был неграмотным и лечить глаза не умел. Каждый год я ездил к нему на приём; Санкин мрачно качал головой, говорил о моём слабом здоровье и выписывал новые очки с ещё большими диоптриями. Когда он довёл их до минус шести, я обращаться к нему перестал.
Фамилия окулиста запомнилась мне потому, что в то время газеты писали об убийце-таксисте, которого тоже звали Санкин. Санкин подсаживал в такси моло-дых клиенток, а потом насиловал их и убивал. Обычно топил в проруби. Конечно, окулист к нему никакого отношения не имел, но осадок, как говорится, остался. Санкину я благодарен за то, что в результате его ле-чения я оказался непригодным к строевой службе и, вместо того, чтобы пополнить ряды вооружённых сил, поступил на филологический факультет университета.
Кстати, если говорить о чтении, то никакого Мураками тогда и в помине не было. А что я читал? Книги о войне и классику. Кажется, это всё, что про-давалось тогда в книжных магазинах. Хотя, нет, бы-ли ещё книги писателей советских республик. Пом-ню, пятиклассником я с отцом подошёл к книжному киоску и выбрал роман эстонского автора Эдуарда Борнхёэ «Князь Гавриил, или Последние дни мона-стыря святой Бригитты» . «Не рановато ему?» — спросил папа киоскёра. «Нет, это хорошая книга», — ответил продавец. Он почти не лукавил. Я прочёл её за один день и сейчас храню эту книжку в своей биб-лиотеке.
Приключенческой литературы было тогда не достать, о детективах мы не слышали. Майн Рид, Дюма и Конан Дойль пришли по блату в библиотеке только в старших классах. Но уже была научная фантастика. Уже читали «Страну багровых туч». Я был примерным учеником и отличником и предпо-читал серьёзную литературу, а мой друг, известный хулиган и двоечник по кличке Калюля, читал тоже очень много, но только одни сказки. Он перечитал все тома «Тысячи и одной ночи» и не только их. Его бабушка была верующей мусульманкой и сделала ему обрезание. Почему-то сама. После этого обряда он перестал расти, так и остался маленьким. Словно не хотел покидать своё сказочное детство.
Многие хорошие писатели были тогда под не-гласным запретом и не издавались. Тем не менее, все читали запретного Булгакова, запретного Буни-на, запретного Пастернака. Страна переписывала их произведения и заучивала наизусть. Не сравнить с сегодняшним временем — веком боевиков, детекти-вов и нескончаемых телевизионных сериалов. Прав-да, некоторые читают Мураками. Их немного.
Много таких, кто вообще ничего не читает. Ко-гда я стал работать в приёмной комиссии универси-тета, я впервые столкнулся с этой бездуховной мас-сой, которую интересовали только деньги и их ко-личество. Тогда я научился материться. И тогда стал много пить. И то, и другое снимало напряжение. Хоть и ненадолго. Потом я снова матерился и снова пил. Хорошо, что рядом всегда были друзья. Они меня поддерживали, то есть тоже матерились и тоже много пили. Так мы и работали некоторое время, пока наша команда не распалась.

***
Паук, которого спасло искусство японского пи-сателя, засеменил по каким-то срочным делам, а я неспешно направился в свою общагу. Поднявшись к себе на этаж, я увидел в дверях комнаты записку, сложенную треугольником, словно фронтовое пись-мо:
ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО, БАБУШКА БОЛЕЕТ.
Почерк был крупный, какая-либо подпись от-сутствовала. Видимо, писал ребёнок под диктовку взрослого.
Бабушка моя жила одна в деревне, находившей-ся в шестидесяти километрах от города, и было ей уже за восемьдесят. Поэтому, забыв про всё, я пом-чался к ней.


Глава 2
Бабушка и девочка

Она умерла ночью через полтора года. Мама плакала. Я вошёл в комнату и увидел, что глаза ба-бушки чуть приоткрыты. Я закрыл их и долго дер-жал веки, пока они не застыли. И уже решил, что всё в порядке, и задремал, но дьявольская сила перехит-рила меня. Когда я проснулся, оказалось, что глаза опять приоткрылись. Бабушка будто смотрела на меня, пока я спал, и было жутко.
…А в тот вечер я долго стучался в дверь нашего деревенского дома. Бабушка смотрела на меня в ок-но и не то чтобы не узнавала в наступивших сумер-ках, а словно не видела: взгляд её был устремлён сквозь моё тело в совершенно другое время, в дру-гое измерение. Кое-как я докричался до неё, и она открыла. В глазах её не было радости, как обычно, когда я приезжал. Было безразличие.
Поставили чайник, я сел на диване в зале, а ба-бушка стала накрывать на стол. Полы были бетон-ные, покрытые линолеумом, и в тишине пустого до-ма отчётливо раздавался размеренный перестук её тапочек. Я взглянул на часы, имевшиеся в доме, чтобы выяснить, который час: настенные часы с ку-кушкой давно уже стояли, а те, которые ещё шли, существовали как бы сами по себе, вне реальности, и показывали время весьма причудливо. Тогда я включил телевизор и под его шум стал пить чай.
Чаепитие в нашей семье никогда не являлось процессом утоления жажды. Чаепитие — это было время, когда вся семья собиралась вместе. Это было время отдыха. За чаем обсуждались какие-то общие проблемы, именно за чаем дети могли полностью ощутить неподдельное внимание и заботу родите-лей, выслушать их советы, задать наболевшие во-просы. Отец всегда шутил и рассказывал забавные истории, над которыми я от души смеялся. Было ве-село и необыкновенно комфортно. В остальное вре-мя родители были заняты делами по хозяйству, и им было не до детей. Поэтому мне всегда хотелось, чтобы чаепитие длилось как можно дольше. Когда приезжали гости, немедленно подавали чай, и с ни-ми долго беседовали. Перед их отъездом опять-таки устраивалось чаепитие. Мне нравилось, когда при-езжали и уезжали гости, так как можно было дольше общаться со своими родными.
Поначалу я совсем не обратил внимания на то, что бабушка поставила на стол три чашки чая, хотя мы были только вдвоём: она старая и часто ошиба-ется, вечно что-то забывает и всё путает. Я к этому привык. Пили молча, потом бабушка стала что-то рассказывать. Я почти не слушал, думая о чём-то своём, поэтому понял только, что приходили какие-то люди, женщина и мужчина, её знакомые, стучали в окно, звали куда-то с собой, но она не пошла. А ещё приходил неизвестный мужик, нагло разлёгся на диване и заявил, что будет жить в этом доме со всей своей многочисленной роднёй. Его родня тут же и повалила в дом, еле удалось всех выгнать, и только маленькую девочку пожалела, так как она была очень голодная, да и одежонка на ней плохая, а на улице уже не лето. «Так и живём теперь вместе», — закончила бабушка свой рассказ. Тут только я вклю-чился и недоумённо переспросил: «С кем?» — «Да с девочкой же!» — раздражённо ответила бабушка, поражаясь моему слабоумию.
Пришла соседка, отправившая мне записку, рассказала, что бабушка давно заговаривается и ве-дёт себя как сумасшедшая. Буквально на днях она прибежала в деревенский магазин и стала кричать, что дом её горит. Все в панике побежали тушить, однако пожара не было. «Присмотр за ней нужен и лечение, забирайте её, пока она на самом деле чего-нибудь не сожгла», — сказала соседка. Я поблаго-дарил добрую женщину за заботу, и она, распро-щавшись, ушла. «Утро вечера мудренее», — поду-мал я и отправился спать.
Ночью я проснулся от шлёпанья бабушкиных тапочек. Было слышно, как бабушка ходила из ком-наты в комнату, бормоча что-то себе под нос. Это продолжалось довольно долго. Наконец я не выдер-жал и вышел из спальни. Я удивился, что на диване была расстелена постель. Для кого?
Бабушка была сильно обеспокоена. «Что случи-лось?» — спросил я, чувствуя, что начинаю трево-житься. «Противная девчонка, — проворчала ба-бушка, — очень непослушная и вечно от меня пря-чется. Никак не могу её найти». И затопала дальше. Я стал ждать, что же будет. «Смотри-ка, куда забра-лась», — раздался через некоторое время её голос из кухни. Я зашёл посмотреть. Бабушка показывала под потолок у расширительного бачка отопления, куда была приставлена лестница. Конечно, я никого не увидел, а она сняла невидимую девочку, унесла в постель и заботливо укрыла одеялом.
Наутро созвонились с дядей. Он приехал быст-ро. Кое-как уговорили бабушку ехать к нему. Мы врали ей, что она едет погостить и скоро вернётся. Когда уже садились в машину, бабушка обернулась ко мне, посмотрела так грустно-грустно и сказала: «Ты уж присмотри за этой девочкой». Я обещал.

***
«Где ты был?» — задала свой излюбленный во-прос жена, когда я вернулся. Я объяснил и добавил: «Только я не один, я с девочкой». Жена странно по-смотрела на меня и покрутила пальцем у виска. То-гда я думал, что шутил.
А через полгода бабушка сожгла дядин сарай. Какие были для этого причины, мне неведомо. «На свете есть ещё много сараев, которые только и ждут, чтобы их сожгли» . Но тётя этого понять не могла. Она надавила на дядю, и бабушку быстренько пере-везли к нам. Следующие полгода она прожила в об-щежитии.
Жена отказалась за ней смотреть, сказав: «Ты со мной не советовался», — и хлопнула дверью. А ко-гда было советоваться? Да и были ли другие вариан-ты? Так что приходилось выкручиваться самому. Мы с бабушкой жили в отдельной комнате. Каждый день я ломал себе голову, чем бы её накормить. Днём, пока сам был на работе, держал её взаперти и очень боялся, как бы чего не случилось. За зиму только раз мы с ней вышли погулять на улицу, больше она не захотела.
Благо, помогал братишка, который жил рядом. Мы покупали дорогие лекарства, жена брата обсти-рывала бабушку, купала и делала ей уколы. Лекар-ства почти не помогали. Память стремительно ухудшалась. Чаще и чаще случались приступы, ко-гда бабушка становилась совсем невменяемой; она буйствовала так, что сбегалась вся общага. Моя жизнь превращалась в ад. Чтобы не видеть всего этого, я начал пить ещё больше, и порой братишка не знал, кого успокаивать первым — меня или ба-бушку.
Так прошла зима, а летом бабушку забрала ма-ма. В начале осени бабушки не стало. Перед смер-тью она пришла в себя, пыталась подтрунивать над своим беспомощным состоянием и благодарила ма-му за то, что не бросила её в беде, хотя бабушка и приходилась ей свекровью, и жили они не всегда дружно.

***
Я считал, что наконец-то закончилось моё ис-пытание, из которого я вышел всего-навсего одино-ким пьяницей, но жизнь всегда готова преподнести сюрпризы.
Когда я уже начал было приходить в себя и по-тихоньку обустраивать свой быт, в дверь постучали. Я открыл и увидел на пороге девочку в простеньком розовом платьице.
— Ты кого ищешь? — спросил я, решив, что она ошиблась дверью.
— Можно я у тебя поиграю? — попросила она. — Мне очень одиноко, так одиноко, что хочется плакать.
Я растерялся от столь неожиданной просьбы. А она уже прошла в комнату, и мне оставалось только улыбнуться и спросить: «Чаю будешь»? Она рас-смеялась звонким колокольчиком: «Да, с конфета-ми!» Конфет, конечно, не оказалось, и мне пришлось плестись за ними в магазин. Когда я вернулся, де-вочка уже вовсю играла в свои девичьи игры и слов-но не замечала меня. «Как тебя зовут?» — спросил я, но она не ответила, увлечённая игрой. «Ладно, узнаю позже», — подумал я. Потом мы пили чай, и я удив-лялся её непоседливости, из-за которой чай был раз-лит, крошки кекса сыпались направо и налево, и пят-на варенья постепенно сливались в озёра на совер-шенно новой скатерти. Я и сам не отличаюсь акку-ратностью, поэтому, поняв, что генеральной уборки не избежать, смирился и занялся своими делами. Только шум детской игры никак не давал сосредото-читься, и я раздражался, а девочка задавала свои бесконечные глупые вопросы:
— А почему у тебя шторы всегда задёрнуты? Ты что, не любишь солнечного света?
— Просто я не люблю, когда кто-то вторгается в мой мир, — несколько грубо ответил я. — Не пора ли тебе домой?
Она вздохнула, взяла свою куклу и ушла рас-серженная, даже не попрощавшись.
А ночью я проснулся от детского плача. Я был в шоке, когда, включив свет, увидел девочку, сидя-щую на кровати напротив моего дивана, однако объ-яснил всё тем, что забыл запереть дверь. Девочка всхлипывала. И хотя в последнее время женские слёзы не вызывали во мне жалости, я участливо спросил:
— Что с тобой, откуда ты?
— Меня никто не любит, — еле выговорила она сквозь слёзы.
— Почему это никто? Вот я, например, — сов-рал я, и она обвила мою шею своими тоненькими ручками. Я был тронут столь неожиданным довери-ем и, уложив девочку спать, сам уснул несколько озадаченный.
С этого дня, а вернее — ночи, я перестал быть одиноким. Девочка приходила ко мне и уходила не-ведомо куда, когда ей заблагорассудится. Сначала я мирился с этим, затем привык, а потом стал скучать без неё, всё-таки вдвоём всегда веселее, нежели од-ному. Кроме того, мне приходилось заботиться о ней, а когда заботишься о ком-либо, забываешь о собственных невзгодах и в жизни появляется хоть какой-то смысл.


Глава 3
История с Гитлером

— Смысл жизни в том, чтобы его искать, — уверенно произнёс Калюля, изрядно отпив пива из бокала и яростно вращая глазами, — а вот когда его найдёшь, тогда и будешь счастлив, как все великие. Надо быть великим. Маленький человек никогда не будет счастлив.
Он горестно ухмыльнулся, и от его улыбки ста-ло ещё сумрачней и в без того тёмном пивном по-гребке, где мы общались последние полтора часа, просаживая мою скромную зарплату. Отчаянье в глазах Калюли говорило о том, что денег нам на се-годня не хватит и придётся искать ещё.
— Вот ты посуди, — продолжал он, нервно по-глаживая густую рыжую бороду, — разве стал сча-стливее Наполеон, завоевав полмира? Нет, потому что он был маленьким. Пыжился-пыжился, а ему раз и Ватерлоо подсунули с островом Св. Елены и мышьяком, чтоб жизнь мёдом не казалась.
Я был уже пьян, плохо улавливал логику рассу-ждений Калюли и всё пытался найти связь между величием человека и его ростом.
— А мне кажется, — сказал я, — великие люди никогда не бывают счастливы, они только приносят боль и страдание своим близким и тем, кто их окружа-ет. И чем величественнее человек, тем больше страда-ний он приносит. Возьми, к примеру, Иисуса. Он, ко-нечно, страдал за людей, но, тем не менее, и сам при-нес в мир нескончаемый поток страданий. Прежде все-го своим последователям, которые были не настолько умны, чтобы понимать его учение, но жаждали верить в его слова. Только, веря в его величие, фанаты в про-стых изречениях Иисуса искали более глубокий смысл. Даже так: сложное понимали буквально, а простое ме-тафоризировали и тоже понимали по-своему. В резуль-тате проповеди Иисуса получали прямо противопо-ложный смысл. Он и сам ужасался, видя записи своих речей, но ничего не мог с этим поделать. И тогда ре-шился на шоковую терапию, думая своей смертью от-крыть глаза людям на зло, ими творимое.
— Ты богохульствуешь, — прервал раздражён-но Калюля, пережёвывая остатки воблы. При этом вместо «богохульствуешь» получилось внятное «бо-гох.йствуешь». И за соседним столом заржали. Это был смех сытых самоуверенных нацистов.
Улыбающийся официант принёс ещё пива:
— Вам презент от соседнего столика.
Мы подняли кружки и раскланялись с соседями, сидящими в ярко освещённом углу. То были люди в форменных одеждах. Один из них направился к нам.
— Это Гитлер, — сквозь зубы прошептал Калю-ля, — не говори ему, что ты еврей.
— Да вообще-то я татарин, — растерялся я.
— А для них это одно и то же, — зашипел Ка-люля и, привстав, приветствовал подошедшего: — Добрый вечер, хер Адольф.
— А вот за «хер» вы ещё ответите, — сказал подошедший. В освещённом углу заржали сильнее, и Калюля как-то сник и сжался.
— Можно к вам присесть?
— Валяй, — ответил я и спросил: — Ну, и как жизнь, Гитлер? Что нового? Говорят, лучше уж дочь-проститутка, чем сын-ефрейтор?
Гитлер невозмутимо откинул рукой длинную прядь со лба, обмочил коротенькие усики баварским пивом и, проигнорировав мою грубость, грустно за-метил:
— Вот вы говорите смысл жизни, великий чело-век, маленький и всё такое прочее. Но я вам скажу, что, только имея власть и силу, можно достичь сво-ей цели. А цель у нас одна — счастливая жизнь в счастливом обществе.
— И как же вы полагаете прийти к такому об-ществу? — вопрос мой был прямой и с ехидством.
— Через борьбу. Мы, как хирурги, должны от-резать все болячки на теле социума, возродить здо-ровье нации и дать людям всё, что им необходимо, чтобы чувствовать себя счастливыми.
— Да знаю я эту власть и счастье для народа! Вот у нас праздновали День Народной Республики. И что? Всех повыгоняли из города, стянули войска, пригласили милицию и ОМОН из соседних облас-тей. Город закрыли для въезда, у студентов отмени-ли занятия и отправили домой. Магазины не работа-ли, вечером отключили на улицах свет, дабы люди сидели дома. Это ж надо, как власти боятся народа, для которого строят счастливое будущее! А вы что, готовите новый путч?
— А что ещё можно готовить в пивнушке? Не хотите присоединиться?
Калюля уже нажрался до безобразия и, засыпая за столом, клевал носом так, что со стороны это можно было понять как одобрение планов нацист-ского гения, поэтому мягко и нежно я произнёс свою любимую фразу, неожиданно приходящую на ум в состоянии приличного опьянения:
— Да пошёл ты на…
Друзья уже привыкли к моим пьяным выходкам и не обращали на это внимания, но нацисты были в полном восторге от моих слов. Неторопливо подой-дя ко мне сзади, они за руки вытащили меня из-за столика и, раскачав, долбанули об стену.


***
Когда я очнулся, было так же темно. Голова раскалывалась от боли. Рядом на грязном бетонном полу валялся пьяный Калюля. «Это не вытрезвитель, — подумалось мне, — в вытрезвителе есть лежаки и дают простыни. Где же мы?» В углу что-то зашур-шало. Приглядевшись, я различил силуэт огромной крысы. Вот твари! Даже бетонные полы им не пре-града. Я подошёл ближе и понял, что это была тупая крыса, потому что она нисколько не боялась, а на-против, злорадно ухмылялась.
Ногой я растолкал Калюлю:
— Вставай, герой, если не хочешь, чтобы крысы отъели у тебя самое дорогое.
— А что, уже завтрак? Что дают? — сквозь сон пробубнил тот.
— Как всегда яичницу.
Калюля потянулся и сел:
— Как сыро у тебя. А что, кровати не было? Пива нет?
Он всё ещё находился в мире грёз и туманов, и, чтоб вернуть его в реальность, я пнул его в бок и сказал:
— Очнись, придурок, мы в тюрьме.
— В какой тюрьме?
— В крысиной.
Тут только он начал что-то осознавать и поти-хоньку трезветь.
— Что у тебя с головой? У тебя кровь.
— Раскололась от вчерашних впечатлений.
— Ничего не пойму, и всю ночь Гитлер снился.
— Он не снился. Он завербовал тебя. Теперь ты главный эсэсовец, — мрачно пошутил я.
— Да пошёл ты со своими шутками!
— Я бы пошёл, да некуда. Стены кругом.
И тут только Калюля полностью включился. А когда он трезв, то умница и может многое. Главное — заставить его думать.
— Откуда эта крыса? — немедленно спросил он. — Ты же не допускаешь, что её тоже посадили под арест?
— Наверное, с улицы.
— Вот именно. Значит, у неё должен быть ход. Надо прогнать её и посмотреть, куда она сунется.
— А потом мы полезем за ней, — догадался я и стал хохотать на всю камеру, потому что эта мысль мне показалась очень смешной. — Я понимаю, что ты маленький, но боюсь, что даже ты не влезешь в эту нору.
Калюля был сдержан и серьёзен. И, несмотря на мои возражения, начал гоняться за крысой, пока та куда-то не юркнула, а Калюля с разбегу влетел во что-то хрупкое. Раздался шум, треск, и мой при-ятель неожиданно исчез, успев отчитать, словно рэппер, несколько замысловатых фраз сексуального содержания.
Из открывшейся дыры шёл свет. Заглянув в неё, я увидел офицера в шинели вермахта, с удив-лением рассматривающего моего товарища, беспо-мощно валяющегося рядом. Помня, что сила во вне-запности, я не стал медлить и с криком «Бей фаши-стов!» прыгнул на офицера сверху и оглушил его, а затем, забрав револьвер, пошёл по коридору бетон-ного бункера.


***
Я нашёл фюрера в одной из дальних комнат. Я был в ярости, но Гитлер даже не посмотрел в мою сторону. Он сидел за столом в раздумье и внима-тельно изучал карту Америки.
— Как ты думаешь, — спросил он, — сколько арийцев должно родиться, чтобы заселить эти ог-ромные пространства?
Я посмотрел на него с сожалением, но то, что он произнёс далее, было страшно:
— Да всего две тысячи! Вот так!
— Знаешь, Гитлер, мне это по фигу, я пришёл застрелить тебя, но сначала хотел бы закончить наш разговор в пивнушке. Что бы ты хотел такое сде-лать, самое важное в твоей жалкой жизни, чтобы стать абсолютно счастливым и без сожаления поки-нуть этот бренный мир?
Он посмотрел на меня глазами крысы, однажды убитой мною, и сказал:
— Я бы хотел оставить миру картину, огромное пейзажное полотно, — такое, чтобы, глядя на моё творение, все плакали и хотели жить .
Я подумал и не стал стрелять. Ну его, пусть ри-сует.



Глава 4
Маргоша

Девочка была в гневе:
— А если б тебя убили? Ты как маленький! Ищешь смысл жизни. Для чего? Чтобы найти его в смерти?
— Прекрати, — сказал я, — это всем известная философия. И перестань упрекать меня. Ты мне не жена.
— Я лучше, — обиженно ответила она. — Я ждала тебя. Я уже почти взрослая, а ты ничего не видишь. Дуррак!
— Ладно-ладно, — примирительно сказал я, — наверное, я не прав. Но пойми, ты для меня — цве-ток, за которым я ухаживаю. И только. Я хочу радо-ваться своему цветку, а не колоться об его колючки. Договорились?
— А ты не заметил, что это я ухаживаю за то-бой?
Я посмотрел на неё удивлённо и ничего не отве-тил. Я устал и хотел выспаться. Молча мы пообеда-ли, и я, извинившись, прилёг отдохнуть, а она стала мыть посуду. Настоящие женщины всегда моют по-суду после еды.

***
Я лежал и думал, что всегда попадаю в какие-то переплёты. Но не помню, чтобы хоть раз вышел из них победителем. Истории меня ничему не учат. Разочарования, которые я постоянно испытываю, меня ничему не учат. Просто на некоторое время я ещё глубже забираюсь в свою нору, закрываюсь от мира плотными шторами на окнах и жду, когда…
Запищала смс-ка, я взглянул на экран и прочёл: «Умри, сволочь! А ты умрёшь!» «Гитлер», — поду-мал я, но послание было от жены. Значит, опять на-пилась с подругами. Зазвенел телефон. Я напрягся. С сомнением в правильности того, что делаю, при-ложил трубку к уху и облегченно вздохнул: это была Марго.
— Привет, Стас! Как дела? — раздался весёлый девичий голос. Звучал он так беззаботно, что захо-телось жить, и я улыбнулся:
— Привет, Маргош. Как всегда, замечательно. Иду ко дну .
— А что так грустно? Что-нибудь на работе?
— Да нет, немного повздорил с Гитлером, и не-которые люди хотят моей смерти.
— Завидую тебе. Такая бурная жизнь! Гитлер — это твоя жена? — ирония мне не показалась неуме-стной, и я промямлил:
— Ну, не совсем жена. Моя жена всё-таки жен-щина, однако…
— Знаешь, развлекись как-то, что ли. Почитай или посмотри телевизор, — она всегда утешала меня и по-своему обо мне заботилась.
— Ты права, Маргоша, пожалуй, я приму ванну.
— Ни в коем случае! Уже очень поздно. В пол-ночь они этого не любят!
Связь прервалась, и кто «они», я так и не рас-слышал. Да и не придал этому значения: Марго лю-бит мистику и верит во все приметы сразу.
Забыл сказать, что Марго — это моя телефонно-интернетная подруга. Мы уже знакомы несколько лет, но я её никогда в глаза не видел. Познакоми-лись мы однажды летом во время вступительной кампании в вуз. Я тогда был ответственным секре-тарём и занимался в основном тем, что отслеживал в экзаменационных списках результаты абитуриентов, представлявших интерес для начальства. Был вечер трудового дня . Телефон приёмной комиссии, кото-рый не умолкал целый день, зазвонил снова, и я взял трубку. Хотя по телефону может ответить и секре-тарша, я люблю иногда прикалываться и ставить людей в тупик какими-нибудь дурацкими ответами. Особенно, когда устаю от посетителей. Например, делаю вид, что телефон прослушивается, и во время беседы как бы невзначай приглушённо бросаю в сторону: «Товарищ майор, а вы магнитофон вклю-чили?» Быстренько пробиваю по базе адрес звоня-щего, благо номер его телефона высвечивается на определителе, и так же приглушённо продолжаю: «Запишите: Коммунистическая 27, квартира 13, Бу-рангулов». От неожиданности Бурангулов начинает запинаться и вскоре забывает, зачем он звонит. Го-ворят, настоящий товарищ майор, прослушивавший нас, был с чувством юмора и очень при этом весе-лился.
— Привет, ты из приёмной комиссии? — звони-ла девушка, и я понял, что развести её будет не-трудно.
— Здравствуйте, гражданка! Чем могу Вам по-мочь? — голос мой звучал официально и грозно.
На другом конце звонко рассмеялись:
— Помогите мне поступить в ваш институт. Я буду хорошо учиться.
— Нет проблем! Сдаёте вступительные экзаме-ны и вперёд, так сказать, грызть гранит науки.
— Какой у тебя приятный голос, а как тебя зо-вут?
Ох уж эти коварные женщины!
— Стас, — соврал я.
— А я Марго. Опиши, как ты выглядишь.
Это уже походило на секс по телефону, я чувст-вовал, что меня переигрывают, но пытался перехва-тить инициативу и продолжал сочинять:
— Знаешь, я совершенно лысый…
— Можно, я позвоню тебе завтра? — она вдруг прервала меня. И попросила она так нежно, что от неожиданности я растерялся, сконфузился:
— Да, разумеется. Позвони мне.
Я понял, что проиграл.

***
Она позвонила мне только через неделю. И я обрадовался ей как самому лучшему другу.
— Я уж думал, что ты пропала, — выдохнул я.
— Нет, просто я живу в Таллине.
— ?
— А почему ты такой грустный? — спросил её голос нежно и трепетно. — Устал сильно, да? А ты сегодня обедал? Хочешь я спою тебе песенку?
Я совсем не понимал слов этой песни, но про-стая мелодия обожгла мне сердце, и нечаянные слё-зы хлынули из глаз. Это так приятно, когда о тебе заботятся! Но почему, казалось бы, родной человек, ради которого ты лезешь из кожи вон, лишь бы уго-дить ему, и творишь при этом чудеса неблагоразу-мия, остаётся к тебе совершенно равнодушным и от-носится чисто по-свински, с презрением, а чужой бывает неожиданно внимателен?
— Чего ты сейчас больше всего хочешь? — спросила она, допев.
— Больше всего я хочу в Прагу!
— Понимаю. Прага — город вечной любви. И я там была счастлива много лет тому назад…
Говорят, что счастье — это когда тебя понима-ют. И я понимаю тебя, Маргоша!



Глава 5
Интернет-сессии с Радугой

Сессия 1. Люди живут в разлуке

stas (09:44 PM) :
Это я, Марго, где же ты?
:-) raduga — Нет на месте: esli hotite napishite
stas (11:23 PM) :
Ничего я не пойму в этой аське, только знаю, что тебя я ждал...
raduga (11:25 PM) :
:-) Я рада, что ты здесь, я просто с сыном общаюсь, а он, если рядом, ревнует меня жутко!
stas (11:26 PM) :
Пусть меня извинит, но я соскучился сильно. Изви-ни и ты, если я не прав.
raduga (11:28 PM) :
:-) Он сейчас уйдёт. Ты прав! Хочет поспать у меня.
stas (11:30 PM) :
Это хорошо! Он большой? У меня тоже есть дети, я рад, когда они приходят. Как зовут сына?
raduga (11:31 PM) :
:-( Его зовут АЛЕКС, ему 20 лет! Ты один?
stas (11:32 PM) :
Здорово! Моему старшему сейчас 21. Я один.
raduga (11:32 PM) :
У тебя двое? Ты развёлся? :-)
stas (11:33 PM) :
Как ты догадалась?
raduga (11:33 PM) :
Раз ты сказал, что один.
stas (11:34 PM) :
Смешная ты... Я хочу узнать о тебе ещё больше. По-чему ты одна?
raduga (11:36 PM) :
:-) Потому что он старше меня намного :(( ...И я не смогла быть с ним, тяжело... он полукровка-немец! Ему 55. Смотрит на меня как крыса на добычу. Я не люблю крыс.
stas (11:37 PM) :
Все мы живём сложно, радуга, но я чувствую, что ты мне родная.
raduga (11:39 PM) :
:)) Я знаю, меня друзья зовут радугой, звонят и го-ворят: «Магазин, какая краска сегодня продаётся?» :)) :-) Я понимаю тебя почему-то!
stas (11:42 PM) :
Марго, а ты знаешь, что испортила мне вечер? Я вы-пил всё сразу, как только ты написала «до завтра», и сейчас до безобразия трезв. Только я забыл, что зав-тра уже наступило.
raduga (11:43 PM) :
:-) Чудо ты! Я сама себе его тоже испортила! Хотела выпить и зажечь свечи. :-(

stas (11:43 PM) :
Ну, так зажигай!
raduga (11:44 PM) :
Стас? Ты что? тебе надо поспать. У тебя поздно или рано? :-) :-) Красиво горят!..
stas (11:45 PM) :
Мне завтра некуда идти. Воскресенье! Если скажешь приехать, приеду. А у вас, наверное, визы?
raduga (11:47 PM) :
:-( Да, хорошо, что воскресенье! Я побуду с тобой!.. Да, у нас визы :-)... Хочешь, пришлю что-нибудь? :-(
stas (11:48 PM) :
Это хреново. Но что делать? А я с 13-го буду в Пра-ге. Тебе сложно там появиться?
raduga (11:49 PM) :
:-) Ты по делам или тур?
stas (11:49 PM) :
Вообще-то по делам, но взял турпутёвку, это проще.
raduga (11:50 PM) :
Я освобожусь только к сентябрю; может, я смогу к тебе, мне несложно :-)...
stas (11:52 PM) :
Ко мне куда? Приезжай, я буду рад, познакомлю с друзьями. А ты что, работаешь? Где?
raduga (11:52 PM) :
У меня 15 дней ещё будет! :-) Я работаю дизайнером интерьеров :-)
stas (11:52 PM) :
Интерьеров? Понял: ты шьёшь шторы!.. Почему только 15?
raduga (11:53 PM) :
:-( Нет, вот как раз шторы я не шью. Мне нравятся открытые окна. В августе я должна буду навестить своих :-)
stas (11:54 PM) :
Дизайнер — это хорошо. А кого «своих» и где? Про-сти за уточнения, я всё думаю, нельзя ли где-нибудь пересечься.
raduga (11:56 PM) :
:-) Я тоже думаю, что хорошо! (Сын принёс мне ви-но!) Я поеду в РИГУ!!!
stas (11:57 PM) :
Как ты можешь пить без меня, Марго? Ты думаешь, до Риги — это ближе?
raduga (11:59 PM) :
:-[ Я пью с тобой! Там у меня тётя заболела.
stas (11:59 PM) :
Жалко тётю…
raduga (12:01 AM) :
:-( Нет, там не так всё страшно, просто надо побыть!
stas (12:03 AM) :
А может, проще попасть в Ригу?
raduga (12:04 AM) :
Проще, только в сентябре, а то мне и тебе толком не побыть, если близкие меня в оборот возьмут!
stas (12:08 AM) :
О, как всё запущено! Я бы мог побыть и не с тол-ком. Знаешь, мне так хочется тебя увидеть! Но если серьёзно, то я бы мог освободиться в сентябре. Как же жить ещё целый месяц?
raduga (12:10 AM) :
:-) Да, я очень хочу с тобой вссстретиться! Это здо-рово, если ты освободишься, у меня просто заказов много, да и поездка!.. Как декабристы жили? :-) Мы выживем! Чем ты занимаешься сам?
stas (12:12 AM) :
Родная моя, я работаю в издательстве, но вместо то-го, чтобы выпускать книжки, приходится заниматься всякой ерундой. Ты не представляешь, как всё на-доело!
raduga (12:13 AM) :
:-) Издательство? А я в журнале по дизайну :-) Ты заканчивал что-то полиграфическое?
stas (12:16 AM) :
Это здорово! Я филолог по образованию. Издатель-ство — это и работа, и хобби одновременно.
raduga (12:17 AM) :
:-) Как интересно! И что ты в своём хобби творишь :-)?
stas (12:18 AM) :
Издаю интересные книги интересных уфимцев, пы-таюсь продвинуть их куда-нибудь к вам на Запад :) Пусть там знают, что и у нас есть литература.
raduga (12:19 AM) :
Это так интересно, я горжусь тобой! :-)
stas (12:19 AM) :
Родная моя, ты всё путаешь, это я могу гордиться тобой!
raduga (12:20 AM) :
Нет, и не сопротивляйся, я так себе, а ты такие ин-тересссные вещи рассказываешь :-) Уфа же очень старый город? да?
stas (12:23 AM) :
Да, старый. Я боюсь соврать, но 1574 или что-то в этом роде — год основания крепости на реке Белой. Скажи, а твои корни давно в Таллине?
raduga (12:26 AM) :
:)) Мне интересно знать, где ты жил, живёшь! А мой папа — моряк и попал туда с момента моего рожде-ния :)... А так мои корни — Москва и Рига. :)) Твои дети живут там же? А ещё у тебя кто? девочка?

stas (12:35 AM) :
Ох, радуга ты моя, о детях можно рассказывать от-дельно. Твой-то как? Спит? Или всё ещё ревнует. У меня, кроме сына, есть девочка и девочка. Одна от первого брака, одна от второго. С той, что от перво-го, всё хорошо, я общаюсь. С той, что от второго, тоже хорошо, но её настраивают против меня. Это моя боль. Такие вот дела.
raduga (12:37 AM) :
:-) Нет, мой сын музыку слушает! Да, многожёнец ты мой :-)... 2 девочки и сын :-)... Любишь женщин? :-) А кто ж их не любит? :-[ :-)
stas (12:39 AM) :
Да разве дело в женщинах, Марго? Если честно, то нет. Ищешь ведь родственную душу, а может, я не прав. Но не думай, что я ловелас, это было бы про-сто и обидно. Так сложилось.
raduga (12:41 AM) :
:-) Я пока ничего не думаю, мы ищем в этой жизни много чего!.. А то, что нам надо — это чтобы один флакон содержал многое, это да!!!
stas (12:42 AM) :
Ну, не расстраивай меня. Я думаю, что существуют идеалы только на небе. А знаешь, Марго, я подумал, как хорошо, что ты есть! Как хорошо, что есть люди, которые выдумали аську! Мне теперь жить хочется!
raduga (12:47 AM) :
:)) Почему ты раньше ею не пользовался?
stas (12:48 AM) :
Так, тебя же не было!
raduga (12:48 AM) :
Если ты зарегистрируешься в скайпе, мы могли бы в наушники точно также говорить, как по телефону. Голос мой — эротичный, как говорят :-)
stas (12:55 AM) :
Ты вся — эротика! Главное всё же в душе. Она мне созвучна.
raduga (01:13 AM) :
:-[ Чудо заморссское!!!
stas (01:13 AM) :
Сама ты такая! Хоть бы выпила, что ли, грамульку!
raduga (01:15 AM) :
Я сижу и пью. :-)
stas (01:16 AM) :
Не увлекайся только! Иначе... А что иначе? Всё рав-но не увлекайся!
raduga (01:18 AM) :
:-) Я люблю приятные напитки! Вот картезианский ликёр , например. :-) А что вы разбежались? Ты пил? или любовница?
stas (01:21 AM) :
Я тебя не совсем понял. Хотя, вроде, понял. Нет, я не алкоголик. Любовниц стараюсь не заводить. Шутка. Надо понимать — нет. Просто взаимное не-понимание. Так бывает.
raduga (01:23 AM) :
:-) Ты же живой человек, и браки просто так не рас-падаются :-) Извини, если обидела!
stas (01:31 AM) :
Марго, а как тебя зовут по-уменьшительному?
raduga (01:32 AM) :
:-) Мышка, Ритик, Муся:)))… подруги — Туся:)), де-душка — Маргоша, А мужчины всегда своё приду-мывают!! Ты же тоже своим женщинам не просто «пупсик» говорил? :-).
stas (01:33 AM) :
Маргоша — неплохо, привет твоему дедушке!
raduga (01:34 AM) :
Он уже умер... Своё, пожалуйста!
stas (01:35 AM) :
Извини, Маргош… Ромашка , может быть?!
raduga (01:36 AM) :
:-X От слова РОМ? :))
stas (01:37 AM) :
Ну, не Машка же?
raduga (01:38 AM) :
[:-} Машей меня тоже звали... :-)
stas (01:39 AM) :
В принципе, ром всегда был связан с морем. А если серьёзно, то ты светлая такая же, солнечная и весё-лая, как этот цветок!
raduga (01:40 AM) :
:-) Да, уж то, что я светлая, да! и море моё! :-)
stas (01:42 AM) :
Открыл твоё фото, смотрю на тебя...
raduga (01:44 AM) :
:-) И что ты видишь?
stas (01:47 AM) :
Знаешь, поскольку я увеличил фото, то нет хохо-тушки, в глазах твоих грусть. Как тебе удаётся бо-роться с самой собой? Ты, наверное, устала, ложись спать.

raduga (01:52 AM) :
Я не люблю спать, даже просто валяться, я люблю движение, я люблю быть всегда с улыбкой, но она натуральная, мне приятно, что люди радуются при встрече, даже с консьержкой мне надо перемолвить-ся хотя бы парой слов, люди же хотят и ждут любви и понимания, и я даю и получаю то же взамен.
raduga (01:55 AM) :
Я же сова, а у тебя уже ужассс как поздно. Ложись спать. Ок?
relaxing.

Сессия 2. Сбой при отправке сообщения

raduga (03:34 PM) :
:-[ Приветики! Кто пришёл? А я бегаю, ногти крашу :-)
:-)relaxing.
stas (05:37 PM) :
Привет, давно тебя не слышал. Как ты?
:-) raduga — Недоступен:ostavte soobshenije i ok!!!!!!!!!
raduga (05:37 PM) :
Я только что заглянула в ящик, спасибо за письма! А ромашки твои — прелесть… так нежно :-) Я посс-ставлю фоном на мониторе!
stas (05:39 PM) :
Никак ещё не могу понять аську, все время врёт, что ты недоступна. Это в каком смысле недоступна? :-) Я рад, что тебе понравилось!
raduga (05:40 PM) :
Ах, какие ромашки! Чудо ты! :))))))) Это значит, что я отошла, но писать мне можно! Что значит недос-тупна?
stas (05:41 PM) :
Нет, Марго, чудо — это ты! Я просто мимо прохо-дил [:-}
raduga (05:41 PM) :
:)))))) И не зря! Отвлекаешься... дааааааааааааааааа? :-)
stas (05:44 PM) :
Ага, то есть нет,.. то есть да. Ну, не знаю, что ска-зать :'(
raduga (05:45 PM) :
Ну, скажи, что ты не чудо? :-)
stas (05:45 PM) :
Я не чудо :-)
raduga (05:46 PM) :
Почему? мне нравится... :-)
stas (05:47 PM) :
Да и мне тоже. Мужикам нравится, когда о них за-ботятся, хоть немножко. Например, когда ты вчера «оставила» мне мороженое, было приятно. До сих пор чувствую вкус. :-)
raduga (05:48 PM) :
:-) Я тебе отослала фото, :-) и спасибо :-* получи!
stas (05:48 PM) :
Бегу-бегу!
raduga (05:49 PM) :
Беги-беги... мне нравится, когда ты бегаешь. :-[
stas (05:49 PM) :
:-)
raduga (05:50 PM) :
:-)
stas (05:50 PM) :
Хватит корчить рожицы, дай письмо открыть :-)
raduga (05:51 PM) :
:-)
stas (05:53 PM) :
Вот это да! Обалдеть! Я схожу с ума! Это ты приду-мала? А где моя любимая картина «Марго-радуга»?
raduga (05:54 PM) :
:-) Я сочетала грацию тела и вазы. :-)
stas (05:55 PM) :
Я мало что смыслю в грациях вазы, но чисто интуи-тивно — это прекрасно! Марго, ты гений! Я просто начинаю совсем по другому к тебе относиться. ;-)
raduga (05:56 PM) :
*JOKINGLY*Дааааааа?? А до этого как?.. Как к ба-бочке-бряк-бряк крылышками? :)))... :-)
stas (05:58 PM) :
Ну, нет, конечно... С большим трепетом и уважени-ем! Потому что красоту создают только Боги, и из-редка — Богини! :-X
raduga (05:58 PM) :
Ах, поросёнок!.. :-( Я же делаю интерьерные рабо-ты. :-) Хороший, я любуюсь твоими цветами.
stas (06:01 PM) :
Спасибо! А как это... такую девушку и в интерьер, она же живая?! 8-)
raduga (06:01 PM) :
Да, я живая, не игрушка!.. это просто фоторабота!!! Я потом пришлю тебе кое-что из таких работ: вазы, картины, свет.
stas (06:02 PM) :
А снимки ты сама делаешь?
raduga (06:03 PM) :
Нет, у меня фотохудожник! Вот он очень извессст-ный, у нас редко бывает, если только намечаются дорогие работы, а тут я решила себя увековечить :))))

stas (06:04 PM) :
Ну, я боялся спросить... Неужели это ты? :-[
raduga (06:05 PM) :
:)))))))) Очень толстая? O:-) У меня ещё терракото-вый цвет! И ваза тоже моя! Она настоящая античная, досталась мне по наследству, и я берегу её, как ре-бёнка.
stas (06:07 PM) :
Марго, не испытывай меня. Я в шоке! Таких пре-красных не бывает!!! Преклоняю колени перед Ва-ми, Богиня света и цвета!!! Ах, какая ваза-девочка! Ей что, больше тысячи лет?
raduga (06:07 PM) :
:))))) Ну, всё. Ты решил меня окончательно добить :) :-)
stas (06:09 PM) :
То есть это как? Ни в коем случае!!! Хочется жить только оттого, что ты есть!
raduga (06:09 PM) :
:)))... Смешной и хороший!!
stas (06:11 PM) :
Спасибо, смешная и милая! На самом-то деле это не просто комплименты. Я был в сильном депресссня-ке, а ты меня вытащила :-)
raduga (06:12 PM) :
:)) Я поняла это, я через экран порой ощущаю силь-но!!! :-)
stas (06:14 PM) :
Ты умница! Расскажи, чем ты ещё занимаешься, ко-гда не красишь ногти :-)
raduga (06:14 PM) :
:))) Дурашка!
stas (06:16 PM) :
:))))))))
raduga (06:16 PM) :
:-) Люблю гулять с собакой, ролики люблю, люблю читать — очень рано это начала делать :-)... Музыка — это само собой, орган люблю, джассс, блюз... :-) Театр!!! Друзей и камерность у камина :-) Люблю любить и быть любимой!
stas (06:19 PM) :
Кажется, я спросил глупость, ведь знал, что ты многосторонняя. Откуда столько времени на всё это? К сожалению, у меня много времени проходит в бессмысленной суете, в зарабатывании денег и т.п. Редко удаётся сосредоточиться на любимых занятиях.
raduga (06:20 PM) :
:-( Нет, ты что, какая глупость? Я просто перечис-лила, что люблю, но это же не значит, что с утра и до вечера я вся в «культуре» :)))))
stas (06:23 PM) :
Понятно, Марго. Слушай, я должен минут на два-дцать пять отлучиться. Тут приятель зашёл, его опять фашисты побили. Счас отпою его водкой и обратно.
:-( Сбой при отправке сообщения: Понятно, Мар-го. Слушай, я должен минут на двадцать...
Сбой при отправке сообщения. Пожалуйста, повто-рите попытку позже. Если ошибка сохранится, по-жалуйста, обратитесь в справочный центр службы ICQ на сайте icq.rambler.ru. Код ошибки 0703
stas (06:25 PM) :
У меня какая-то ошибка выскочила :-)
raduga (06:25 PM) :
:-( Это как? Я тоже скоро уеду… прогуляюсь! Что у тебя? Что такое?

stas (06:27 PM) :
Ты меня слышишь? У меня почему-то ошибки. Я те-бя вижу. Был сегодня на работе, узнал, что у меня отпуск ещё до 31 августа, купил билеты в Прагу.
raduga (06:29 PM) :
Какие ошибки?.. Здорово, отпуск большой!!! Отдох-нёшь! Я тебя слышу!
stas (06:30 PM) :
Наверное, хочется в тёплые края, у нас в этом году лето холодное.
raduga (06:30 PM) :
:-) В Чехии всегда жарко!!! Хорошо!
stas (06:32 PM) :
Я был однажды в Оломоуце и в Праге. Мне очень понравилось: люди доброжелательные, красиво, и всё дёшево.
raduga (06:33 PM) :
Да, там красивые места, и отношение уже давно очень хорошее! Я пошла одеваться, Стасик! :)) Будь молодчинкой!
stas (06:35 PM) :
Давай, счастливо тебе погулять!
raduga (06:35 PM) :
Всё у тебя будет хорошо, вот увидишь! :)))))
stas (06:36 PM) :
Спасибо! Пока!
raduga (06:36 PM) :
И ТЕБЕ!! Чаушкииииииииииии!

Сессия 3. Чай с пончиками

:-) raduga — Нет на месте: я где то, я где то,.....:)))
stas (01:58 AM) :
Марго, ты где?
raduga (01:58 AM) :
Я здесь :-(
stas (01:59 AM) :
Наконец-то, так долго ждал тебя, ждал и ждал, а ты появилась, когда у меня Интернет может отрубиться в любой момент :-( Как у тебя дела?
raduga (02:00 AM) :
Хорошо, мама ушла от меня только что. Ты почему-то утром ушёл
stas (02:06 AM) :
В воскресенье буду в Праге. Что тебе привезти, род-ная?
raduga (02:07 AM) :
:-) Как здорово! Считай, что я с тобой — в чемодане :-)... Себя привези и очень хорошее нассстроение, мне оно нравится :) Дотронься на Карловом мосту до позолоты и загадай за меня желание O:-) :-)
stas (02:09 AM) :
:-) Наделаю фотографий и пришлю. Да, это хорошо. А можно узнать, какое?
raduga (02:10 AM) :
:-) Я думаю, ты почувссствуешь :))
stas (02:10 AM) :
Я уже чувствую :-[
raduga (02:11 AM) :
:-) И хорошо.........!!! :-)
stas (02:17 AM) :
А утром был стук по аське, но когда я кинулся к компьютеру, было уже написано, что ты работаешь и просишь не мешать. Разве не так?

raduga (02:18 AM) :
:-) Да, но ты всё равно пиши, даже если не смогу от-ветить...:-( А то я чуть не плакала O:-)
stas (02:20 AM) :
Прости, пожалуйста! Просто я боюсь быть назойли-вым. Что-то ты уже слишком дорога мне, чтобы на-доедать тебе.
raduga (02:21 AM) :
Ты мне нисколько не надоедаешь, и я же отдыхаю. :-[
stas (02:22 AM) :
Понятно. Еще раз прости!
raduga (02:22 AM) :
:-) А в Уфе открыли памятник Акмулле. :-)
stas (02:23 AM) :
Да ну! И откуда ты знаешь? Я ещё не слышал :-) Хочешь, заварим чаю и попьём вместе?
raduga (02:24 AM) :
А потому что я слежу за твоей жизнью :-)... Да, мы попьём чай обязательно! O:-) :-)
stas (02:25 AM) :
Тогда бегу ставить чайник. Странно, но меня тоже стал интересовать Таллин. Лазаю по сайтам, смотрю картинки, пытаюсь представить улочки, по которым ты ходишь :-)
raduga (02:27 AM) :
:-) Какой ты умничка!!! Да, очень красивый город! Давай полазим вместе? :-)
stas (02:29 AM) :
Конечно, было бы здорово. А какое место в Таллине тебе больше всего нравится? Наверное, как и во всех европейских столицах, есть старый город?
raduga (02:30 AM) :
:-) Да, конечно, есть старый город! Вот он и зовётся ВЫШГОРОД... там здорово, когда-то там скакали рыцари и гуляли их прекрасные дамы! :)) :-) У моря — знаменитый монастырь Святой Бригитты. Там фильм ещё был снят — «Последняя реликвия» :-)
stas (02:32 AM) :
Здорово! Я поинтересуюсь. На тех картинках горо-да, которые я видел, много округлых форм. Там дей-ствительно преобладают такие здания?
raduga (02:33 AM) :
:-[ Ты имеешь ввиду башни?
stas (02:34 AM) :
Да, видимо, это башни. В общем-то, чай закипел. Присоединяйся. Правда, чай у меня сегодня не очень :-)
raduga (02:37 AM) :
Да, давай налей и попьём с пончиками :)))))... а я се-годня немного поспала, потому что встала в 5 утра, приезжали за мной, мне надо было по работе кое-что отвезти, вот. А собачка моя скучала, сынуля у папы :))))). Я очень хотела позагорать, хочется быть по-шоколадней :)), а потом чего-то поленилась :)... и заснула на час :( :-) я не люблю днём спать... время тратить… :-( А сегодня я пассивна :)))
stas (02:39 AM) :
Пончики — это здорово, моя бабушка пекла очень вкусные пончики. Ты же уже обгорела, наверное, совсем. :-) Днём надо спать, только немного, как Штирлиц . Что значит пассивна? Ты меня пугаешь.


raduga (02:41 AM) :
:))))))... Я не умею обгорать, я мажусь кремом и за-гораю ровно. :)) А спать днём просто не люблю, нет привычки...
stas (02:41 AM) :
Если вдруг связь прервётся, то значит, кончились деньги. Не обижайся, просто я давно сижу в Интер-нете. Но, надеюсь, это случится не скоро. Ты же со-ва! Когда же ты спишь?
raduga (02:42 AM) :
Пассивна — значит не особо активно провела день!.. У меня по работе день не нормирован :))))) Не вы-рубайся:-)
stas (02:44 AM) :
Я-то не вырублюсь. У меня тоже день не нормиро-ван. Кручусь с утра и до вечера.
raduga (02:50 AM) :
Душа моя!!! :-[
stas (02:53 AM) :
Спасибо тебе, родная! У меня ведь обязательства пе-ред людьми, которые со мной работают. А это зна-чит, что их надо обеспечивать зарплатой. А практи-чески вся хозяйственная и финансовая работа на мне. Фирма-то маленькая. Выматываюсь сильно. Чай вдвоём намного вкуснее! Пончики-то ещё остались?
raduga (02:54 AM) :
Я понимаю очень тебя, правда... слишком хорошо знаю всю эту бизнессс-кухню.
Я тебе приготовила море ... ПОНЧИКОВ!!!

***
— Но ведь мои пончики вкуснее! — девочка смотрела на меня с укором.
— С чего это ты взяла?
— Они же настоящие!
— Настоящие, говоришь? Знаешь что, ребёнок, а давай-ка попьём чаю с твоими настоящими пон-чиками!


Глава 6
Счастливчик

— Купите лотерею, мгновенный розыгрыш с ценными призами!
Я только что вернулся из Праги, поездка уда-лась, довольный брёл по городу и улыбался солнцу, неожиданно выскочившему после надоевшего дож-дя. Солнце улыбалось в ответ. Хотя нет, улыбалась уже девушка, протягивавшая мне сложенный цвет-ной листочек.
— Возьмите билетик, я знаю, вам сегодня обя-зательно повезёт!
Хорошее настроение и улыбающаяся девушка позволили мне сделать глупость. Я-то точно знаю все уловки лохотронщиков. Но что мне, жалко ка-ких-то пятидесяти рубликов?! Пусть и у других бу-дет праздник, а я сейчас свободен, расслаблен, ни-куда не спешу. И я купил.
— Розыгрыш уже начался, это там, возле теле-центра. Желаю удачи!
Конечно, надо было сразу же выбросить этот цветной листочек в ближайшую урну, но что-то ме-ня удержало. Я повертел бумажку в руках и напра-вился к площади у телецентра.
У передвижного ларька шло какое-то шоу с му-зыкой и ряжеными артистами. Немного помедлив, я подошёл к киоскёрше и протянул свой билетик.
— Вы хоть сами-то знаете, что вы — счастлив-чик? — удивлённо спросила она и просверлила ме-ня своими маленькими жгуче-тёмными глазками. — У вас большой приз, и ещё: вас разыскивает режис-сёр, вы должны дать интервью нашему каналу.
— Ну уж нет! — отпарировал я. — Никому я ничего не должен, увольте… И где я могу получить свой приз?
Но киоскёрша уже меня не слушала, а названи-вала по телефону и что-то торопливо щебетала в трубку. Её рыжеватые длинные волосы растрепа-лись и упали на лицо. Вы хоть что со мной делайте, но не люблю вот блондинок и рыжих, особенно крашеных! Я немного потоптался и отошёл к зонти-кам выпить кружечку пива. Никакая блондинка не смогла бы испортить мне настроение, даже пиво показалось вкуснее обычного. Это после Праги-то?!
Я отпивал понемножку пиво и наблюдал за людьми. Люди оживлённо беседовали и делали то же, что и я, — расслаблялись. И только парень за соседним столиком был одинок и мрачен. На лице отчётливо вырисовывались боль, обида и разочаро-вание, а напряжённое тело чуть раскачивалось впе-рёд-назад, вперёд-назад… Не могу уловить, как это получается, что одни люди сразу же вызывают рас-положение, а другие — неприязнь или безразличие. Этот-то мне сразу не понравился. Но когда у вас на душе праздник, разве вам не хочется, чтобы все во-круг были счастливы? И я продолжал делать глупо-сти: подсел к нему и через некоторое время спро-сил, какого хрена он грустит в столь чудный день. В ответ он вытащил из кармана целую кучу мятых лотерейных билетиков. Я всё понял. Облапошили малого. Спустил кучу денег и теперь обижен на весь мир. Я заказал ещё пива: себе и парню. Мы молчали, да и говорить было, собственно, не о чем. Я уже собирался уходить, оставив недопитой круж-ку «Балтики», когда он вдруг заговорил.
— Понимаешь, я всегда был неудачником. А тут встретил девушку. Нравлюсь я ей. Пригласил в ресторан. Хотел выиграть побольше денег, а вот что получилось. Жить не хочется.
Он судорожно сглотнул и промычал ещё что-то, не менее гнусное. «Каким же, интересно, девушкам нравятся такие долбо.бы?» — подумалось мне. Ста-ло противно от его всхлипываний. Однако я живо представил, как ухаживал когда-то за своей женой. А что, если бы и со мной произошло такое? Уходя, я протянул ему свой лотерейный билет и сказал:
— На, возьми! Я тоже купил билетик, ещё не проверял, может, на этот раз выиграешь. Давай, удачи!
Распрощавшись, я снова брёл беззаботно по улице и, улыбаясь, представлял, какое будет удив-ленное лицо у парня, когда он узнает о выигрыше, как он будет радостно рассказывать об этом своей девушке, сидя в уютном ресторанчике, попивая ве-чернее вино, и как девушка будет улыбаться ему в ответ.
Спиной, если не сказать задницей, я почувство-вал, что меня догоняют. Ох, как не люблю, когда меня кто-то догоняет! Надо было свернуть, скрыть-ся, раствориться в улице, но…
— Стой, стой! Ты выиграл! Смотри!
Господи! Этот урод был ещё и честным! Быва-ют же такие зануды! Вместо того, чтобы бежать к своей девушке, он ещё пристаёт к незнакомым про-хожим.
Я развернулся и с расстановкой сказал:
— Парень, не говори глупостей, выиграл ты. Так что давай, ещё раз удачи! Привет твоей девушке!
Он не унимался:
— Нет, так нельзя! Я даже не знаю, как тебя… вас зовут. А меня Серёжей!
С Серёжей знакомиться совсем не хотелось. Брала досада. Ведь шёл, никого не трогал, упивал-ся своим благородством и чувствовал себя счаст-ливым.
— Я в школе работаю, у нас сегодня встреча с учениками, и она придёт, я вас познакомлю, а по-том (глаза у него блестели)… Что потом, я не дос-лушал.
— Спасибо, скажи, где и во сколько, я приду!
Я ещё надеялся от него отвертеться.
— Это вам спасибо, вы же мой спаситель! Только для получения приза нужны два свидетеля. Не хотите мне помочь? А потом ещё по пивку… за мой счёт!
Он хитро заулыбался. Я оценил самоиронию и купился.
— Ладно, пошли!
Такого дебилизма я никогда не видел: деньги (весьма неплохую сумму) выдавали тут же. Но при этом нужны были два свидетеля с паспортными данными. Уговорили ещё одного — деревенского лоха в мятом сером пиджаке — и покончили с фор-мальностями. Рыжая киоскёрша удивлённо пяли-лась на меня, но молчала. Потом нас сфотографиро-вали. «Вот этого не надо было, — подумалось ещё мне, — не дай бог, попадёт в прессу».
Долго пили пиво. Я ещё тот алкоголик, а этот сразу размяк. Про школу пришлось забыть (Не идти же к детям до безобразия пьяными?), и встреча с девушкой становилась всё более нереальной. День был испорчен, так мне тогда казалось. Но кто мог предположить, что ждёт меня дальше? Уже темне-ло, когда я, расспросив адрес, повёл его домой.
Дверь открыли такие же пьяные люди и с шу-мом-гамом затащили нас в довольно просторную квартиру. Народу было много. Начались поздравле-ния. Этот идиот ещё и не всё сказал: у него был день рождения! Я стоял с дурацкой улыбкой на ли-це, а тот лепетал про спасителя своей девушке, по-казывая на меня, а она испуганно пыталась ему от-вечать.
Мир рухнул. В глазах у меня потемнело. Я кру-то развернулся, выскочил в подъезд и бросился на улицу. Сердце колотило, словно барабан у какого-нибудь аборигена, и щемящая боль пронзала со спи-ны насквозь. Я её сразу узнал, ещё до того, как пе-реступил порог комнаты. Это была моя жена.
Никто за мной не вышел. Вобрав в себя по-больше прохладного вечернего воздуха, я зашёл в ближайшую забегаловку и хлопнул стакан водки. Наступило полное отупение. Такого удара я не ожи-дал. Конечно, мы были в разводе, но нежность к ней и надежда на возвращение ещё не успели поки-нуть меня, а тёплые чувства только крепли от дол-гой разлуки. От водки никогда не становится легче. С горечью я снова и снова представлял любимый образ и родной взгляд ромашковых глаз. Родной и теперь уже чужой одновременно. Эх, любит — не любит, плюнет — поцелует… Как же всё противно!
Совсем стемнело, и ночное одиночество вновь погнало меня к окнам злополучной квартиры. Хмель и отчаяние сделали своё дело: хотелось, чтобы этим мерзавцам было так же плохо, как и мне. Я поднял обломок кирпича и швырнул им в окно. Кирпич не достиг цели, но глухой стук о стену привлёк внима-ние людей. Я поднял второй обломок и снова бро-сил. Гости стали выбегать из подъезда. Подбежал и Серёжа с криками: «Ты чего делаешь?» «Ты разбил моё сердце, — совершенно спокойно и, как мне по-казалось, по-деловому, ответил я. — Можно, и я у тебя чего-нибудь разобью?» Третий бросок оказался удачным — стёкла посыпались на асфальт совсем как пятаки у Достоевского — звеня и подпрыгивая. Народ закричал, раздалось обычное в таких случаях: «Милиция!» Быстрыми шагами я удалялся к сосед-ней улочке, где было не так светло. Серёжа хватал меня за локти и жарко кричал: «Стой! Погоди! Я на тебя не сержусь, давай разберёмся!» Я знал, что от таких типов ничего хорошего ожидать не приходит-ся. Наверняка, уже вызвали милицию и теперь до её приезда пытаются меня задержать. Поэтому разби-раться я не стал, вырвался из чужих рук и почему-то опять оказался у телецентра.
Несмотря на поздний вечер, местами шла ещё торговля, я уселся на лавке и стал обдумывать про-изошедшее. На душе было гадко. В этот момент подъехала милицейская машина, из неё вышли мен-ты и стали опрашивать прохожих, демонстрируя ка-кое-то фото. Я понял, что ищут меня, потому что рядом с ними шёл тот самый деревенский лох-свидетель в мятом пиджаке. Они прошли совсем ря-дом со мной и не узнали меня. А «лох» подмигнул как-то по-доброму и тоже прошёл мимо. Тогда я подошёл к одному из ментов, который казался старше возрастом, и тихо сказал: «Это я». Тот по-смотрел на меня и улыбнулся: «А ты знаешь, что ты счастливчик? Ты выиграл очень крупную сумму. Вот эта курносая сказала! — и показал на киоскёр-шу, болтавшую по телефону. — Ну, пошли!» «Только наручников не надо, — попросил я, — я никуда не сбегу». Он пожал плечами и, не оборачи-ваясь, пошёл к уазику. Я поплёлся следом.
В отделении лейтенант много курил и совер-шенно молча слушал мою историю. Я проникся к нему уважением. Если человек умеет слушать, зна-чит, он ещё не потерян для общества, даже если он мент. «Ведь я же любил её, — задыхаясь от волне-ния и заново переживая произошедшее, повторял я, — и она это знала!» В ответ он молча сунул мне за-явление потерпевшего. В нём говорилось, что я в нетрезвом состоянии долго приставал к законопос-лушному и добропорядочному гражданину Санкину Сергею Владимировичу, угрозами вымогал у него деньги, а когда ничего не получилось, стал бить стёкла в его доме. К заявлению была приписана ку-ча свидетелей. И ещё раз мне так же неожиданно влепили ниже пояса: её подпись стояла среди про-чих. «Люди! Разве это возможно?! Ну нельзя же продавать так откровенно! — мысли мои совсем смешались. — Ну, разбил я это чёртово окно, но ведь за это не сажают!»
— Посадят, — успокоил меня лейтенант голо-сом федерального судьи. — У него солидные по-кровители.
«Что же теперь делать? — неслось у меня в го-лове. — Ведь никому нет дела до моих чувств, а скажут, мол, давно уже говорили ему, что пьянка до добра не доведёт. Вот, допрыгался!»
— Как же быть? — тихо спросил я. — Ведь вы же знаете, что всё, кроме окна, здесь неправда.
— Если честно, ты… (лейтенант от души выма-терился). Был бы трезвым, говорили бы с тобой по-хорошему. А сейчас полагается сдать тебя в вы-трезвитель и только потом передать следователю. Просят же за таких говнюков!
Я ничего не понимал. Кто это интересно может за меня просить? Таких людей в ближайших шести-стах километрах у меня не было.
— Говорят, ты — счастливчик, но что-то не ве-зёт тебе пока. Пытаюсь дозвониться до начальства, но бессмысленно. Сегодня пятница, и начальство, скорее всего, объявится лишь в понедельник. Вы-бирай, где заночуешь, — в обезьяннике или вытрез-вителе? — усмехнулся мент.
Как же так? Вот это совсем не входило в мои планы. А девочка? Она же с ума сойдёт. Я молчал, молчал и мент, долго крутя диск древнего телефо-на. Наконец он до кого-то дозвонился, вежливо с кем-то переговорил и обернулся ко мне. Я пригото-вился выслушать «приговор».
— Значит, так. Во-первых, Серёжу этого по-шлём на… Нашлись люди, которые видели, как ты выиграл в лотерею. Таким образом, версия о вымо-гательстве неправдоподобна. Во-вторых, окно ты разбил не Серёже, а его соседу; тот, конечно, сер-дится, но его устроит, если ремонт будет оплачен. Вот его телефон и адрес. И, в-третьих, в вытрезви-тель ты тоже не едешь, потому что один человек, — лейтенант посмотрел на меня и хитро улыбнулся, — обещает довести тебя до самого твоего дома в луч-шем виде и без всяких эксцессов.
Я обернулся: в дверь вошла рыжая киоскёрша с пронзительно жгучими глазами. Честное слово, та-кие глаза бывают только у брюнеток! Она довольно рассмеялась:
— Ну, что? Пошли, счастливчик, я беру тебя на поруки!
Не верьте глазам женщин, порой они так об-манчивы.



Глава 7
Рыжая

Что я увидел в глазах киоскёрши? Что видел в глазах других женщин, временами скрашивавших моё одиночество? Видел доброту и радость, тоску и печаль. А вот у жены моей были глаза бегающие, и я никогда не мог уловить её взгляда. В них были беспокойство и неуверенность. Я даже не сразу по-нял, какого они у неё цвета. После нескольких лет совместных мучений в попытках найти хоть какое-то взаимопонимание бегать они перестали и стали зелёными. Зелёный цвет — это, конечно, не ромаш-ковый, есть в нём что-то змеиное, но я смирился.


***
Девочка ревновала сильно, и с этим ничего нельзя было поделать. Ведь до сих пор только она имела право заботиться обо мне. А теперь появи-лась Рыжая. Так она её называла.
Рыжая приходила часто, хотя я и пригласил-то её лишь однажды, приносила продукты, готовила вкусные блюда, и мы ужинали вместе, затем валя-лись на диване, смотрели телевизор или слушали музыку. Я рассказывал ей о «Битлах» и говорил о том, что люди сами определяют значимость тех или иных вещей, придавая им значительность и созда-вая этим самым ценности. Вот, например, людям нравятся блестящие и редкие предметы, блестящие камни, в частности. Когда-то, познав красоту алма-зов, они стали бороться за право обладания ими и наделили камни сверхъестественными способно-стями. Люди верят, что алмаз защищает своего вла-дельца от недоброжелателей, ограждает от бед и смерти, предвещает смелым победу. Алмаз — сим-вол совершенства, силы и власти, твёрдости и не-тленности. Так же и «Битлы» — они были единст-венными и блестящими, и люди боготворили их.
— Послушай внимательно песни «Битлз», — говорил я, — они просты и незатейливы, но мело-маны вкладывают в их незамысловатые строчки бо-лее глубокое содержание и, как огранщики алмазов, создают всё новые и новые блестящие грани, кото-рыми можно восхищаться бесконечно.
— Значит, по-твоему, чтобы меня оценили по достоинству, мне надобно заблестеть, — хохотала Рыжая, — ведь редкости во мне хоть отбавляй!
Что меня привлекало в ней, я не знаю. Может быть, её привязанность ко мне и всё. Я и сейчас по-нимаю, что никогда не любил её, хотя и испытывал много нежности к этому чудаковатому существу. Улыбка её была некрасивой, хотя и обаятельной. Она была невысокой, и поэтому небольшой живо-тик смешно округлял фигуру. Она незаметно при-храмывала — одна нога её, левая, была чуть короче другой — и этого стеснялась. Почему-то тогда я не обращал никакого внимания на её дефекты. Только потом, когда она начала меня раздражать своей на-зойливостью, все эти недостатки стали выпячивать-ся и мешали мне воспринимать Рыжую серьёзно. Так уж противно устроен человек. Однажды, прав-да, она меня удивила. Я был в стрессовом состоя-нии и сильно обидел её грубыми словами и под-чёркнутым невниманием. И вдруг она заплакала. Губы её дрожали от волнения и обиды, и говорила она что-то быстро, судорожно картавя слова и заи-каясь. Я был ошарашен. Женские слёзы давно не трогали меня, но Рыжая была так смешна в своей обиде, что я успокоился и засмеялся. Я гладил её по щекам, и какое-то тёплое забытое чувство нетороп-ливо вползало в мою зашторенную душу, пробуж-дая нежность и ласку.
Она так и не бросила меня, как я ни старался. Поначалу мне не нравился её запах, зато нравилось смотреть на то, как она ест. Почему я акцентирую на этом внимание, да потому что имел опыт обще-ния с девушкой, в которой мне нравилось всё, кро-ме того, как она ест. Я пережил только одно свида-ние с ней, этого мне было достаточно, для того что-бы больше уже никогда не стучаться в её дверь. Она чавкала. Нет, не просто чавкала, а чавкала громко, выпятив губы, получая нескончаемое на-слаждение от пережёвывания пищи. Тьфу, блин! И сейчас противно вспоминать это. Меня тогда не вы-рвало, но есть рядом с ней я уже не мог.
В детстве, хотя и редко, я общался с дворовой компанией, где считалось неприличным и стыдным есть медленно. Если мы добывали сообща пропита-ние, то делили его на всех поровну и быстро съеда-ли. Еды, конечно, не хватало, и если кто-то начинал смаковать пищу, то остальным приходилось наблю-дать этот неторопливый процесс, сопровождаемый обильным слюноотделением всех присутствующих, так что не умевший нормально есть вызывал все-общий гнев и презрение. Помню, однажды, наворо-вав пустых бутылок со склада магазина, мы сдали их в буфет местной столовой и на вырученные деньги купили шербет, который назывался «поле-ном» из-за своей продолговатой формы. Каждому достались небольшие куски, которые исчезли очень быстро. И только Юрик не выдержал испытания удовольствием и обсасывал свой кусочек шербета, не желая прерывать удовольствие. Мы с Калюлей посмотрели друг на друга в недоумении и решили, что такое поведение сродни предательству. «Боль-ше мы с Юриком не играем», — заявили мы своим друзьям, и нас поняли.
Я покупал своей Рыжей экзотические фрукты и задумчиво смотрел на их поглощение, вспоминая своё детство. В моём счастливом советском детстве не было фруктов, их просто не завозили в приго-родный посёлок, где мы жили. Только однажды ро-дители продали на городском рынке урожай карто-феля и купили всякой всячины, в том числе и та-релку фруктов — яблоко, грушу, виноград и сливы. Себе они не могли позволить такое, а только сидели рядом со мной и смотрели, как я ем фрукты, и радо-вались за меня. Так и я сидел и всё смотрел на мою Рыжую.
Конечно, страдала девочка. Ведь я перестал звать её в гости. Наверное, она обижалась, но виду не подавала. Конечно, страдала Рыжая, потому как я прогонял её, если знал, что должна появиться де-вочка, иначе бы ребёнок ревновал сильно. Я пытал-ся оградить её от этих переживаний. Конечно, стра-дал я, потому что разрывался между девочкой и Рыжей и надо было делать выбор.
Чтобы ни о чём не думать, я начал пить. Это встревожило девочку и совсем не понравилось Ры-жей. «Ага! — подумал я. — Может, ты поймёшь, что я пьяница, и наконец-то бросишь меня». Но Рыжая держалась за меня стойко, лишь временами по ночам плакала.


***
— Она не уходит, — бросил я раздражённо Ка-люле. — Прилепилась ко мне и всё, сушите вёсла. Давай ещё по одной!
Мы чокнулись. Водка неторопливо обволокла желудок, тепло разлилось по телу, а мозги затума-нивались настолько быстро, насколько быстро опустошалась бутылка «Мягкова».
— С женщины снимаешь трусы лишь раз, а по-том она это делает самостоятельно, — цинично за-метил Калюля, явно намекая на то, что я сам создал себе проблему.
— Возьми, к примеру, меня. Вот я — закончен-ный алкоголик, но не хочу сидеть здесь в твоём сра-ном ночном баре. Меня гнетёт мрак с самого детст-ва, мне хочется к солнцу, которого так всегда не хватало в моей жизни. Может быть, поэтому мне так и не удалось вырасти! — он зарыдал, налил себе ещё водки и весьма артистично выплеснул её в се-бя. — Ты пойми, тебе пора уже выбираться из этого подвала, иди к своей Рыжей бл.ди, потому что она и есть твоё солнце! А моё солнце я завоюю себе сам или погибну в борьбе, как Че Гевара. Я, может быть, неграм сочувствую, потому что сам такой же негр, забитый и задавленный. Потому что это моей коже не хватает свободного солнца Африки. Доколе мне существовать в мрачном гетто?!
Калюлю несло, я давно его не помнил столь ве-леречивым и на всякий случай добавил ему ещё водки. Авось, успокоится.
— Хотя негры Америки в конце концов, после ликвидации рабства, получили свободу, но они и сейчас подвергаются дискриминации, их элемен-тарные права ограничены до предела. Во многих штатах Америки дети негров не могут учиться в школах вместе с белыми. Негров не пускают в гос-тиницы, где проживают белые, не пускают в теат-ры, рестораны. Вот вам подлинное лицо «цивилиза-ции», которой кичатся империалистические колони-альные державы! Вот вам и цивилизация!
— Ты не одинок в любви к неграм, — заметил я, — вот в нашем городе все памятники перекраси-ли в чёрный цвет, и смотрят теперь на нас друже-любно не только негр Пушкин, но и негр Карл Маркс и негр Маяковский. С первым-то всё понят-но, как был негром, так негром и остался, Карлу Марксу так и надо, довыпендривался, значит, а Маяковского за что? Ведь был он серебряным и этим вызывал ассоциации с серебряным веком рус-ской поэзии?
— Много ты понимаешь в Маяковском, — от-кликнулся Калюля. — Маяковский и был настоя-щим негром, вкалывал, как негр на плантации, на полях социалистической литературы и, кстати, све-тил, как солнце!
Я тоже уже надрался, и Калюлины рассуждения стали меня раздражать:
— А пошёл ты со своими метафорами знаешь куда!
— Куда?
— Пошёл ты к неграм!


***
Когда я открыл глаза, девочка сидела рядом на моей постели и с укором смотрела на меня. Голова разваливалась.
— Нет ли у нас в холодильнике пива? — с на-деждой спросил я, прекрасно понимая, что его там быть не может.
Она не ответила, только молча собралась и вы-шла. К удивлению моему, вернулась быстро и с пи-вом. Мне стало стыдно, но надо было как-то выка-рабкиваться, и я прильнул к банке. На некоторое время наступило отупение. Я ждал. Ждал, когда вчерашний груз спирта потихонечку схлынет, и начнётся возрождение — возвращение к жизни. Эти моменты я всегда ценил, поскольку в них остро чувствовалась потребность доказать всему огром-ному миру, смотрящему на тебя как на никчем-ность, как на дохлого подонка, что ты многого сто-ишь, и просыпалось вдохновение творить.
— Ты сам-то помнишь, что натворил вчера? — спросила девочка, выжидающе глядя мне в глаза.
— Нет, — ответил я вяло и прикрыл веки, — не надо, не сообщай мне, мне так спокойней.
Она покачала головой, принесла горячее поло-тенце и укрыла им уши, виски, лоб и переносицу. Так я обычно расширяю сосуды, для того чтобы унять головную боль. Средство подействовало и на этот раз. Я улыбнулся и, сказав девочке: «Спасибо, спасительница!», — спокойно заснул.
Когда засыпаешь, веришь, что приснится толь-ко хорошее, и знаешь, что утром всё будет намного лучше, чем сегодня.



Глава 8
Зелёные глаза

Пробуждение моё было не из весёлых. Меня разбудили громкий стук в дверь и тревожные воз-гласы девочки. Не успел я продрать глаза, как меня грубо подняли и стали трясти. Совсем ничего не соображая, я тупо смотрел на ввалившихся в комна-ту ментов, особенно на того, что был напротив ме-ня. Кого-то он мне напоминал. Он о чём-то резко спрашивал, но я не слышал о чём, а потом я спро-сил сам:
— Ты что, Санкин?
Мент смутился:
— Разве мы знакомы?
— А как же, с самого детства!
Растерявшийся Санкин уже по-доброму разъяс-нил мне суть проблемы. Оказывается, после пьянки с Калюлей я завалился к жене мириться — бывают такие светлые желания у пьяных людей. И пригла-сил её и гостившую тёщу в ресторан повеселиться, угощал их там текилой и пивом, да и сам наугощал-ся от души. И всё бы хорошо, если б праздник не продолжился дома, где к нам присоединились ещё две родственницы. Веселье длилось до тех пор, по-ка мне всё не надоело и пока по давней своей при-вычке я не послал сотрапезников в отдалённое ме-сто, заявив, что всех их ненавижу. Это не понрави-лось родственникам, они, лупя меня подвернувши-мися под руку предметами, прогнали спать. Навер-ное, этого было достаточно, но тёща вызвала мили-цию и написала на меня заявление.
Мне предложили выйти и сесть в уазик, что я и сделал, радостно соображая, что тёща совершила не самый благовидный поступок. И сидеть бы мне в кутузке, да моя девочка подняла тревогу, вызвала жену и попросила соседей за меня вступиться. Жена долго беседовала с ментами, потом сунула им две тысячи рублей, и нас оставили в покое. «Надо же, как низко меня ценят менты, — подумалось мне. — Сомалийские пираты запросили бы гораздо боль-ше» . С тех пор тёщи я больше не видел, а с женой мириться уже не имело никакого смысла.


— Ты должен бросить пить, — твёрдо сказала мне девочка.
Я обещал.


***
Пришла Рыжая, и я долго читал ей лучшие мес-та из Венедикта Ерофеева, пока она не уснула. Ис-тория Венички её совсем не тронула. Я дочитал до конца, укрыл Рыжую одеялом и пошёл за пивом, позабыв про обещание, данное девочке. «Это в по-следний раз, — обманывал я себя, — просто чтобы не болеть».
Заснул я только под утро, ещё несколько раз сбегав за очередной порцией «лекарства».


***
— Как же там девочка? — вспомнил я, про-снувшись. — Ведь она ушла ночью.
— Если с ней что-нибудь случится, я тебе этого никогда не прощу, — сказал я зло Рыжей, беспечно готовившей завтрак на кухне и напевавшей тихую песню. — Из-за тебя я не могу спокойно общаться со своими детьми, они уже совсем перестали при-ходить ко мне.
Она ничего не ответила, но пение прекрати-лось. Наверное, ей было неприятно, и я пожалел её. Подойдя, обнял и извинился:
— Ну, что теперь делать, если я тебе нужен. Только я никак не пойму, за что и почему я заслу-жил такое внимание к своей персоне?
Она поцеловала меня и, отвернувшись, про-должила готовить завтрак, а я, словно побитый пёс, поплёлся в комнату, залез в Интернет и стал отве-чать на письма. Я бил по клавишам и представлял, как обнимаю свою девочку и она улыбается мне ра-достно. Так я делаю всегда, когда хочу защитить своих близких от опасностей, которые могут им уг-рожать. Я верю, что если мысленно обниму их и представлю свою встречу с ними, то и со мной, и с ними ничего не случится, потому что эта встреча должна ещё состояться в будущем. Например, если летишь в самолёте, нельзя думать об авиакатастро-фе, надо думать только о детях, о том, как они бу-дут рады увидеть тебя живым и здоровым. Я часто мысленно обнимаю своих детей, и поэтому с ними ничего не случается. Попробуйте и вы так. Я знаю, что и у вас получится.


***
Я вырос в настоящей семье, и благодарен за это своим родителям. Только сам вот крепкую семью создать не смог, и поэтому чувство вины перед детьми никогда не покидало меня. Я лез из кожи вон, лишь бы дети не чувствовали своей оторванно-сти от меня. Наверное, это мне плохо удавалось. Вторую жену не устраивали мои комплексы. И, ви-димо, не без подсказки матери, она стала требовать, чтобы я сделал выбор: или она, или дети. Дошло до того, что она стала орать на меня, если я звонил при ней детям. В моей семье на мужчин никогда не ора-ли. Разве можно было стерпеть такое? Теперь я ста-рался тайно общаться с детьми, и от этого стрессы нарастали с каждым днём, и сердце моё не выдер-живало — начинало ныть, и тогда я попробовал за-лить всё спиртом. Поначалу помогло. Но и жена была не прочь погулять с подругами, и скандалы от всего этого не только не утихали, но становились всё продолжительнее и продолжительнее. Иногда в комнате стоял такой ор, что я был готов убить или жену, или себя. И всё это происходило на глазах маленькой дочки. Господи! Как хорошо, что я ушёл из того дома. Добром бы это не кончилось.
А как же началось-то всё? И началось тоже плохо. Откуда взялась эта сумасшедшая страсть по бегающим глазам? Зачем я звал её и столько ждал? Я ждал её целую вечность, и мне казалось, что в прошлой далёкой жизни мы с ней встречались, но злая судьба разлучила нас. Даже картинка из про-шлого-прошлого всплыла в моей голове: было тем-но, она стояла в длинном светлом платье, присло-нившись к дубу и отвернувшись, сильный ветер раз-вевал её волосы; я с мечом в руке покидал её, долг влёк меня куда-то, а она, обиженная, так и не захо-тела со мной проститься.
Потом она словно мстила мне за эту нечаянную разлуку, случившуюся ещё в глухом средневековье, и всегда врала мне. Врала таким образом, чтобы я понимал, что она врёт. Я бесился, и это доставляло ей наслаждение.
Столько лет я хранил в своих архивах все лис-точки, напоминавшие о ней: её письма ко мне, ра-бочие тетради, какие-то документы, выписки, запи-си её голоса и, конечно же, фотографии. Она же ра-зорвала и выбросила мои снимки. Особенно мне было жалко то фото, где она обнимала меня сзади и счастливо улыбалась в камеру.
«Что ж, пора и мне освободиться от груза про-шлого и почистить свои архивы», — подумал я и стал разгребать бумаги. Первое же письмо оказа-лось моим, написанным в дни разлуки с женой, уе-хавшей на север к матери сразу же после нашей свадьбы, и я стал читать его. Написано оно было в форме рассказа с названием «И снова как преж-де…» и даже с эпиграфом, который я здесь снимаю за неуместностью. Вот оно.

Почему-то люди, к которым я очень хорошо отношусь, всегда предают меня. Легко. Без про-блем. Как будто так и надо. Так было с покойной В., моей сослуживицей, которую я боготворил как самого замечательного педагога старой закваски и которая ни с того ни с сего вдруг разнесла грязь обо мне по всему городу, так и сегодня с нашей ка-федралкой Г., которая вдруг начала катить на ме-ня бочку и доносить на меня начальству. Неприят-но. Раньше бы я сильно переживал и нервничал, а сейчас «мне всё по фиг», как поётся в песенке со-временной ленинградской группы, так как совсем недавно я пережил самый великолепный месяц своей жизни и где-то далеко, «на севере диком» ждёшь меня ты.
Вот уже семь вечера. Мы обычно созванива-лись в это время, но сегодня ты сказала: «Зачем так быстро, мы же только что поговорили, давай лучше в десять». И я согласился. Я часто соглаша-юсь с тобой. Потому что люблю. Потому что хочу, чтобы было так, как тебе удобнее. Я-то всегда подстроюсь.
Как же я по тебе скучаю! Но ничего-ничего. Подумаешь, каких-то три часа… Зато потом я бу-ду улыбаться как ненормальный, слушая твой го-лос, радуясь своему счастью. «Привет, роднюшка!» — скажу я тебе, и ты улыбнёшься мне в ответ. Господи, как долго идёт время! В эти три часа, к примеру, можно сесть за компьютер и составить рабочую программу, которую с меня уже давно требуют на кафедре. Но разве сейчас я могу ду-мать о таких мелочах, как программы? К встрече надо подготовить своё сердце — кажется, так у француза Экзюпери. Стучатся в дверь. Это бра-тишка, но я сейчас никого не могу видеть, не хочу, чтобы мне мешали. Ведь я жду тебя. «Мне некогда, — бормочу я недовольно, — нужно дописать про-грамму, не успеваю». Братишка уходит с винова-тым видом, а я бросаюсь на диван и, схватив часы, жадно смотрю на стрелку. Но что это я? Я же ещё не решил, о чём тебе буду рассказывать! Вре-мя телефонного разговора пролетает мгновенно, нужно успеть сказать всё самое важное. Лихора-дочно соображаю, а стрелки, хоть и медленно, но движутся. Надо уже положить телефон рядыш-ком: вдруг ты позвонишь раньше. И да, нужно вы-тянуть антенну: связь такая капризная!
Вот уже остаётся три минуты. Интересно, что ты делаешь сейчас? Наверное, тоже смот-ришь на часы и вот сейчас уже начнёшь набирать номер. Стрелка переваливает долгожданную от-метку — звонка всё нет. Конечно же, дозванивать-ся так сложно, я сам, бывает, звоню по нескольку часов подряд, прежде чем телефон отзовётся. Господи! Да не надо же так нервничать! Вот сей-час она дозвонится, вот сейчас… Проходит два-дцать минут. Надо ещё потерпеть, иначе получит-ся так, что мы будем звонить одновременно и не дозвонимся. Но вот уже больше получаса. Да, ты уже устала и ждёшь, пока я соображу это и по-звоню сам. Набираю номер — короткие, ещё раз — короткие, ещё и ещё… Наконец — удача! Мне уда-лось пробиться через кучу чужих звонков, и сейчас я тебя услышу. Как бьётся сердце! «Ну, что, моя? Ничего не получается?» — спрошу я тебя, а ты бу-дешь расстроена и ответишь тихо-тихо. Длинные гудки, долго-долго длинные гудки. Сердце упало, провалилось куда-то. Как же так?! Ведь должен быть кто-то дома… А может… может, гудки идут, а до телефона твоего не доходят? «Вроде бы, было однажды такое», — успокаиваю сам себя и звоню. Звоню снова и снова.
Вот уже одиннадцать, ты, наверняка, огорчи-лась, однако легла спать: завтра очень рано вста-вать. Но ты же простишь, если я дозвонюсь и раз-бужу тебя? Обрадуешься. Вместе посетуем на плохую связь, а потом, успокоившись, заснём, слов-но рядом друг с другом. Половина двенадцатого, и — надо же! — берут трубку. Это твоя сестра. Го-лос её сначала недовольный (видимо, разбудил), а потом она произносит очень быстро: «А её нет!» — так, я думаю, врачи произносят смертный при-говор своим пациентам. Господи! За что ты меня так?! Господи! Ну, за что?! Всё во мне оборвалось, стало пусто и безнадёжно. «А где она?» — «У тё-ти Любы». Ночью? У тёти Любы? Да ещё с но-чевьём? Это моя жена-то? Да она не может без привычных удобств. Нужно очень захотеть, чтобы она ни с того ни с сего там осталась! «Что же она мне ничего не сказала?» — спросил я и голоса сво-его не услышал. «Да ей неожиданно позвонили». Разговор прервался. Судя по тому, как торопливо говорила твоя сестрёнка, я понял, что она врёт. Если бы я, к примеру, неожиданно позвонил тебе, вряд ли бы ты променяла ванну и постель на про-гулку по морозному городу. Интересно, а ребёнок остался дома или с тобой? Увы, всё повторяется. Ты заранее готовилась куда-то пойти и поэтому перенесла время телефонного разговора. Может быть, рассчитывала вернуться к этому времени. А там, куда ты пошла, конечно же, пили. Если бы ты была у тёти Любы, то позвонила бы мне от неё.
Так уже было много раз. Ты мне врала. А я зво-нил и звонил. Иногда отыскивал в чужих домах. А ты врала мне снова и снова. Но, Господи, теперь-то зачем?! Теперь, когда казалось, что всё плохое уже позади. Господи! Зачем ты со мной так?! За-чем? Мне же… Я же любил её, Господи…
P.S. Ты позвонила мне в час тридцать три но-чи. Пьяная. И снова врала.
P.P.S. А если не врала? Да ведь продала же, променяла… На кого? На что?
P.P.P.S. И как жить дальше, если любимый че-ловек тобой просто пренебрегает?.. Как жить, ес-ли некого больше ждать?


Я ещё раз перечитал это душещипательное письмо, написанное шесть лет назад. Сколько жиз-ни я потратил в борьбе за любовь, существовавшую только в моём воображении! Теперь я уже несколь-ко в возрасте и точно знаю, что жена — это женщи-на, которая тебя ждёт, и дом твой только там, где тебя ждёт жена.



Глава 9
Война с Грузией

Раздался звонок в дверь, и я пошёл открывать. На пороге стоял мент Санкин с бутылкой водки в руках:
— Знаешь, всю ночь перебирал школьные фо-тографии, но так и не смог тебя вспомнить. Я бы хотел выпить с тобой.
— Раз хотел — наливай, — небрежно ответил я, пропуская его в прихожую. — Рюмки и закуска на кухне.

***
После изрядной дозы я на время отключился, а когда включился снова, Санкин, связанный, валялся на полу, а над ним с угрюмыми лицами стояли Гит-лер и Калюля.
— Вы что, ребята, совсем уже охренели? Свя-зываете моего гостя? — я был вне себя от ярости. — Развяжите его немедленно!
— Не можем, это наша миссия, — мрачно ото-звался Гитлер.
— Разве ты его не узнал? Это же Саакашвили! Предатель! — метнул гневный взгляд на меня Ка-люля.
— А мне плевать, по законам восточного гос-теприимства он находится под моей защитой!
— Вот из-за таких, как ты, и происходят все социальные катаклизмы на планете, — презритель-но ухмыльнулся Гитлер. — Тебе жаль эту крысу?
— Эту крысу Россия уже наказала, хватит с него.
— Да обосралась твоя Россия перед всем миро-вым сообществом. Погубить столько народу и не добить крысу! Она ж потом расплодится и будет не только слегка покусывать, но и влезет всей стаей в твой дом и будет нагло бегать по всем твоим чле-нам, а ты будешь лежать, боясь пошевелиться. По-помни мои слова!
— Да мы всему миру показали нашу решитель-ность и военную мощь! Разве ж этого мало?
— В чём мощь? Очнись! В том, что позволили стереть с лица земли осетинские селения вместо то-го, чтобы их защитить? В том, что бросили в бой танки и войска с призывниками вместо спецназа? В том, что не смогли подавить радиоэфир противника и позволили американским корректировщикам с помощью спутника сжигать эти танки? В том, что раздали населению горы оружия, а потом его никто не собрал? Я уже не говорю про информационную войну, с которой и так всё понятно. Но раз уже на-чали действовать через задний проход, так надо было дойти до переднего: надо было прибить этого мерзавца, разбить, нах.р, натовских прихлебателей, а самих натовцев предъявить мировому сообществу пленёнными или в виде разлагающихся трупов. А вместо этого показали, как умеют летать ваши даль-ние ракеты в противоположную Грузии сторону и как один корабль может добраться до Венесуэлы, а потом стали ждать, пока подойдут американские эскадры и лишат возможности предпринимать что-либо.
— Во дворе был большой камень, пойдём при-давим эту сволочь, — предложил Калюля, и они по-тащили беспомощного Саакашвили к двери.
— Постойте, ребята, — смирился я. — Давайте по-цивилизованному, что ли. Вот, возьмите лучше пистолет.
Через несколько минут они вернулись в ярости и набросились на меня.
— Ты что нам подсунул? Это же обыкновенная воздушка. Я выстрелил ему в задницу, а он убежал, — негодовал Калюля.
Я добродушно расхохотался:
— Да пусть себе бегает с шариком в жопе! Жалко вам, что ли?
Успокоившись, мы молча выпили, и я спросил:
— А теперь вы куда?
— В Найроби , — задумчиво произнёс Калюля, — что-то там опять неспокойно.
— Это в Африку, что ли? А как же планы с Америкой и её неграми?
— Успеется, — отмахнулся Калюля. — Всему своё время!



Глава 10
Последняя реликвия

Синоптики на сегодня обещали дождь. А его всё нет и нет. Но ведь раз пообещали, то надо было его вызвать. Шаманы неделями вызывают дождь. Неделями может любой дурак. Он и сам пойдёт. Вызывать дождь неделями — то же, что больного лечить на авось. Если выздоровел — лечение по-могло, если нет — болезнь была слишком запущена. Я вызываю дождь мгновенно. Потому что знаю, как. Потому что во всём надо быть профессионалом.
Но сегодня я дождь вызывать не буду. Мне не-когда. Сегодня я приглашён на съезд партии, кото-рый проходит на открытом стадионе при стечении массы народа.


***
Сильно болела голова. Боль охватывала виски, пробиралась к глубинам мозга и сдавливала его так, что я с трудом понимал, что творилось на сборище, где мне предложили роль эксперта. Я мог думать только о своём похмельном состоянии и о том, как бы его снять.
С трибуны нёс галиматью священник в рясе, лицом напоминавший актёра Ролана Быкова:
— Святая Бригитта завещала сердцу нашему святую реликвию — символ чистоты и незыблемо-сти веры нашей. Теперь, когда реформаторы — эти еретики-отступники — привели мир христианский к краю пропасти, когда процветает разврат, когда крестьяне, забывши Бога, поднимают руку на гос-под своих, теперь мы должны стать самой надёжной опорой святого учения в этих краях. И да будет на-ше усердие неистощимым!
— Святая реликвия сотворит чудо, и мы узрим его! — поддержали выступающего из толпы.
— Только мы можем быть хранителями и за-щитниками святой реликвии, — добавила дама в белом, восседавшая на троне.
Торжественно на носилках вынесли ларец, и все присутствующие опустились перед ним на ко-лени. Величественным шагом священник подошёл к ларцу и откинул крышку. Притихшая толпа лице-зрела недоумение и растерянность, отразившиеся на его лице. Вмиг дрожащими от волнения руками он извлёк из довольно объёмистого ларца небольшую бутылку с тёмной жидкостью.
Всеобщее оцепенение длилось недолго. «Позо-вите эксперта», — нетерпеливо выкрикнула дама в белом, и меня вытолкали из толпы. Я подошёл, взял бутылку из рук обалдевшего Ролана и распечатал её. В нос ударил спиртной запах настоявшегося ис-сопа. Ну, конечно же, это был шартрёз — «эликсир долголетия», любимый ликёр картезианских мона-хов. Медленно, не веря своему счастью, я выпил его прямо из горлышка глоток за глотком при полном молчании толпы. Затем облегчённо выдохнул и по-шёл к выходу.
Святая реликвия спасла меня. Мне сразу же по-легчало. Но толпа, недовольно загудев, угрожающе двинулась за мной. И тогда я развернулся и громко хлопнул в ладоши. Раздался гром, и яркая молния врезалась между мной и толпой, осветив искажён-ные яростью лица. «Он святой, он святой», — про-неслось по толпе, и все бросились ниц. Я развер-нулся и ушёл, оставив толпу под стеною ливня.


Эпилог

Зазвонил телефон. Это была Маргоша:
— Что за день сегодня? Утром чёрная кошка перебежала дорогу. Вернулась домой, оказалось, что треснула моя любимая ваза. Посмотри, что тво-рится! Негра выбрали президентом Америки!
Я включил телевизор, и на фоне ликующей тол-пы увидел радостную бородатую рожу Калюли, а на заднем плане мелькал крысиный оскал Гитлера.
Я выключил телевизор и распахнул шторы: яр-кие лучи солнца ворвались в комнату, чуть не сбив меня с ног. Я снял очки — и мир стал ещё ярче и краше.
— Надо жить, — подумал я. Взял с полки книгу Мураками и пошёл в сквер.
Едва я пристроился на скамейке и раскрыл кни-гу, как откуда-то сверху спустился знакомый паук. В прошлый раз я не убил его, и сейчас не стал уби-вать, хотя и понял, что означает его появление. «Судьбу изменить невозможно, но можно предот-вратить отрицательные последствия её неожидан-ных поворотов, — сказал я сам себе. — Вот сейчас я вернусь и найду письмо, и что бы там ни было на-писано, я восприму это как должное и с позити-вом».
Вернувшись, я нашёл дома записку:
— Я ухожу, — писала моя девочка. — Люби меня всегда!
Шёл сороковой день после смерти бабушки.
Я обещал любить её всегда.




И
ЭТО
БЫЛА ЛЮБОВЬ

рассказ










— И это была любовь, но я её не узнала. Да и откуда было мне знать — мне, 14-летней послевоен-ной девчонке, — что она бывает такая.

***
Стучали колёса. Я ехал в купе фирменного по-езда «Москва — Уфа», ехал домой после длительной командировки и уже в вагоне ощущал тепло родного края. Я скучал по своему уютному городу, где даже в часы пик не встретишь суеты и толкотни москов-ских улиц, где нет надоевшего грохота метрополи-тена с его невыносимыми сквозняками, и радовался скорой встрече с близкими мне людьми.
Моими соседями оказались сухонький подвиж-ный дед, стриженный по-советски в полубокс, с ак-куратными чёрными усиками, и долговязый неук-люжий паренёк, аспирант уфимского педвуза, с не-обыкновенно широким, почти круглым лицом и длинными волосами, похожий то ли на хиппи, то ли на вождя индейского племени. Когда улеглись по-слепосадочные хлопоты и мы неторопливо стали доставать припасы к традиционному вагонному чае-питию, в дверь постучали, и наша проводница, стро-го оглядев купе, поинтересовалась, не уступит ли кто нижнее место бабушке. Этим «кто», конечно же, оказался я, потому как аспирант и так расположился на верхней полке, мучить старика тоже было бы не-правильно, и я согласился. Наверху, если подумать, даже удобнее спать, никто тебя там не потревожит, а когда спишь, время в поездке проходит быстрее.
— Пожалуйста, — сказал я и закинул свои вещи чуть выше, а потом и сам отправился за ними.
— Спасибо, сынок, — поблагодарила бабушка. Я улыбнулся ей в ответ.
— А ты зачем туда забрался? — строго спросил меня дед с чёрными усиками и, весело прищурив-шись, показал на бережно извлечённую из саквояжа бутылку. — Полагается выпить за встречу, за зна-комство. Круглолицый аспирант довольно разулы-бался:
— А я-то думаю, зачем мне надавали с собой столько закуски!
— Не, ребята, мы с бабушкой по чайку «при-кольнёмся». По зелёному, — откликнулся я и вопро-сительно посмотрел на бабулю.
«Ребята» не смогли скрыть своего разочарова-ния, а бабушка одобрительно сказала:
— Спасибо тебе, внучек, принеси нам кипяточку.
— Ну, бабушка, я молодею прям на глазах. Только что был «сынком», а теперь уже «внучек», так мы и до правнуков дойдём.
— Дойдём, — засмеялась она, — мне ведь много годков.
Я спрыгнул с полки и, взяв кружку, отправился за чаем, а когда вернулся, заметил, что дед с аспи-рантом уже слегка «познакомились» и завязали обычную в таких случаях беседу ни о чём.
— Вы представляете, всю страну заставили си-деть в позе орла! — кипятился дед, взбрасывая вверх указательный палец и потрясая им. — В позе орла! Представляете?!
Аспирант, раскрасневшийся от принятой водки и ещё больше похожий на вождя краснокожих, по-нимающе хихикал, бабушка молча копалась в паке-те, не вмешиваясь в разговор.
— Не понял, — встрял я, разливая кипяток в стаканы. — Кто это у нас сидит в позе орла?
— Это он про туалеты, — подсказал «вождь».
Дед повернулся в мою сторону:
— Вот ты скажи, как может старый человек справить нужду в поезде при такой болтанке, ведь ему не удержаться, взобравшись на унитаз с ногами и ошалело вращая головой в поисках опоры? И смотрится он словно двуглавый орёл на гербе нашей Родины, разве что гордости за свою страну при этом совсем не испытывает. А вонь, которая идёт из сор-тира и которую ты вынужден нюхать на протяжении всей поездки?
Я вспомнил, что когда покупал билет, кассирша неожиданно заявила:
— В середине только верхние места. Вас устроит?
— А что в середине вагона ехать безопаснее? — удивился я.
— Вы не поняли. Вы же не хотите ехать рядом с туалетом?
— Нет, не хочу, — ответил я, представив беско-нечный железный треск дверных защёлок, и вместо плацкарты попросил купе.
Тем временем наш молодой попутчик разлил со-держимое бутылки в стаканы, предложил традици-онное «Будем!» и потянулся чокаться. Я чокнулся за компанию чаем.
— Вот у нас завкафедрой как выпьет, так и не парится ходить в туалет, а писает прямо в раковину, — туда, где потом моет руки и посуду, — промол-вил аспирант. — Не противно ли?
— Противно, разумеется, — поддержал старик. — Потому что нет у нас культуры! Я, например, не люблю, когда приходят гости. Они же обязательно написают мимо унитаза. Даже если будут очень ста-раться попасть куда надо.
— Вот вы, — обратился старик ко мне, — как вы думаете, долго ли в нашей стране народ будет писать мимо унитаза?
В его голосе слышалась насмешка, но я остался серьёзен:
— Не знаю, я ведь давно уже привык писать в писсуары.
Все замолчали. И некоторое время пили молча. Кто водку, кто чай. Я вообще не очень люблю из вежливости и принуждённо поддерживать беседу с попутчиками. Обычно или слушаю рассказчиков, или думаю о чём-то своём. Поэтому небольшая ком-пания разваливалась прямо на глазах. Замахнув оче-редную дозу, полупьяная часть нашего купе вышла перекурить. Мы с бабушкой продолжали неторопли-вое чаепитие. И тут она, до сих пор молчавшая, за-говорила.
— В Германии очень чистые туалеты. Настолько чистые, что даже не знаешь, куда сходить. Боишься запачкать. Хочется выйти во двор по нужде. Но и там такой порядок, что удивляешься.
— А вы откуда знаете, как в Германии, бабуш-ка?
— Да ведь я оттуда и еду.
— Были в гостях у детей? — догадался я.
— Нет, искала свою любовь?
— Любовь в Германии?
— Да. Я знаю теперь, что это была любовь, но я её не узнала. Да и откуда было мне знать — мне, 14-летней послевоенной девчонке, — что она бывает такая.

***
Стучали колёса. Под их размеренный стук за окном проносились картинки наступившей осени, и казалось, это перелистываются страницы прошед-шей человеческой жизни.
— Ох, и дура же я была! Ох и дура!
Бабушка задумалась, переживая про себя на-хлынувшие воспоминания.
— После войны у нас в Черниковке появились лагеря с пленными немцами. Они строили какие-то объекты, в том числе и дома. Бараки, где жили пленные, были огорожены колючей проволокой, и находились они как раз на половине пути в школу, куда мы, дети нескольких близлежащих деревень, ходили пешком. Детей после войны было много, и ходили мы все вместе.
Немцев, конечно же, не любили: почти у всех в семье были погибшие и пропавшие без вести. Если вдруг удавалось увидеть зазевавшегося «фрица», то его закидывали камнями, которые как мальчишки, так и девчонки готовили заранее. Так мы пытались мстить. Да и в школе самым нелюбимым предметом был немецкий язык. Учительницу-«немку» ненави-дели, а язык откровенно никто не учил. Воспита-тельные беседы директора ни к чему не приводили. И я до сих пор удивляюсь той выдержке, которая позволяла учительнице проводить уроки.
Однажды, подкравшись к баракам, мы увидели двух немцев — старого и молодого, — которые ку-рили и тихо разговаривали на ненавистном нам язы-ке. Выскочив из-за укрытия, мы стали забрасывать их камнями. Мальчишки били из рогаток. Старик с криками скрылся, а молодой почему-то не стал уво-рачиваться от наших камней и неторопливо напра-вился к нам. Ленка, моя подружка и соседка по до-му, в ужасе завизжала и бросилась бежать. Все ос-тальные сделали то же. А я испугалась так сильно, что не могла сдвинуться с места, потому что он шёл прямо ко мне, глядя мне в глаза, и ещё потому, что его серьёзное, по-детски веснушчатое лицо напом-нило мне старшего брата, пропавшего на войне. И такие же рыжие, коротко стриженные, но забавно торчащие во все стороны волосы. И походка тоже его. Вот он сейчас подойдёт ко мне, подёргает шут-ливо за косички и скажет: «Ага! Попалась! Зачем на базаре кусалась?» И сам же рассмеётся довольный, да так заразительно, что все, кто его смех услышит, тоже разулыбаются.
Немец остановился у заграждения и заговорил со мной. Я вслушивалась в его речь, но, конечно же, ничего не понимала. Помню только своё удивление тому, что это не был тот грубый гортанный язык, который мы привыкли слышать на уроке и в филь-мах про войну, которые изредка показывали в нашем клубе, — речь его была певучая и необычайно кра-сивая, словно я услышала тихий рокот моря, которо-го до сих пор никогда не видела.
Оцепенение моё прошло. И тогда я достала из сумки свёрток с завтраком, который приготовила мне мама, перекинула через ограждение и убежала. Весь день не выходил у меня из головы этот вес-нушчатый немец, да и всю ночь я почти не спала, думала только о нём и вспоминала его тихий голос.
А утром я наврала подружкам, что проспала, и пошла в школу чуть попозже, потому что тайно на-деялась увидеть своего нового знакомого. Удиви-тельно, но он оказался на том же самом месте и по-махал мне рукой так, словно ждал меня. Я снова бросила свёрток с завтраком и убежала, хотя он и пытался меня окликнуть. Так продолжалось долго, около месяца, прежде чем я осмелилась задержаться и чуть постоять рядом с заграждением, за которым находился он. Я не понимала его речи. Кажется, он спрашивал, кто я и как меня зовут. Только помню, как сердце моё билось сильно-сильно и как хотелось погладить его руку с продолговатым шрамом, иду-щим от большого пальца. Я украдкой заглядывала ему в глаза и почему-то не могла понять, какого они цвета, а когда он отворачивался, видела на голове две макушки — такие же, как у моего брата. Я и на-зывала его про себя Женей, как брата, хотя и поня-ла, что зовут его Хайнц: он часто называл себя так в надежде, что и я скажу своё имя, но я молчала. Ох и дурой же я тогда была!
В моей школьной жизни произошли значитель-ные изменения. Успеваемость моя заметно выросла. Я и раньше хорошо училась, но вдруг стала просто одержима учёбой. Читала запоем все учебники, даже математика, которая раньше давалась с трудом, ста-ла понятной и простой, как слова любовной песни. И больше всего, конечно, нравились мне литература и немецкий язык. Я знала, что выучу его и смогу разговаривать с Хайнцом.
А Хайнц всё не оставлял попыток узнать моё имя и был очень настойчив. Но я побоялась назвать-ся и прошептала ему имя подружки. Помню, что он обрадовался тогда, как ребёнок.
Моя подружка Ленка упрекала меня, что я стала скрытной и неразговорчивой. Мы жили рядом и все-гда были неразлучны. Наши матери тоже дружили и отмечали, что Ленка старается подражать мне: и одевается так же, и волосы заплетает как у меня. Подружка всё бегала за мной, пытаясь выведать мою тайну. Однажды это у неё получилось. Она под-смотрела, как я передаю свёрток с завтраком плен-ному врагу, и о моём поступке стало известно в школе и в нашей деревне. Школьные друзья объяви-ли меня предательницей и постепенно перестали со мной водиться. Я пыталась не обращать на это вни-мания, но вскоре начались оскорбления и преследо-вания. Раз, когда я возвращалась домой, за мной по-гнались городские ребята из дворов, расположенных рядом со школой. Они загнали меня в глубокую лу-жу и вываляли в грязи. Ленка всё это видела и, хотя пожалела меня, помочь не посмела.
Родители тоже почувствовали неодобрение и косые взгляды соседей. Не стерпев постоянного не-доброжелательства, мама устроила скандал. Она, обычно всегда занятая хозяйством и поэтому молча-ливая, неожиданно резко и раздражённо вошла со двора в горницу в тот момент, когда я готовила за-дания по немецкому, и стала кричать, что я позорю семью и что из-за немцев все наши беды и страда-ния. Я никогда не видела её такой, в ужасе и оцепе-нении смотрела на её гневное лицо и только, когда она замахнулась на меня рукой, чтобы ударить, тоже закричала: «Мама! Он такой же, как Женя! Ты не понимаешь, он совсем такой, как Женя!» Мама за-рыдала и опустилась на стул. А я тоже плакала, об-нимала её, гладила по голове и шептала: «Прости меня, мама. Я больше так не буду».
Очень долго я не была в лагере немцев. Да и в школу перестала ходить. А вскоре папа устроился в железнодорожные мастерские и перевёз нас жить в Уфу. Перед отъездом мне снова захотелось пови-даться с Хайнцом. Я пробралась к нему украдкой вечером без всякой надежды свидеться, так как встречались мы раньше только рано утром. Но он ждал меня. Я сказала, что мы уезжаем, и, наверное, он понял, потому что был очень грустен. Он тоже что-то нежно отвечал мне на своём певучем наречье, а на прощанье перекинул мне небольшой свёрток. Дома я развернула его. Это была золотая брошка в виде змейки, а на змейке было выгравировано имя моей подружки.
Ох, и дура же я была! Ох и дура! Разумеется, я не могла показать этот подарок дома, а пошла и всё рассказала подружке и оставила брошку ей в пода-рок, попросив: «Ты не бросай больше в него ничем, пожалуйста!»

***
Колёса стучали, раскачивая вагон, и несли нас к родному краю. А бабушка достала откуда-то потёр-тый конвертик советских времён и, бережно его раз-глаживая, продолжила свой рассказ.
— Больше мне так и не удалось свидеться с Хайнцом. Несколько недель спустя их лагерь рас-формировали, а пленных перевели на новое место. Только через пятнадцать лет, во времена Хрущёва, когда это стало возможно, я начала искать своего Хайнца, хотя даже фамилии его не знала. К тому времени я окончила институт по специальности «немецкий язык», отработала положенный срок в школе, а затем неожиданно получила предложение преподавать язык партийным работникам. Среди моих учеников были достаточно влиятельные люди, которые помогли навести справки в архивах. В спи-ске пленных, размещавшихся в пятом лагере, на-шлось несколько Хайнцов, но только один из них по возрасту мог быть моим. Почти без всякой надежды я написала письмо в немецкое посольство с прось-бой узнать о судьбе близкого мне человека, и каково же было моё удивление, когда через несколько ме-сяцев получила телефон и адрес его отца.
Мне удалось дозвониться. Помню, как сильно волновалась и сбивчиво пыталась объяснить, кто я такая. Отец Хайнца тоже был взволнован и отвечал, что рад моему звонку, что сын рассказывал ему обо мне. Он долго благодарил меня за то, что я помогла его сыну выжить в плену, а потом сообщил его ад-рес. Хайнц к тому времени был женат и вместе с женой и двумя детьми жил в небольшом универси-тетском городке на берегу Балтийского моря.
Я написала ему. И хотя ответного письма не по-лучила, жила долгое время с тайной мечтой о встре-че. Я так привыкла думать о нём, что каждый день представляла, будто разговариваю с ним. Рассказы-вала ему о своей жизни, делилась своими радостями и печалями. Как сумасшедшая. А временами писала письма, которые уходили в далёкую страну, убив-шую моего брата и забравшую моего возлюбленно-го. Часто ругала себя за то, что брата я так и не ра-зыскала, а вот на чужом человеке помешалась со-всем.
Прошла жизнь. Я так и не вышла замуж, и детей у меня своих нет. Перед пенсией уже снова пошла работать в школу, учила детдомовских детей и усы-новила одного шустрого мальчишку. Женей зовут. Сейчас уже большой, выучился на военного и слу-жит на Сахалине.
И вот недавно получаю я письмо, которого со-всем не ждала. Письмо было написано по-русски. Дети и жена Хайнца писали, что их отца и мужа уже год как нет в живых, приглашали погостить и посе-тить могилу. Я, как дура, сорвалась с места и помча-лась в Германию. Если бы я только могла предполо-жить, каким потрясением будет для меня эта поезд-ка! Но очень уж хотелось расспросить, как жил все эти годы человек, о котором я всю жизнь мечтала.
В Берлине меня встретил сын Хайнца, сорока-летний голубоглазый мужчина, говоривший по-русски совсем с небольшим акцентом. На серебря-ном Опеле часа три мы добирались до Грайфсваль-да, а потом до загородного дома, где на крыльце ме-ня встречала полная выхоленная немка.
Выйдя из автомобиля, я поприветствовала хо-зяйку по-немецки. Она улыбнулась и ответила по-русски:
— Здравствуй, Валя!
Я остолбенела: на меня смотрела и виновато улыбалась Ленка, моя подружка из далёкого после-военного детства. И хотя я ещё со времён партийной школы умею владеть собой, долго не могла вымол-вить ни слова. Наверное, потому, что почти всё мне стало понятно сразу. Остальное мне рассказала Ле-на, рассказала тут же, не успев пригласить в дом. Рассказала сбивчиво и торопливо.
— В шестьдесят седьмом Хайнц вернулся в Уфу. Вернулся с надеждой найти ту девочку, в ко-торую был так сильно влюблён и которой грезил долгие годы. Искал он женщину по имени Лена, у которой может быть брошка в виде золотой змейки, и ему показали на меня. Я же не знала, где тебя ис-кать, и не сориентировалась сразу, не знала, как и что объяснить, да и русским языком он владел не-достаточно хорошо. Я думаю, у него были сомнения, что я не та девочка из его юности, но все приметы совпадали. Хайнц рассказал, что был женат, но жена его рано умерла, оставив ему двух детей. Недолго думая, он предложил уехать с ним в Германию. А что мне было терять? Скоро уже сорок, а ни семьи, ни детей у меня не было. Вот и согласилась. И радо-валась новой жизни, как дурочка, пока не стали приходить твои письма. Я прятала их, говорила, что письма эти от моих уфимских подруг. Какой был смысл их показывать и что-то объяснять? Да и ме-нять что-либо было уже поздно, ведь Хайнц ко мне очень хорошо относился и дети его ко мне привяза-лись так сильно, что выучили русский язык, по-скольку мне немецкий так и не дался.
— Прости меня, Валя, я ведь не думала, что всё так плохо получится. Это теперь я понимаю, что ма-ленькая ложь приводит к большим разочарованиям. И жизнь моя прошла в чужой стране, в чужом доме, с чужими детьми. И рада бы я теперь всё изменить и вернуться домой, да возвращаться-то некуда.
Она заплакала, и моё сердце сжалось от боли не столько за себя, сколько за мою бывшую подругу:
— Пусть успокоится твоя душа, Лена. Бог всех простит.
— Мне нужно только твоё прощение, чтобы я могла спокойно умереть. Ведь нету никакого Бога, Валя. И души тоже нет. Разве может быть душа у опавших листьев? Если она и есть, то, наверное, у дерева. Мы ж только червяки, поедающие планету. А у червяка вместо души — память, существующая только при жизни. Поэтому и прощение ему нужно лишь при жизни, чтобы спокойно доползать отме-ренный ему век.
— А кем отмеренный-то, если Бога нету? Ты не пригласишь меня в дом?
Мы вошли в уютный просторный холл с мягкой мебелью и богато расшитыми гобеленами на стенах. Вот здесь он жил, здесь, может быть, вспоминал обо мне, тревожно размышляя о возможной будущей встрече. Может быть, здесь рассказывал своим близким историю, случившуюся с ним в далёкой России. Странно, но теперь он не казался мне таким родным и желанным. Принесли альбомы с фотогра-фиями. С них глядел на меня совершенно незнако-мый человек с белёсыми, почти прозрачными глаза-ми. Он улыбался. Улыбался улыбкой преуспевшего в жизни человека. Улыбался из чужого и недоступ-ного мне мира.
Позже мы посетили ухоженное городское клад-бище с широкими липовыми аллеями. На могилах горели свечки, а у Хайнца была только плита с ко-роткой надписью: Heinrich Valter (1926 — 2008).
Там, на кладбище, у могилы мне стало невыно-симо жалко и себя, и мою странную подругу. Я, ко-нечно, простила её. Мы обнялись и ещё долго вме-сте плакали. Присутствовавшие при этом сыновья Хайнца уважительно молчали, не догадываясь, что оплакиваем мы не их отца, а свою собственную не-сложившуюся жизнь.
Лена вернула мне мои письма. И тогда мне за-хотелось побыть одной. Я пошла к морю, которого раньше никогда не видела, долго гуляла по берегу, перечитывала свои строчки, думала о чём-то своём, а рокот волн напоминал мне певучий голос родного человека из моего далёкого послевоенного детства.

***
Стучали колёса, словно часы, отбивая улетаю-щие секунды. Мы ехали молча. Рассказ был закон-чен и чай был допит, когда вернулись наши соседи.
— Как там с туалетом? — поинтересовался я.
— Да не открыли ещё, — проворчал дед и вино-вато добавил: — Пришлось немного того… в тамбуре.
— Ну, что? не созрел ещё? — спросил кругло-лицый вождь краснокожих, открывая новую бутылку водки.
— Мне налейте чуток, — неожиданно попросила бабушка.
Наши попутчики удивлённо переглянулись. Я молча придвинул к ним и свой стакан.



ПУШКИН
37-го
ГОДА

рассказ










Представьте себе раннее городское утро позд-ней весны. Не представили? Тогда вот вам несколь-ко штрихов. Снег почти весь сошёл, и только гряз-ные островки его чернеют между голыми обрубками тополей, выстроившихся вдоль тротуара в одну ше-ренгу, словно солдаты-новобранцы. Резкий непри-ветливый ветер гонит в спину молодого человека в чёрном неуклюжем пальто, крепко прижимающего к правому боку мятую кожаную папку. Шапка на го-лове отсутствует, и длинные волосы, развеваемые ветром, мечутся перед его острым носом так, что со стороны кажется, будто человек спешит за своими волосами. Впрочем, нет, он уже почти не торопит-ся, потому что достиг автобусной остановки и упёрся в проезжую часть проспекта. Это как в од-ной из работ Николая Рериха: человек, подгоняе-мый бурей, бежит в гору, и вдруг бац, бежать уже некуда — впереди рама. Надеюсь, что теперь вы хоть чуть-чуть представили себе эту картинку и к моим немногочисленным штришкам добавили неко-торые детали из своего опыта стояния на останов-ках ранним весенним утром, пока солнце ещё… Ну, ладно, достаточно.
К остановке то и дело подлетают маршрутные «газели» и бесстыдно распахиваются перед про-дрогшими пассажирами, предлагая своё тепло и те-ло. Пассажиры проникают внутрь. Один, второй… Третьим входит молодой человек — очкастый, но-састый, худющий городской лох в нелепом демисе-зонном пальто — плюхается на самое неудобное боковое сиденье и кладёт на колени мятую кожаную папку. Теперь нужно сказать о том, что находится в папке. В ней — листы исписанной бумаги, тетрадка с лекциями и книжка. Может быть, даже Пушкин. Или что-то о нём. Я точно не помню. В данном слу-чае это неважно. А вот кляссер с марками помню отчётливо.
Маршрутка трогается. Молодой человек по привычке хочет закрыть глаза и подремать немного дорогой, но не может этого сделать, потому что взгляд его сначала упирается в округлые колени, обтянутые чёрными колготками, а потом уже бежит по всей видимой части колготок вверх и вниз. По-сле долгой зимы, скрывавшей в вьюгах женские прелести, изголодавшемуся мужскому взору пред-стают стройные девичьи ноги. Как некое открове-ние. Как гений чистой красоты! И я не могу не вос-хититься их совершенством. Таких ног я ещё нико-гда не видел!
Ой, простите. Кажется, я оговорился. Но, на-верное, вы уже и сами догадались, что молодой че-ловек в пальто — это я. Иначе откуда же мне знать, что лежит в кожаной папке? Жаль, конечно, моей оговорки, поскольку теперь мне трудно будет на-полнить рассказ свой иронией по отношению к ге-рою, а сам я воспринимаю эту историю слишком отрешённо, будто случилась она и не со мной.
Итак, ранним весенним утром я ехал на работу и любовался ногами моей попутчицы. И ещё кол-готками, потому что на них был замысловатый тре-угольный орнамент. Я не сразу посмел взглянуть в лицо обладательнице колготок. И лучше бы вообще этого не делал. Однако я взглянул.
Впечатление, прямо скажем, было неоднознач-ным. Передо мной сидела девушка лет восемнадца-ти–двадцати. Этакая карточная пиковая дама: тём-ные прямые волосы, длинная чёлка, совсем закры-вавшая брови, ресницы, густо накрашенные тушью так, что казалось, глаза глядели зловеще откуда-то из глубины; губы, напротив, были бледны, поэтому на лице обозначались только глаза, и смотрели они в упор без всякой тени смущения. На юном лице не было ни одной морщинки, а вот шею пересекали две параллельные полоски, чуть заметные в туск-лом свете. На ней была чёрная короткая куртка из какого-то искусственного материала. От капюшона шли две чёрные ленточки, которые на уровне груди переплетались в аккуратный узел. Чуть выше узла вырисовывался кулон на серебряной цепочке с изо-бражением древнеегипетской символики. Из-под длинных волос сползали провода плеера, уходив-шие в глубину тёмной сумочки, украшенной аппли-кацией в виде креста фаллической формы.
Наверное, внешний вид девочки мог бы вызвать у меня если не смех, то хотя бы улыбку, но моё внимание приковали её серьёзные жгучие глаза. Я потом так и рассказывал знакомым: «Её взгляд прожигал меня насквозь».
Моя бесцеремонность вывела из терпения юное создание, и ранее плотно сжатые губы чуть скриви-лись в ехидной усмешке. Глядящие из глубины но-чи глаза как лазером прожгли во мне несколько ды-рок, а низкий голос произнёс ласково, но презри-тельно:
— Ты что уставился, придурок? Скоро совсем под юбку залезешь.
— Простите, — сконфузился я. — Дурацкая мужская привычка.
Люди в маршрутке разулыбались, а старик, си-дящий рядом, понимающе кивнул:
— Весна, весна… Эх, мне б твои годы!
Мне не было стыдно. Я же не замышлял что-либо плохое, однако всю оставшуюся часть дороги чувствовал себя не в своей тарелке. Я вышел на «Гостинке». Девочка, к моей досаде, поступила так же. Сделав вид, что меня больше не интересуют её колготки, я пошёл в свой родной «пед». Всю дорогу мне казалось, что чёрные глаза преследуют меня. И на работе я не мог забыть того странного впечатле-ния, которое оставил во мне образ девушки. Я даже попытался описать её своим сослуживцам. «Это го-ты, — заметил небрежно Игорь, наш аспирант, из-за своего монитора. — Их манера». «Кто такие готы?» — удивился я, но мне не ответили. Не долго думая, я включил компьютер, залез в Интернет и уже через десять минут знал о готах если не всё, то многое.
Я работал в вузе, где преподавал русскую лите-ратуру XIX века. Этим и жил. Мне доставляло удо-вольствие копаться в классических текстах, выис-кивая в них, казалось бы, незначительные детали, которые ещё не были замечены исследователями и пущены в научный оборот. Мой принцип анализа был прост: у настоящего писателя нет ничего слу-чайного, любая деталь может неожиданно «выта-щить» идею всего произведения, её лишь надо свя-зать с характером и биографическими данными ав-тора, тогда раскроются мотивация и внутренняя форма используемого приёма, тогда книга напол-нится новым смыслом и, словно лунный свет в но-чи, заворожит вас. Своими находками я щедро де-лился со студентами. Они удивлялись тому, как са-мим до сих пор не приходили в голову столь оче-видные вещи, и, что там скромничать, от этого мои лекции были очень популярны, и мне никогда не приходилось заботиться о наполняемости аудито-рии. Я жил ради студентов: отдавал им всю мою энергию и любовь, а взамен получал то же самое в виде ответного тепла. А если я чувствовал тепло, это значило, что занятие прошло успешно.
В тот день я рассказывал о Константине Ба-тюшкове. После общих мест о том, что нового внёс Батюшков в русскую литературу, я обратился к стихам и вдруг почувствовал себя неуютно. Что-то не ладилось сегодня в моём выступлении, будто от-сутствовала общая концепция и все факты жили са-ми по себе. А ещё что-то не так было с аудиторией, что-то мешало мне. Я сбился с мысли и замолчал, потом вышел из-за кафедры, подошёл к передним рядам и всё понял: из глубины помещения на меня смотрели тёмные готские глаза.
Неожиданная искра прозрения сверкнула в мо-ём мозгу, и я начал говорить совершенно не то, что набросал в своих конспектах:
— А знаете, мироощущение Константина Ба-тюшкова очень близко современной молодёжной субкультуре готов. Могу перечислить чем. Это и романтично-депрессивный взгляд на жизнь, исполь-зование сюжетов, связанных со смертью и умирани-ем, неагрессивность и интеллектуализированность поэзии. Конечно, он не красил губы и ногти чёр-ным, не выбеливал лицо. Ему не требовалось изо-бражать трагедию: судьба его и без того трагична, ведь фактически половину жизни он провёл, созер-цая смерть, в совершенном беспамятстве.
Меня несло: я выдумывал на ходу невообрази-мые метафоры, читал стихи эмоционально, с над-рывом и готической хрипотцой. Я видел восторг в глазах публики и зажигался ещё пуще прежнего.
— Писателей всегда привлекала тема смерти, поскольку смерть — непостижимая тайна, и, к со-жалению, тот, кому «посчастливится» познать её, уже не поведает нам свою историю. Люди — проти-воречивые создания: они и боятся смерти, и пыта-ются заглянуть ей в глаза. Я помню, как однажды, будучи ещё первоклассником, тонул. Была весенняя вылазка на природу всем классом. Наша молодень-кая учительница даже и не заметила, как её «луч-ший ученик» выскочил на хрупкий лёд местного пруда и тут же ушёл под воду. Странно, но я совсем не испугался, идя ко дну в холодной воде, а вдруг вспомнил рассказ родителей об утонувшем недавно мальчике. «Вот и я теперь узнаю, как это бывает», — подумалось мне. Вся моя маленькая жизнь вмиг картинками пролетела в моём сознании, и уже дру-гая мысль яростно забилась в голове: «А как же ма-ма и маленький братишка? Как же они без меня?!» Эта мысль каким-то чудом вытащила меня на по-верхность, и меня спасли. Да, люди испытывают странную любовь к опасностям. Практически каж-дый, боясь глубокой пропасти, всё же подходит к ней и пытается заглянуть в бездну. Потому что там — вечность.
— Смерть притягивает к себе. Иначе зачем праздновать юбилеи со дня смерти? Подумать толь-ко: в 1937 году страна с большой помпой отметила 100-летие со дня убийства нашего великого поэта Пушкина! И при большой любви к нему никто не осознавал нелепости праздника. Именно 37-й год отличился таким количеством сталинских репрес-сий, что в художественных кругах мрачно шутили: проживи Пушкин ещё сто лет, он бы всё равно умер в 37-м.
— А что, Пушкин тоже гот? — почти издева-ясь, спрашивали юные интеллектуалы.
— Разве вы не видели пушкинские рукописи? Вспомните, какой у него почерк?
— Готический! — восхищались студенты, а я тут же вворачивал вдогонку сюжеты «Пиковой да-мы» и «Гробовщика», и недавнее недоверие вмиг переходило в удивление. И вот уже мои слушатели сами включались в игру и неожиданно для себя от-крывали, что Лермонтов «вообще гот по жизни», а Гоголь — «гот манерный, стильный и понтовый». В общем, студенты веселились от души, одаривая ме-ня аплодисментами, и только звонок с лекции не-сколько погасил наш пыл.

***
Вовсю светило весеннее солнышко и радостно заглядывало в моё лицо, счастливое от удачно про-ведённого занятия. Почти бесцельно я брёл по ули-це, улыбаясь и заново переживая удачные моменты лекции, как вдруг опять появилось ощущение при-стального взгляда и преследования. Я обернулся: меня догоняли чёрные глаза.
— Привет, — растерянно сказал я. — Уже до-мой?
— Нет, за тобой, — нагло ответила она.
Её манера говорить на «ты» несколько покоро-била меня и смутила: со студентами и тем более со студентками я всегда старался соблюдать дистан-цию.
— Ты так хорошо рассказывал о Пушкине. А расскажи мне ещё о нём.
Детская непосредственность подкупила меня, и я улыбнулся:
— Да знаешь, как-то… о Пушкине… вот здесь, на грязной улице? Давай лучше зайдём в какое-нибудь кафе, и я покажу тебе марки.
— Марки? — она поморщилась. — Зачем мне марки?
— Это моё хобби. И, кстати, марки-то с Пуш-киным.
— С Пушкиным?
— Да, с Пушкиным.
— Тогда расскажи мне о марках.
— А тебе не будет скучно?
— С тобой — нет.
Неожиданно для себя я пригласил студентку пообедать, совсем не думая, прилично ли это для преподавателя. Никогда прежде я не позволял себе подобной беспечности и даже избегал женского общества. Несмотря на то, что к тому времени я был уже в разводе и имел на счету несколько не-продолжительных романов, только в мечтах пред-ставлял себя в роли пылкого любовника вроде героя «Теории танца» , а на самом деле вёл холостяцкую жизнь «башкирского девственника» в однокомнат-ной уфимской квартире на проспекте Октября в до-ме номер… А зачем, собственно, вам знать мой до-машний адрес?
Мы зашли в кафе, но, конечно, не в «какое-нибудь», а в «Лидо». Я там часто обедаю; не пото-му, что мне уж больно нравится кухня, а потому, что рядом со входом находится памятник Пушкину. Во времена студенчества мы с товарищами прихо-дили к нему 6 июня орать во весь голос свои юные стихи, а потом шли в «Театралку» , читали и там наши «гениальные» строчки удивлённым посетите-лям, и те уважительно пропускали нас в туалет со-вершенно без очереди. Сейчас место перед Пушки-ным несколько опошлено окружившими памятник пивными столиками, но воспоминания о молодости всё ещё влекут меня сюда.
Выбрали место на втором этаже и заказали обед.
— Что будем пить? — спросил я мою даму и, не дожидаясь ответа, заказал два зелёных чая.
Она удивлённо посмотрела на меня:
— Может быть, всё-таки пиво?
— Нет, чай, — ответил я. — Зелёный, с саха-ром и лимоном.
Она, было, обиделась, но стерпела.
— Меня зовут Олег Романович, для друзей — Орф. Может, и ты назовёшь своё имя? А то неудоб-но как-то.
— Я знаю, как тебя зовут. А разве ты не запом-нил меня, я уже полгода на твоих лекциях.
— Да вот я больно уж невнимателен. Если бы ты не назвала меня придурком, то вообще б тебя не запомнил.
Она улыбнулась:
— А мои ноги ты запомнил? Тебе нравятся мои ножки? — она встала из-за стола и продемонстри-ровала их, чуть приподняв юбку и выжидающе гля-дя на меня.
Я никак не отреагировал. Просто молча смот-рел на неё, задумавшись о чём-то своём. Так и не дождавшись комплимента, она села и примиритель-но спросила:
— Хорошо, как бы ты хотел меня называть?
— А вот этого не надо. Так обычно говорят проститутки.
— Ты-то откуда знаешь? — хитро прищурилась моя собеседница. — Неужели заказывал?
— Нет, читаю много.
— О проститутках?
— Вообще о жизни. Что-то ты совсем распоя-салась.
— Ну, ладно-ладно. Я — Танчулпан, по-русски Таня. Кто-то собирался показывать марки. Я не ду-маю, что нас обслужат мгновенно. Давай пока по-смотрим.
Я раскрыл уже видавшую виды кожаную папку и достал заветный кляссер, как вдруг зазвонил мо-бильник.
— Папа, привет! — это была дочка. — Ты сего-дня зайдёшь к нам?
— Нет, ты же знаешь, я пишу докторскую. Се-годня некогда.
Она вздохнула:
— Знаю. А может, сходим в Макдоналдс?
— Что там делать? Есть американскую отраву? Давай лучше в субботу сходим в парк.
— Ну, давай, — обрадовалась дочка.
— Ладно, до встречи, пока-пока!
— Па-ап!
— Да, что?
— Когда я вырасту, поеду в Москву и куплю тебе марку с Пушкиным 37-го года. С такими зуб-цами, как ты говорил. Помнишь?
Я улыбнулся:
— Да, моя родная, помню. Спасибо тебе!
— А когда ты допишешь свою докторскую?
— Не знаю. Уже скоро, наверное.
— И тогда мы будем жить вместе?
— Да, конечно! Ну, пока-пока!
— Быстрее бы… До свидания, пап!
Разговор прекратился. Я молча наблюдал, как Таня-Танчулпан вопрошающе сверлила меня прон-зительным готским взглядом. Наконец она не вы-держала:
— Что, дочка?
— Да, — ответил я не очень охотно. — К сожа-лению, мы почти не видимся.
— Я догадалась. Такие, как ты, живут в разводе.
— Почему это? — обиделся я. — С чего это ты так решила?
— Я наблюдательная. Сама росла без отца. Большая дочка-то?
— Большая, уже в пятом классе. И любит меня очень.
— Меня тоже любили. Только это было давно и неправда.
— Ладно, давай не будем о грустном. Вот мой альбом. Учти, что марки для меня — вещь интим-ная, я их показываю только близким людям. Но тебе как-то удалось влезть в доверие, и захотелось поде-литься сокровенным. Ты не возражаешь, если я сяду рядом?
И неожиданно для себя я поведал совершенно незнакомой девочке печальную историю, ту, кото-рую никогда никому не рассказывал.

***
— Посмотри, это Пушкин 37-го года. Пред-ставляешь (я говорил вам на лекции), гибнет вели-кий поэт, а через 100 лет вся страна празднует день его убийства. Бред какой-то! На самом-то деле не повод для веселья. Разумеется, это день памяти, день скорби. Но зачем устраивать пляски на костях? Только у нас, наверное, поминки могут завершиться дискотекой.
Ну да ладно, Бог им судья — тем, кто всё так придумал. Но как повезло филателистам! Были вы-пущены памятные марки — коммеморативные, как их называют коллекционеры. Вот блок с двумя мар-ками в 10 и 50 копеек, изданный к открытию Все-союзной Пушкинской выставки в Москве, в почто-вом отделении он гасился специальным штемпелем. Было выпущено также шесть марок разных номина-лов. На одних, как ты видишь, изображён Пушкин с известной гравюры Райта, а на других — знамени-тая скульптура, выполненная Опекушиным.
— А зачем тебе столько одинаковых марок? — спросила девушка.
Я улыбнулся.
— Посмотри внимательней. На самом деле они разные и отличаются в основном или сортом бума-ги, или количеством зубцов. Собрать все разновид-ности очень трудно. Представь, марки этой серии выпускались и на простой, и на мелованной бумаге, с линейной и с гребенчатой зубцовкой.
— А как это — с гребенчатой?
— Ну, это значит, что перфорация при изготов-лении наносилась сразу с трёх сторон, как бы в форме гребня.
— И сколько же стоит вся серия?
— Очень дорого. Один только блок на простой бумаге оценивается в 70 000 рублей, есть разновид-ность десятикопеечной марки в 25 000 рублей, да и другие не очень-то дешёвые.
Моя собеседница была в восторге:
— Так значит, ты носишь с собой целое со-стояние?
— Нет, я ношу с собой память.
— Память о Пушкине?
— Память о моём отце — Орфее.
Орф — это ведь прозвище, только не моё, а от-ца. Он его в своё время сделал фамилией. Так было модно в творческой среде. Почему Орф? Полностью прозвище звучало как Орфей, и получил он его в молодости, когда ухаживал за моей матерью, писал ей нежные песни и исполнял их прилюдно, чтобы завоевать её расположение. Многим импонировала его романтическая влюблённость, и его в шутку спрашивали: «Орфей, где твоя Эвридика?» Сокра-щённый вариант прозвища стал не только моей фа-милией, но и инициалами, потому как ОРФ означает Олег Романович Фролов. Это тоже одна из причуд моего родителя.
Отца многие хорошо знают. Это известный учёный-биолог, писатель, автор многочисленных научных и литературных трудов. Мне ж не доста-лось такой славы. Многие убеждены, что природа решила как следует отдохнуть на мне.
Отец был страстным коллекционером и собирал всё, что было связано с именем Пушкина. В день совершеннолетия я получил бесценный подарок — полную коллекцию пушкинских марок 37-го года — предмет его гордости и предмет зависти многих коллекционеров. С Пушкина всё и началось. Культ Пушкина царил в нашем доме. О Пушкине я знал всё, о нём перечитал книги, имеющиеся в профес-сорской библиотеке, собранной отцом за многие го-ды увлечения поэзией. С Пушкиным связаны мои первые успехи студенческих лет, множество статей, опубликованных в солидных научных журналах, наконец, по пушкинской теме защитил кандидат-скую в Питере. Только почему-то мои труды не на-шли отклика и понимания в научной аудитории, не получили какой-либо заметной оценки, и даже кри-тики работ не последовало.
Отец подтрунивал надо мной, хотя чувствова-лось, что он очень переживает. Мне, уже привык-шему делиться с ним успехами, похвастаться было нечем. Отец ежегодно получал какие-то награды, премии, его литераторские способности были при-знаны, газеты и журналы наперебой заказывали ему статьи, и на телевидении он был желанным гостем. А я для всех был только сыном известного учёного, мои собственные способности никого не интересо-вали, хотя я уже писал докторскую и разработал свою оригинальную теорию исследования авторско-го текста. Так продолжалось довольно долго, пока я не влюбился и не женился на очень милой девушке.
«Вот она, моя Эвридика!» — решил я, как толь-ко её увидел.
Она была чертовски обаятельна! Особенно в профиль. В один миг я поверил влекущему запаху её волос, аnd for one second I lost my head , как по-ётся в вашей готской песенке. Ловлю себя на мыс-ли, что сейчас уже трудно описать моё тогдашнее состояние, знаю только, что это была сумасшедшая страсть, поглотившая меня целиком. Каждую се-кунду я думал только о ней, плохо переносил раз-луку и при встрече обнимал её так, словно боялся потерять, словно боялся поверить неожиданному счастью. Я забросил занятия наукой и оставил «на потом» увлечение марками: ни на что другое у меня не хватало времени. Я писал восторженные стихи, подбирал к ним мелодии и исполнял их моей люби-мой. А она… Что она? Она позволяла любить себя. Позволяла ухаживать и дарить подарки. Сейчас я думаю, что ей льстили ухаживания молодого чело-века, сына известного учёного — популярного в го-роде человека. Она стала вхожа в элитный круг творческой интеллигенции — в мир, ранее ей не-доступный. Ей доставляло удовольствие рассказы-вать удивлённым подругам о своих знакомствах со знаменитостями — артистами, радио- и телеведу-щими и другими чудаками, заезжавшими с гастро-лями в наш город. И я теперь думаю, что ей всего лишь импонировало моё внимание, а вот любить она меня никогда не любила. Но была свадьба, бы-ли цветы и машины, богато уставленный стол и крики «горько». Всё как положено, и как пишут в книжках. Наверное, я был счастлив. Наверное, была счастлива она. «I’m your fire at your desire», — зву-чала во мне знаменитая Шизгара .
После свадьбы всё изменилось. Когда я попы-тался вернуться к прежним занятиям, то с удивле-нием обнаружил, что мои увлечения супругу нис-колько не интересуют и даже скучны ей. Мои заня-тия требовали уединения и покоя, и жене стало не-доставать внимания. Её влекло общество, ей хоте-лось ежедневного праздника — и вдруг понеслась бесконечная череда гостей-подружек, дней рожде-ний и прочих застолий, в которых мне тоже прихо-дилось участвовать. После очередного похмелья я начинал осознавать, что жизнь проходит напрасно, что ничего ещё не сделано значительного, чтобы можно было предаваться безудержному веселью. Но следующая вечеринка уносила ещё кусочек моей жизни, обращая в прах мечты о большой науке. Ув-лечение марками тоже пришлось оставить: на них не было ни времени, ни денег.
Трудности возросли, когда родилась дочка. Я люблю своего ребёнка, и был совершенно счастлив, когда она появилась. Вот теперь, думал я, у нас бу-дет настоящая семья, и заживём мы совсем по-другому. Как же я ошибался!
В 1998 году случился знаменитый дефолт, унёсший накопления простых граждан, в том числе и сбережения нашей семьи.
— Где твои деньги? — спрашивала моя люби-мая, а я ничего не мог ответить и чувствовал себя полным ничтожеством.
И тогда я продал марки — те, которые собирал ещё мой отец. Продал за бесценок. И что купил на вырученные деньги? Купил ей кольцо к 8 Марта и ещё цветы. Она была счастлива ровно один день. Словно выглянуло на секунду солнышко в ненаст-ную погоду, и снова всё заволокло тучами.
А потом неожиданно умер мой папа, и только спустя некоторое время после его похорон я осоз-нал всю тяжесть утраты: я понял, что не к кому больше пойти и поделиться своими радостями и за-ботами, некому больше звонить, для того чтобы из-ложить проблему и попросить совета. Я понял, что никто уже не порадуется так искренне и заинтере-сованно моим успехам. Мои маленькие достижения в науке никому, кроме меня, теперь уже не нужны. С отчаянием я осознал, что предал отца в тот самый момент, когда продал подаренные мне марки. Я бросился было вернуть их, но было уже поздно: це-ны взлетели, а подбор качественного материала на филателистическом рынке требовал времени и тер-пения. Представь себе, за восемь лет я смог вернуть лишь три четверти своего собрания. Вот так… С тех пор моя коллекция разбита, как разбито моё сердце, поскольку с семьёй пришлось расстаться. Я вернул-ся к докторской, попытался наверстать упущенное и восстановить утраченное. Но вот и сейчас чувст-вую, что нет уже во мне прежнего вдохновения и юношеского задора, а главное — не вернулась ещё та неосознаваемая природная гармония, уравнове-шенность жизни, которая и позволяет творить, уно-ся прочь суетные тревоги. Незаконченная работа угнетает меня, связывает по рукам и ногам, ограни-чивает желания и возможности. Однако я точно знаю, что когда-нибудь допишу её, поставлю завет-ную точку на последней странице, и тогда уже всё переменится и начнётся новая жизнь, в которой я буду предоставлен самому себе и смогу делать всё, что только захочу.
— Например, смогу пойти в парк с ребёнком, — неожиданно грубо прервала Танчулпан мою ти-раду, и я замолчал.
Девушка взяла в руки альбом и стала осторож-но перелистывать его.
— Прости меня за «придурка», — вдруг сказала она. — Не такой уж ты и чокнутый, как прикидыва-ешься.
— Да нет, — усмехнулся я, — не переживай, я же и сам знаю, что ненормальный, но всегда думал, что ненормальный со знаком «плюс».
— Ещё с каким плюсом! — засмеялась она. — Я поймала кайф от тебя. Чуть не кончила.
***
Потом мы долго пили чай и просто болтали ни о чём, как старые знакомые, давно не видевшиеся и радующиеся неожиданной встрече.
— Проводи меня, пожалуйста, — попросила она, когда с чаепитием было покончено. — И я хо-тела бы показать тебе мою коллекцию.
Мы вышли из кафе и, помахав на прощанье Пушкину, неспешно пошли вверх по улице его имени.
— И куда же мы идём? — спросил я.
— На кладбище, разумеется, — небрежно бро-сила она. — Ты же связался с готкой.
Она посмотрела на меня, хитро прищурившись, выжидая мою реакцию.
— Да вообще-то я ни с кем не связывался.
— Тогда какого чёрта я слушала твою исто-рию?
— Ну, хорошо, — согласился я. — На кладбище так на кладбище. И как мы идём?
— По улице Пушкина.
— Разве может улица Пушкина вести на клад-бище? — удивился я.
— Не знаю, но весь путь туда связан с его именем.
Мы шли молча под ярким весенним солнцем, думая каждый о своём. Миновали ресторан и клуб «Пушкин», торгово-сервисный комплекс «Пушкин-ский», за домом №37 свернули на улицу разбойника Степана Разина, затем на улицу анархиста Бакунина и наконец очутились возле центральных ворот му-сульманского кладбища.
— Вот он, мой альбом марок, — сказала Тан-чулпан, входя в ворота.
— Марок?
— А разве ты не видишь собрания коммемора-тивных марок? Посмотри, сколько их здесь с раз-личными зубцовками — и линейными, и рамочны-ми. А вот и беззубцовые варианты.
Мы шли по дорожке мимо могил, и сравнение их с марками показалось мне вполне уместным. Словно кто-то тщательно подбирал хронологиче-скую коллекцию, стараясь не упустить редкие эк-земпляры и экономя до предела место в кляссере. «Действительно, — думал я, — вот роскошные бло-ки могил с высокопарными надписями, а вот и про-стые бесхитростные издания, имеющие, несмотря на это, не меньшую историческую ценность».
На кладбище было немноголюдно. Чуть в сто-роне от нас беременная женщина склонилась над могилой родителей да местные служащие сгребали мусор и сжигали его. Почему-то рядом с могилами. Дым от костра сначала стелился по земле, а уж за-тем устремлялся высоко в небо.
Мы подошли к забытому всеми надгробному камню, покосившемуся от времени. С трудом уда-лось прочитать надпись: «Писатель Г. Масгут. 1907—1944».
— Твоя коллекция требует ухода, — сказал я Танчулпан.
— Это наша общая коллекция, — ответила она.
Я не стал возражать.
— Посмотри на могилу Бикчентаева, вандалы выдрали цветной металл с его памятника. Для таких уродов марки лишь предмет купли-продажи.
Я молчал и удивлялся тому, как хорошо знает кладбище моя спутница. А она остановилась у дет-ской могилы и поздоровалась с мальчиком, глядев-шим с фотографии, как со старым знакомым: «При-вет, Тимурчик! Я принесла тебе конфеты!» — и по-ложила на плиту конфеты в оранжевых фантиках.
— Твой родственник? — сочувственно поинте-ресовался я.
— Нет, просто я давно знаю эту могилу. По-слушай, я целую зиму не была на кладбище. Мож-но, я побуду немного одна, а ты подожди меня здесь или погуляй немножко? Ладно?
Я не мог не согласиться и кивнул ей. И тогда она, свернув с дорожки, ушла куда-то в глубь захо-ронений и скрылась за деревьями, а мне захотелось просто побродить и послушать кладбищенскую ти-шину. «Именно здесь, среди могил, понимаешь, что наша бренная суета ничто по сравнению с вечно-стью, — думалось мне. — Мы всё куда-то стремим-ся, нервничаем, спорим и ссоримся с близкими нам людьми, доказывая свою правоту. А настоящая правда, она же может открыться только здесь, в ми-ре давно отошедших людей, отгоревших радостей и страданий. Может быть, права моя «готическая зна-комая»? Если бы людей с детства приучали регу-лярно посещать кладбища и отдавать дань уважения покою ушедших поколений, возможно, они бы по-другому оценивали свои поступки и научились бы жить в мире и согласии?»
Но тут мои размышления были прерваны пья-ными выкриками и неуместным, казалось бы, в та-ком месте резким хохотом: толпа пьяных ребят, груженных баллонами пива, пробиваясь сквозь за-росли и ограждения, направлялась в сторону оврага, куда ушла Танчулпан. Я забеспокоился и отправил-ся за ней.
Я нашёл её сидящей на корточках возле какой-то могилы. Прижавшись к невысокой ограде, она вглядывалась в фото на памятнике. Осторожно, бо-ясь потревожить, я подошёл поближе и вздрогнул: с фотографии смотрела на меня моя спутница.

***
— Кто это? — спросил я в недоумении.
— Это я, — ответила Танчулпан. — Разве ты не видишь?
Я был в полной растерянности, но не стал рас-спрашивать её ни о чём, ожидая, что девушка и са-ма всё разъяснит, если захочет. И она рассказала.
— Моя история короче и намного прозаичнее твоей. Наверное, тебе будет противно и ты не захо-чешь больше со мной общаться. Но мне почему-то хочется всё рассказать именно тебе. Почему? Пото-му что ты Орфей!
Она улыбнулась и, чуть помедлив, продолжила:
— Я умерла два года назад. И вот моя могила. Не смотри на меня так, я не сумасшедшая. Так по-лучилось. Просто глупая случайность вдруг изме-нила мой счастливый мир, в котором я жила. Мне и сейчас непонятно, почему судьба обошлась со мной так жестоко. Я росла в дружной деревенской семье и была в ней единственным ребёнком. Папа с мамой любили меня и баловали. Только, когда мне испол-нилось одиннадцать лет, мама убила отца. Она и сама не знает, за что. Просто после весёлого празд-ника с обильной выпивкой она ударила его ножом, спящего, из-за какой-то мелочной обиды. Её поса-дили, а меня воспитала бабушка. Освободили маму досрочно, но я с ней жить уже не смогла и сбежала в город.
Мне хотелось самостоятельности и независи-мости, а ещё хотелось красивой жизни, и мечтала я о надёжном мускулистом парне, рядом с которым будут нипочём все невзгоды. И такой нашёлся. В первый же день моего пребывания в городе остано-вилась рядом со мной шикарная иномарка, и парень моей мечты с весёлой улыбкой предложил прока-титься. Звали его по-иностранному красиво — Гер-манн. Это была его фамилия. Мы катались весь день, и он угощал меня шашлыками, пивом и моро-женым. Когда я утром пришла в себя от неожидан-ного счастья, мой принц объяснил мне, чем он за-нимается, и предложил работать на него.
Ты знаешь, я не удивилась, не испугалась, а полностью доверилась моему любимому. Он был су-тенёром, и я честно на него работала, пока не залете-ла. Германн был откровенно расстроен, сказал, что любит меня и что неплохо было бы сделать аборт. Но мне вдруг захотелось родить ребёнка и начать новую жизнь в новых заботах и радостях. И я ушла, даже не сказав, что жду ребёнка именно от него.
Ребёнок умер во время родов. Мне его не пока-зали и не отдали. Я выла несколько дней, как сука, у которой отняли щенят. Мне было больно оттого, что у моего ребёнка не будет даже могилы, куда я смогу приходить, и тогда я решила похоронить се-бя. Выйдя из роддома, я заказала небольшой гроб, сложила в него детские вещи, которые во время бе-ременности так тщательно подбирала. Потом по-звонила одному из своих влиятельных клиентов и попросила помощи. Он договорился с кладбищен-скими людьми, и мы устроили это захоронение, а через год поставили и памятник. Теперь всегда, ко-гда мне очень плохо и когда хорошо, я прихожу сюда. Я прошу прощения у моего ребёнка, у моей брошенной мамы, у погибшего нечаянно отца и снова живу. Вот так. Ты не заморачивайся сильно, ладно? Пойдём отсюда. Иди к выходу первым, а я за тобой, только ты не оборачивайся, пожалуйста. Так нужно.
В смятении я направился к выходу, не зная, как теперь вести себя после столь неожиданного откро-вения. Было невыносимо жаль бедную девушку, а ещё невыносимее было осознавать, что моя зага-дочная знакомая оказалась обыкновенной прос…
«А идёт ли она за мной?» — подумалось мне, потому что шагов её не было слышно. Я оглянулся и увидел только, как обозначились на секунду и ис-чезли в глубине кладбища тени чёрной куртки и узорчатых колготок.

***
Я вышел на улицу Пушкина и вдруг понял, что она не ведёт на кладбище, а наоборот, выводит из его тьмы к весеннему оранжевому солнышку. И то-гда я достал телефон и позвонил дочке.
— Привет, — сказал я. — Ты знаешь, а я допи-сал свою докторскую.
— Правда?! — обрадовалась девочка и засмея-лась счастливо. — Теперь ты всегда будешь со мной?
— Да, теперь мне не нужно ничего писать, и я буду с тобой!
— Вот здорово! И с мамой?
— И с мамой, — неожиданно для себя ответил я, и сам удивился своему ответу.


ДЕВУШКА
С РОМАШКАМИ

стихи



Снова осень





Снова осень, сохнут листья,
Больно ливни бьют.
Ты не бойся ошибиться 
Здесь тебя не ждут.

Не тревожь слугу у двери,
Не входи в сей мир.
Это ложь! Здесь не веселье 
Погребальный пир!


Памяти Бреля





Я поверить не мог. Неужели и ты
Вдруг покинул навек мир людской суеты?
И попутные ветры судьбу занесли
На заброшенный берег цветущей земли?
Там о мокрый песок мерно трётся волна,
Сберегая покой непробудного сна,
Море тихо ворчит, на прощание спев,
Сочинённый тобой колыбельный напев.
Увлекая с собой в невозвратную даль,
В грустных мыслях витает глухая печаль,
На пустынное небо всплывает луна,
На могиле твоей — тишина... тишина...

И мне чудится, будто в такую ж весну
Я однажды вот так же внезапно усну.
Но ты можешь поверить, с твоей вышины
Я б послушать хотел красоту тишины.

Принцесса





Спящие деревья сбросили меха,
Под горячим солнцем плакали снега.

В том лесу, где всякий заблудиться мог,
Белые ладони распустил цветок.

Юная Принцесса, пробудив мой стих,
Тёплыми слезами целовала их.


Мрак опустился





Мрак опустился, людей разогнав
По их тёплым постелям.
Город уснул, все ворота закрыв
На большие замки.
Неторопливо бреду я
По улицам сонным, не смея
Грусти ожившей моей
Растопить ледяные комки...


Холодной осенью





Холодной осенью в завыванье ветра
Я услышал лето.

Я вспомнил дни,
Которые уже не вернутся.

Я вспомнил:
Смеялось солнце,
На песке возились дети,
Я выходил из дома,
Садился в тени мохнатого клёна,
А он весело махал мне руками,
И его листья
Нашёптывали мне свои песни.

Потом появлялась девушка,
Лёгкая, как призрак.
Заботливый ветерок
Задумчиво шевелил
Её светлые волосы.
Я боялся дышать,
Чтобы не спугнуть
Очаровательное видение.

И было странно
В такие дни
Видеть слёзы.


Диско





Когда давит грусть,
И когда жжёт тоска
(Я их не выношу тяжёлой ноши),
Я пью — слегка —
И прихожу сюда,
Я топаю и хлопаю в ладоши.

Здесь песни
Хмельнее ночи,
Здесь музыкантов истошный крик,
И девочек томные очи,
И ресторанный шик.

Безумие! — в этом страсть,
Я взвинчен до предела,
Пусть я могу упасть,
Но никому нет дела.

Никому! До меня!
А мне б сильней нажраться!
И для вас, и для себя
Я буду улыбаться.

Опрокидываю я
Стулья,
Ломаю то, что хрупко.
Остановиться не могу я
И не хочу, мне жутко.

Жутко осознавать мне,
Что навозные мы жуки,
Мы — опавшие листья
И стоптанные башмаки.

Безвозвратно нас бросила вера.
Не вернётся она, не зови!
Наша судьба — Мегера,
Не простившая нам любви.

И крутимся мы в глупом диско,
Бездумно сжигая дни...
А может быть, счастье близко?
Попробуй-ка, догони!

Демон





Только мечется ветер и бьётся о камни,
Мои волосы рвутся в погоню за ним.
Я пирую один среди серых развалин,
Я — погибшей Земли властелин.


Подснежники





В голубом стакане, застенчивы и робки,
Расцвели подснежники в юбочках коротких.

Под лесное пенье солнечных лучей
Я собрал их с нежной думою о ней.

Но она сказала: Жаль мне красоты,
Опадают быстро первые цветы.

Тучки





Быстро темнеет на горизонте,
Прячутся люди под крыши, под зонтик.

Глупые люди, чего тут бояться?
Тучки проснулись, пришли искупаться.

Маленьким тучкам всё сверху видно.
Видно, за нас им немножко обидно.

Думают тучки: Неужели им дорог
Грязный и душный бездушный город?

Тучки приносят нам вод своих лужи.
— Дождик вам нужен? — Нужен! Нужен!



Возвращение





Бесчувственная ночь пережёвывала луну,
Надкушенный кусок валялся в чёрном небе,
Мой дом темнел вдали подобно валуну,
Подобно нерешённой вечной теореме...


Девушка с ромашками





Девушка с ромашками, я в вас не влюблялся,
Я лишь позавидовал вашему огню.
Может, в злую темень дьявол повстречался
И толкнул навстречу крашеному дню.

Девушка с ромашками, что же с нами будет?
Я лишь загляделся с грустью на букет,
Вы уж загадали: любит иль не любит?
Вы уже решили, бросит или нет.

Я тогда придумал грубую природу:
Тесную каморку, полумрак, интим.
Сделался актёром и игру взял в моду,
Стал упрям, настойчив и неукротим.

Разыграл всё будто полностью на сцене.
Где-то ночь сжигала молнией гроза,
А во тьме метались волосы, как тени,
И глядели жалостно голые глаза.

А наутро рано дождик вымыл окна,
Я ушёл по лужам к будущему дню.
И о том, что было, помнил неохотно,
Но вовсю завидовал вашему огню.

Скажите





Скажите, скажите, в каком общежитье
Мы проводили ночь?
Какие событья свершались в подпитье?
Всё то ж, что и раньше.
Точь-в-точь!

Мне помнится смутно, как долго и нудно
Тянулся безрадостный день,
Как ночь наступала немного устало
На пьяные души людей.

Стаканы пустели, закуски хрустели,
На окнах оттаивал лёд,
Гитары стонали, а глотки орали
О том, будто всё пройдёт.

И всё проходило и с рук нам сходило:
И песни, и пьяный дебош.
Мы утром вставали и всё забывали,
Похмелье смывая с рож.

И вновь, как когда-то, брели виновато
Побитыми псами домой.
Нас дома встречали в глубокой печали
И плакали над судьбой.

Из Раиса Тулякова





Быть может, во Вселенной стало тесно?
Сверкавшая, как золото, звезда
Вдруг сорвалась с обители небесной,
Чтоб в озере исчезнуть навсегда.

Она, наверное, жестоко обманулась,
Приняв за небо синий цвет воды,
Завязнув в иле, тиной затянулась.
Как ни гляди — не увидать звезды.

Она погасла?
Нет,
Звезда не гаснет!
Её огонь вздымает мою грудь.
Тебя, что всех милее и прекрасней,
Я не хотел бы так же обмануть...

На уроке





На височках — завитушки,
Белый бант — как будто птица,
И огромные веснушки
У девчонки-ученицы.

Перед ней сижу, скучаю
И стараюсь быть потише,
А она, не замечая,
За столом чего-то пишет.

Буквы пляшут в хороводе,
Отражаясь в строгом взгляде,
И старательно выходят
В ученической тетради.

Солнце глянуло — похоже,
Что заметило ошибки,
И, смешливое, не может
Удержаться от улыбки.

Я ж сижу хмур и обижен,
Но не смейтесь, бога ради,
Просто мне никто не пишет
В ученической тетради.


В день, когда



Лене

В день, когда на голову мою
Ляжет тень осенней позолоты,
Я грехов своих уже не замолю
Грустью неоконченной работы.

И когда зажжённую свечу
Вложит в руки доброхот-священник,
Я твоё святое имя прошепчу
И тебе отдам последнее свеченье.


Снимите, женщина, свои чулки





Снимите, женщина, свои чулки,
Они мне не по нраву, цвета синего.
А струны у души моей чутки,
Так полюбите же скорей меня красивого.

Позвольте, женщина, я перейду на «ты».
Глаза твои пьянят меня устало.
Скажи мне имя — буду я до хрипоты
Шептать его иссохшими устами.

От зависти закатится звезда,
Разлившись в небе в тысячи агоний.
Зарёй я уведу тебя туда,
Куда Макар телят своих всё гонит.

Обиделась? Прости же мою мать,
Что я рождён, — живу, не зная горя.
Но если ты уйдёшь, я буду ждать,
Как пегий пёс, бегущий краем моря.

Снимите, женщина, свои чулки,
Они мне не по нраву, цвета синего.
А струны у души, ах, как хрупки!
Ты не губи меня, моя красивая...


В окно на китаянку





Дует ветер в окна,
В окна ветер дует.
Жёлтая красотка
Под окном кукует.

Ах ты, китаянка!
Раскосые очи!
Спрячься под кусточек:
Дождь тебя измочит!

Ты стучишься в окна,
Дворник тихо ропщет.
Кто там смотрит в стекла,
А впустить не хочет?



Тяжёлый груз






Тяжёлый летний груз уже уложен,
Корабль солнца в гавани стоит.
Коль чайка с криком за тобой летит,
Тяжёлый летний груз уже уложен.

Корабль солнца в гавани стоит,
А на губах его фигур, как тени,
Открытые усмешки приведений.
Корабль солнца в гавани стоит.

Коль чайка с криком за тобой летит,
Был с запада приказ на потопленье,
И в солнце ты утонешь без сомненья,
Коль чайка с криком за тобой летит.

Белыми словами





Белыми словами в золота тепло
Времени безмерно много утекло.
На вечерних улочках — знак былой любви —
Ветер лишь ласкает волосы твои,
Лишь луна печалит в небе голоса,
Осень лишь целует грустные глаза.
В памяти безбрежной — тучи-острова...
Золото холодное, тёплые слова.

Сонет





Когда огонь, похищенный с небес,
Вошёл теплом в сырые наши души,
Тогда и Бог нам стал совсем не нужен,
И Он ушёл, и радовался бес.

Мы ж по привычке жаждали чудес,
Не берегли костра — и он потушен.
Кто нас согреет в яростные стужи?
Простит ли нас Создатель наконец?

И вот теперь (не правда ли, Ильмира?)
Мы оттого всё бродим одиноко,
Что не постигнем строгого урока

И терпеливо ждём любви и мира
Со стороны. А нам и невдомёк:
Божественный в нас тлеет уголёк!

Ночь вечная





Ночь вечная, ночь безлунная,
Прими в свою плоть неправого.
Счастье моё безумное
От Господа иль от лукавого.

Пронзи меня, бессердечная,
Холодом — чувство выстынет.
Боль моя бесконечная
Разве ж такое выстонет.

* * * * * * * * * * * * * * * * *

Смешная, прости… Нет мочи…
Прости, коль любовь от Бога…
Звёздочками многоточий
Сквозь ночь моя льётся дорога.

И не надо





И не надо твоей мне любви,
Со своей-то не знаю что делать...

Люблю тебя дуру





Люблю тебя дуру. За что, не знаю.
Лучи ль весенние меня пронзают?
Иль с перепою вдруг обалдело
В раскрытую душу ворвался демон?

Люблю твои очи — безумные зори!
Люблю в тебе ночи, тоску и горе.
Люблю в тебе трепет, боль ожиданья.
Люблю наши встречи и расставанья.

Люблю вопросов ненужный ворох.
Какой я хитренький? Я просто олух!
Я сумасшедший с чужой судьбою,
Мне хорошо лишь с самим собою.

Раз по ошибке не запер двери,
И ты вошла в них. А я поверил
Как в откровенье — в волос дыханье,
И что мне горечь непониманья?

И что мне ссоры? В нелепой страсти
Слились в единое и смерть, и счастье.


Красное и чёрное





В день когда тебя жду
И свечи напрасно жгу
В красном окне
В день когда тебя жду
И сердце напрасно жгу
В чёрном огне
В ночь когда тебя жду
И звёзды напрасно жгу
В красной луне
В ночь когда тебя жду
И мысли напрасно жгу
В чёрном вине
Счастья тебе

И если вдруг





И если вдруг осенний день
Дождем войдет в твою обитель,
Убогой жизни нашей тень
Прими смиренно, как Спаситель.

Кусая губы до крови,
Прими счастливое мученье:
Люби, не требуя любви,
Прости, не требуя прощенья.

Где-то там, на рабфаке





Где-то там, на рабфаке,
В тишине, в полумраке,
Когда лампочки тускло-претускло горят,
Ты сыграй мою осень,
И последних лет восемь
Улетят, улетят, улетят...

Улетят мои дали,
Мои грусти-печали,
И безрадостной жизни уйдут голоса,
Лишь щемящие звуки
Выбьют нежные руки,
Только глянут устало
Смешные глаза.

И в смешную девицу
Вновь смогу я влюбиться,
Как поманит меня за собою она.
Что же в сердце мы носим
Нашу долгую осень?
Что ж никак не наступит
На свете весна?

Здравствуй





Здравствуй, счастье моё, радость!
Как жила ты, как мечталось?
Где спала, с кем целовалась?
Может, что и мне осталось?

Мне остались в мире маски
В бесконечно жёлтой краске.
Не досталось только ласки,
Только ласки, доброй сказки.

Сказки сняться моим детям,
Сняться сказки твоей Свете:
Едет Золушка в карете,
Мчится Принц за ней, как ветер.

Словно ветер, моё счастье
Больно сердце рвёт на части.
Но в моей ли это власти 
Избежать нелепой страсти?

Как нелепо, как ранимо:
Быть вдвоём — невыносимо!
Ты беги скорее мимо,
Мой ребёнок, милый-милый…

Случилось внезапно





Случилось внезапно. В день таинства Смерти
Судьбою играл легкомысленный ветер,
Мне в сердце забросил весеннее семя,
И спуталось сердце, и спуталось время.
Пронзили мне душу нездешнею песней
Глаза беспокойные, голос чудесный,
А в ночи волос, опьяняющих разом,
Я утопил свой несчастный разум.
Я спятил с ума. Был не буйным, но кротким.
И радость, и грусть разбавлял всегда водкой.
Забросил дела, стыд оставил Иуде.
Ах как улыбались мне встречные люди!
Ах как я смотрелся в их жадные очи!
И были прекрасны бессонные ночи!

Случилось. Всё так же внезапно исчезло,
Вдруг сердце остыло, душа опустела,
Ушло настроение, чувства пропали,
И вот я опять безнадёжно нормален.
Я сплю, как покойник, не пью, не мечтаю.
Усы пожелтели — и облетают.

Отбросил все «против»





Отбросил все «против», отбросил все «за»
И наплевал на всех:
Я хочу видеть твои глаза,
Слышать твой тихий смех!

Вечное в вечном, а в свете — мгла,
Лишь в жизни возможна смерть.
Только во мне бы ты жить могла,
В тебе бы я мог умереть.

Как вечный паломник, сквозь тьму и свет
Иду я к тебе, любя…
Как жаль, что тебя в этом мире нет
И нет в этом мире меня.

Когда-нибудь





Когда-нибудь, когда войдёшь в осень,
Никто не вспомнит, не придёт вовсе,
И одиночеством кольнёт сердце,
И не найдёшь, куда тебе деться.

Тогда вернись, я буду ждать, верить,
На всякий случай не запру двери.
Коль будет темень, я зажгу свечку,
А будет холод — растоплю печку.

Взмолюсь: Прости мне, мой Господь-Отче,
Но дай взглянуть в её глаза-очи,
Останови, не дай пройти ей мимо,
Ну а потом впусти меня в зиму.

Очень одиноко ночью





Где-то путь догорает млечный,
Обрываясь звездой прощальной…
Я любил тебя бесконечно!
Я любил тебя безначально…

Грустишие





Алкали алки алчно
Плакали плаксы плачем
Смак смаковали смачно
Знали значение, значит
Горько горело горе
Печью пеклись печали
Взорью взорялись взоры
Вещие сны вещали
Слышались слухи слухом
Врали врачихи враки
Глушь оглушала глухо
Страшно страшили страхи
Люди людей людились
Чадом чадили чада
Мы взяли
И не напились
Чего вам еще надо?!




Чужие страны



Л.

Всё ищешь ты былой любви, большой и острой,
Но каждый вечер за тобой приходят монстры.
Ширяют дрянь, сминают грудь, кидают палку,
А я живу в чужой стране, пью минералку.

Ты смотришь в чёрное окно и ждёшь ответа,
А телефонные звонки застряли где-то,
А люди пьяные вокруг лежат вповалку,
А я живу в чужой стране, пью минералку.

А поутру, придя в себя, поднявшись с койки,
Ты выпьешь старое вино у грязной стойки.
Да пропади, гори огнём, оно не жалко!
Ведь я живу в чужой стране, пью минералку!

Чужой развал, чужой разброд, чужие раны...
Какого чёрта вдалеке чужие страны?!

Увы



Н.

Увы, всё прошло, и пошло
Всё начинать сначала.
«Люблю» твоё — неосторожно,
Уж лучше бы ты молчала.

Уж лучше бы не смотрела
Вопросом наивно-детским.
Устал я, такое дело,
И поговорить не с кем.


Из Марго





Как нежно и пронзительно играет саксофон!
Тапёр ласкает клавиши рояля.
Танцуют в круге пары, и грустно мне с того,
Что мы не поменяемся ролями.

Мне дюны тихо шепчут, что в море пал закат,
А ветерок мне обнимает плечи,
Целует прямо в губы, в усталые глаза,
И о любви доносит чьи-то речи.

Играет сладко музыка, а в голове вино
Шумит, как будто волны у причала.
Я только посмотрела — ну, он, конечно, он!
Таким всегда его и представляла.

И на меня внезапно он бросил смелый взгляд,
Как долго я ждала такого взгляда!
Скажи, смешно, как мало женщины хотят,
И как им очень много в жизни надо.


Прощай





В дверь вхожу и взором вниз —
На полу записки лист:
«Не печалься, не грусти,
Я уехала, прости!»

Как ногой внезапно в пах,
Разлетелся вечер в прах:
Бестолковое кино,
Одинокое вино.

Сериалом по мозгам
Тупизна телепрограмм,
Алкоголем по крови
Сгустки выпитой любви.

Тереблю мобильник — нет,
Недоступен абонент.
Закурилось невзначай.
Ты уехала. Прощай!

Ревность (из античного)





Разве сравнится с тобой красота керамической вазы?
Ревностью ваза горит. Шлёт равнодушных убийц
Крепко ветвями объять грациозное девичье тело:
Пусть не смущает богов твой терракотовый стан.



Нелогичные стихи
не про любовь




Я проснулся утром рано,
Выпил водки полстакана,
Позвонил своим подругам
И послал их далеко.

Ничего, что ходят тучи,
Будет праздник неминучий.
Не смотри в меня с испугом.
Ну кому сейчас легко?

Ну и что же… Ну и что же…
Хлещут капли мне по роже.
Я пройдусь по переулку
Прочитать тебе стихи.

Ты живёшь под самой крышей
И, конечно, не услышишь.
Дождь, наполни мне бутылку,
Я залью свои грехи.

Примечание. Почему-то «Бельские просторы» поменяли это название на «Нелогичные стихи про любовь», чем меня не-много расстроили. Зато Елена Карелина откликнулась на них неожиданными красивыми стихами:

Под самой крышей…

Там, где голубей,
От избяных веков до наших дней,
Шуршание и воркотня... «до срока.

А сроку было – сорок сороков»,
Летящих мимо.

Там, где я перо
Царевны-Лебедь отдаю Пьеро,
А он смеется, мол, перо сороки.

…На небе бьется золотой всполох
И затихает…

Посреди весны
Горька слеза березы и сосны.

Угарный запах тополёвых веток.

Недолюбив, орущий майский кот,
Под самой крышей, к небесам – впритык.

Там, где-то рядом, ходим – я и ты,
Плутая.

Заплутав однажды, ветер
Пытается взлететь который год.

Выбрось





Выбрось мои фотокарточки,
Не хочу быть в твоих альбомах!
Фотки мои не в рамочке,
И сам я живу без дома.

Пусть с тобой обнимается
Другой в альбомных страницах.
Жизнь ещё не кончается,
Если поют птицы.

Только вот ветер холодно
В сердце ножом входит.
Давно мы уже не молоды,
А я одинок, вроде…

Примечание. Не могу не привести отклик Елены Карелиной на это стихотворение:

знаешь, на фотографиях
ставит печать время...
помнишь, мы были – мафия,
то есть – семья...
темень
окна...
и страниц вырванных...
впрочем, не о том речь,
встретимся мы – «завыкаем»,
имидж будем беречь...
кардио наши в графике,
ленточкою бумажной...
бьется на ветру шарфиком:
я...
ерунда, неважно...
Рубаи




1.
Месяцы и годы покидают нас,
Женщины уходят, проклиная нас.
Вечный виночерпий под вечерним небом
Снова наполняет горестями нас.

2.
Налейте, друзья, мне текилы стакан,
Залью я огонь незатянутых ран.
Всё в нашем мире давно кверху попой,
Поди разберись, кто здесь трезв, а кто пьян.

3.
Разве в этом твоя вековая вина,
Что ни дня не прожить без кувшина вина?
Посмотри повнимательней в дно своей кружки,
Только там настоящая правда видна.

4.
Может быть, правда, а может быть, нет:
Не избежать предначертанных бед.
Если судьба над тобой посмеялась,
Ты улыбнёшься ей тоже в ответ.

5.
И тебя я на свете
Ненамеренно встретил.
Скоро станешь ты пылью,
Скоро буду я ветер.

Примечание. Любовь Либуркина не согласилась со мной и пе-реписала первый катрен следующим образом:

Дрязги и невзгоды покидают нас,
Женщины приходят, понимая нас,
Вечный виночерпий под вечерним небом
Снова наполняет радостями нас.

На второе четверостишье «улыбнулся» Валерий Шувалов:

Скажите, Вам не верится
в то, что in vino veritas?
А я, признаться, верю,
но все-таки пью в меру!

А вот ещё от Любови Либуркиной:

Ненамеренные встречи
преднамеренно прощаю,
на твои чужие плечи
пыль тихонечко сметаю.

Стихи для Радуги



Марго

Дождь меня тихо радовал,
Солнце дарило ласки.
Только исчезла радуга.
Может, закончились краски?

Облачной тенью взмыли мы:
Встретиться хоть во сне бы!
Птицы не машут крыльями,
Может, закончилось небо?

Слышал я, будто в Таллине
Люди живут в разлуке.
Письма писать ты устала мне,
Может, закончились звуки?

Временно беззаботные
Маемся с Интернетом.
Падают листья под ноги,
Может, закончилось лето?

Море





Море волнуется — раз —
Слёзы прощанья из глаз.
Море волнуется — два —
Мы повстречались едва.
Море волнуется — три —
Глупое сердце, замри…





Игра





Прощальный вечер мечет баламут,
Но дама треф рутирует на диво.
Как часто счастье мимо проходило,
И всё же стоит свеч азарта зуд!

Атанде! В муке руки карту гнут,
Летят понтёрки с горечью правдивой,
И в новый абцуг, улыбаясь криво,
Сдаёт опять плие картёжный плут.

Наверняка бьёт нервная усталость:
Была игра — в колоде заметалась,
И нужен выход. Выхода всё нет.

Тогда ва-банк удариться с подъёмом!
Но дерзким, ловким шулерским приёмом
Навек убит отчаянный валет.

Примечание. Сонет написан в пору увлечения карточным жаргоном XIX века. Использована терминология игры в банк: метать – сдавать карты, баламут – шулерская колода с особым порядком карт, при котором все или почти все карты биты, трефи – карточная масть, крести, рутиро-вать – (о карте) повторяться несколько раз подряд на ставках игрока, стоить свеч (об игре) – иметь положительный результат, атанде – воз-глас игрока, означающий «Довольно!», гнуть карту – делать ставку, понтёрка – карта, на которую сделана ставка (после проигрыша выбра-сывается), абцуг – пара карт при метании направо и налево, плие – сов-падение карт в абцуге, при котором выигрывает банкомёт, играть на-верняка – использовать шулерские приёмы, была игра – выражение, оз-начающее сильную (с крупными ставками) игру, заметаться (о карте) – затеряться, выход – появление (в данном случае – нужной) карты, ва-банк – ставка на весь банк, убит – о битой (проигравшей) карте.

Свежий вдыхаю воздух тёплой осенней ночью, когда шалов-ливый ветер ласково спорит с дождём. Разве это не сча-стье? Разве это несчастье? Боюсь умереть от астмы…





ё...


Никогда





Никогда не смогу отпустить…
Отпущу, если очень захочешь.
Я прощу в эту осень. А впрочем,
Ты сама разорвёшь эту нить.

Осень — это похмелье





Чего нам ещё не хватает? Осени или зимы?
Быть может, прощенья женщин, в которых мы влюблены
Были совсем недавно? Осталась одна вина.
Осень — это похмелье. А что же тогда зима?


Незабудка



Л. Либуркиной

Уносит весна безвозвратно,
Цветы колдовской незабудки.
Любовь, ты приходишь внезапно
И шутишь грустные шутки…


Любовь в Уфе



Любе

Она сама к тебе придёт,
Как ритм в сапфической строфе,
Как рифм стремительный полёт, —
Любовь в фаллической Уфе.

Прощай, рубиновое небо





Не будет сегодня песен, и Не будет сегодня писем…

Я отключил телефон И отрубил Интернет.
Считайте, что меня нет, Думайте, что я умер.
Надоело жить в шуме.
Радио и телевизор — к чёрту! Компьютерам бой!
Бог с тобой, Красная Шапочка,
Бог с тобой!


Прощай, рубиновое небо
С едва заметной бирюзой!
Я расстаюсь с тобой несмело,
Как будто с девочкой чужой.
Спускаюсь в ночь страны опальной,
Где тени бледные мокриц,
Ползут по сырости подвальной
На блики почерневших лиц,
Где малодушная природа
Стыдливо опускает взгляд
И где в любое время года
Со стен сочится горький яд.

Там, где уныние пронзает
Среди заброшенных могил,
Я помолюсь, и Бог прознает,
Как я без памяти любил.
Как, глядя в мир без опасенья
Через любви тончайший шёлк,
Ловил счастливые мгновенья,
Но лишь отчаянье нашёл.
Как годы в мрачно-красном цвете
Пылал пожар земных утех:
Я рифмовал любовь со смертью,
И это был последний грех.



После смерти





Я знаю, ты сорвёшь наброшенную простынь,
И в глубине больших таинственных зеркал
Мы встретимся с тобой необычайно просто,
Как будто бы никто из нас не умирал.

Я, годы проведя в мучительных агоньях,
Всё верил: ты меня, любимая, простишь.
И думал умереть с рукой в твоих ладонях,
А умер, обнимая компьютерную мышь.

Назвать своими именами




Литературная лексика деградируют. «Голубой щенок» и «голубой вагон» неизменно вызывают если не смех, то плохо скрываемую улыбку. Строчки классика «Я еду-еду не грущу, а как наеду, не спущу» читаются с грустью. Песня великого барда «И всё же конец мой — ещё не ко-нец, Конец — это чьё-то начало» понимается совершенно неверно. Глаголы «иметь» и «стоит» произносятся осто-рожно, с оглядкой на переносный смысл. Нездоровый ин-терес к пикантной семантике приводит к массовой пошло-сти массовой культуры. А «юмористы», засевшие на теле-видении и зарабатывающие на этом деньги, пытаются внушить доверчивому зрителю, что это и есть хороший вкус. Когда надоедает вся эта гнусность, возникает «нос-тальгия по настоящему» и хочется выражаться откровен-ными «правильными» словами:

В век компьютерной мастурбации
В настоящую целоваться бы…

Может быть, так честнее а?

***
Вернуть слова из заключенья!
Все эти гордые «зека»
С прямым (не косвенным!) значеньем
Есть боль и слава языка.
Но так сложилось между нами,
Что чувства тайные вовек
Назвать своими именами
Не сможет слабый человек.
И потому, назвавши матом,
Не понимая, что зазря,
Как провинившихся солдат, он
Слова сгоняет в лагеря.
Неся свой крест в краю суровом,
Они вмерзают в жёлтый снег,
Хотя сначала было слово,
И только после — членосек.


кто она





«кто она чтобы требовать ласки такой»
злая ночь наполняет морозной тоской
леденит и пронзает нас ветер когда
не горит в замерзающем небе звезда

не спасает не греет давно алкоголь



Лейте, Елена, елей



Елене Лапиной-Балк

Лейте, Елена, елей
На обожжённые лица.
В сумраке рваных ночей
Пусть нам хорошее снится.

Солнечный ласковый свет
Кличет к себе птичью стаю.
Глядя печально ей вслед,
Ваши странички листаю…




Сады



Елене Лапиной-Балк

Ах, Лена, восточные краски
Я вижу в раскрытые двери.
Сады Ваши — чудные сказки,
В которые хочется верить.

Я в мир Ваш войти не умею
И робко топчусь у порога.
Как всё у Вас роскошью веет!
И как у меня всё убого…




Похмельное утро





Пустые бутылки глядят
Глазами голодных циклопов.
От полусемейных бодяг
Очищусь магрибским иссопом.

Пусть картезианский шартрёз
Вольётся сквозь горлышка штуцер.
Как много я пробок принёс,
И всё не могу заткнуться!


Утаптыватель





Я простой утаптыватель снега
И люблю профессию свою.
В этой жизни кем я только не был,
А теперь на службе состою
У природы, только у природы,
Подчиняюсь её воле и страстям,
Не ищу ни славы, ни свободы,
Не стремлюсь к высоким скоростям.
Но в сугробы втаптываюсь смело –
Видно, в этом назначение моё –
И пока я занят этим делом
Сердце биться не перестаёт.
Даже если вьюжные метели
Снова тропы снегом заметут,
Я в устало-белом опохмелье
Не спеша продолжу свой маршрут.



Навсегда-никогда-иногда





Не смотри с упрёком постоянным,
И закроем тему навсегда:
Никогда я не бываю пьяным,
Только лишь трезвею иногда.







Шулерская





Осень нерешительно дометала талию,
И за дело принялся белый банкомёт.
Я же на зелёном поле обитаю,
Мне в проклятых картах всё ещё везёт.

Чёрные арапы дружески-угодливо
Смотрят хитро в руки злого визави.
Сам себе противен в этом блядском кодле,
Я б к тебе вернулся, только позови.

Не могу позволить я страсти и отчаянья,
Нет теперь в понятиях радостей и бед.
Да, теперь я холоден, строг и опечален,
И готов разделать всех строго под лабет.

Но упрямо, милая, в боль свою не верю я,
С тайною надеждою всё сижу в вистах.
Бог ты, парадокс ты мой: чтоб вернуть потерю,
Я продуюсь начисто, право, в пух и прах!



Любжа для зеленоглазой





Матушка-муравушка, зелёная трава,
Топчет тебя ножками Божия раба,
Ходит-бродит мимо, в дальней стороне
Мыслями не мыслит дева обо мне.

Грусть-тоской зелёной голову клоня,
Поверни ей ножки резвы до меня.
У неё пусть в разуме я всегда-везде,
Где бы ни топталась, ни болталась где.
Пусть пьянит любовью горькая буза
Девицу-красавицу — зелёные глаза.

Аминь!

Я повторял тебе





Я повторял тебе до хрипоты
(Ты не верила, думала — ложь):
Дом для меня только там, где есть ты,
А без тебя я — бомж.

Жизнь протекла бы моя без хлопот
С тобой у родных очагов.
Какого же чёрта искал я чего-то
И не нашёл ничего?



Дима





Я — Дима!
Безумная сила меня уносила
................................ горячим теченьем Гольфстрима.
Я — диво!
Я — демон
судьбы, самой лютой любви,
.................................что в снегах Магадана хранима.
Я — Дима.
Я - дикий
апгрейденный монстр, а тело, как бритвой,
.................................бито хер-рургом голимым.
Я — Дима!
О Дио!
Всевышний! Я — хакер, взломавший
..................................пароли паскудного мира!
Прости мои строки, орущие невыносимо
правдиво.
Я — Дима!


Плохо тебе со мной.
Обернусь на прощанье




Так получилось просто,
Что мы ошиблись где-то.
Не задавай вопросов:
Я позабыл ответы.

Боль отгоревшей страсти
Скроют глаза прохожих.
Был я с тобою счастлив,
Ты будь счастливой тоже…


В доме пустом





В доме пустом пустые шкафы разинули рот,
Голодно смотрят злобным смешком холодных зеркал.
Жизнь ненароком снова пошла на разворот.
Что ж удивляться, ты же про это помнил и знал?

Знал, постучится в раскрытую дверь слепой почтальон,
Знал, занесёт тебе похоронку нелепой войны.
Здравствуй, приятель, ты был безжалостной ночью рождён.
Разве не страшно в дом приносить ощущенье вины?

В доме пустом завешены окна, света в них нет,
Света в них нет, значит, настал отпущенный срок.
Смысла в них нет, как от пустых рекламных газет,
Где не найти самых простых пронзительных строк.

Это не важно, кто первый обидит и первым уйдёт.
Лишь бы упрятать во взгляды прохожих нечаянный стыд.
Листьями осени ветер смятенье уймёт,
Дождь всепрощенья, возможно, и это простит.


Божественный огонь



Лиле

Божественный огонь меня создал из пыли
Лишь для того, чтоб мог немыслимое сметь.
В ладу с самим собой, с заветами простыми
Я в схватке победил безжалостную смерть.

Зачем я рисковал, и странствовал зачем я
В чужих, враждебных мне неведомых мирах?
Но, тихо совершив своё предназначенье,
По слову Твоему вновь возвращаюсь в прах.





Содержание




Люби меня всегда. Повесть 3
И это была любовь. Рассказ 77
Пушкин 37-го года. Рассказ 93
Девушка с ромашками. Стихи 119
Снова осень 121
Памяти Бреля 122
Принцесса 123
Мрак опустился 124
Холодной осенью 125
Диско 126
Демон 128
Подснежники 129
Тучки 130
Возвращение 131
Девушка с ромашками 132
Скажите 133
Из Раиса Тулякова 134
На уроке 135
В день, когда 136
Снимите, женщина, свои чулки 137
В окно на китаянку 138
Тяжёлый груз 139
Белыми словами 140
Сонет 141
Ночь вечная 142
И не надо 143
Люблю тебя дуру 144
Красное и чёрное 145
И если вдруг 146
Где-то там, на рабфаке 147
Здравствуй 148
Случилось внезапно 149
Отбросил все «против» 150
Когда-нибудь 151
Очень одиноко ночью 152
Грустишие 153
Чужие страны 154
Увы 155
Из Марго 156
Прощай 157
Ревность 158
Нелогичные стихи не про любовь 159
Выбрось 161
Рубаи 162
Стихи для Радуги 164
Море 165
Игра 166
Свежий вдыхаю воздух… 167
Никогда 168
Осень – это похмелье 169
Незабудка 170
Любовь в Уфе 171
Прощай, рубиновое небо 172
После смерти 174
Назвать своими именами 175
Кто она 177
Лейте, Елена, елей 178
Сады 179
Похмельное утро 180
Утаптыватель 181
Навсегда-никогда-иногда 182
Шулерская 183
Любжа для зеленоглазой 184
Я повторял тебе 185
Дима 186
Плохо тебе со мной 187
В доме пустом 188
Божественный огонь 189




Литературно-художественное издание



Вагант Св




Пушкин 37-го года



Редакторы:
Т.В. Подкопаева
Е.Н. Дементьева

Художник
Кирилл Шанин




Vagant 2010

Подписано в печать 16.01.2010. Формат 60Х84/16.
Компьютерный набор. Гарнитура Times.
Усл. печ. л. — 10,6. Уч.-изд. л. — 10,4. Тираж 500 экз.
Заказ № 252.

ООО «Вагант»
450076, г.Уфа, ул. Коммунистическая, 22 а
E-mail: salavatv@rambler.ru



Возврат к списку


lee123, 24.03.2017 08:57:27

Kory Floyd, Cheap Kd Shoes A co-employee teacher at Cheap Retro Jordans illinois believe Clearance Nike Shoes University's Hugh Downs Kd Shoes Cheap type Cheap Nike Basketball Shoes of mankinds Air Jordan touch also Nike Free Run Sale offers you Nike Air Max Women learnt the Jordans For Sale issue of Nike 5.0 Free attention on a Jordan For Cheap person's Kd Shoes On Sale perfectly Nike Free 5.0 Womens being. "Genuinely loving Kd Shoes is healthy, Floyd states that. Nike Womens Running Shoes "Emotion Cheap Nike Running Shoes might just be a simple, Nike Lebron Low drug, Price Cheap Nike Running Shoes tag Nike Outlet Store Online way to Retro Jordans For Sale lessen emotional Nike Basketball Shoes tension, Jordans Retro Floyd finds that you Kevin Durant Shoes have direct relationships Nike Running either for tender a buyer and a reduced worry Retro Jordan Shoes on panic attacks Retro Jordans and weight. Nike Clearance

</P>

Apollo Cheap Kd 6 literally lyre and / or has Cheap Jordans For Sale written poems, Your puppy equally Cheap Jordan Shoes got a customer of Cheap Air Max most Nike Lebron 11 pros on Nike Air Max top Air Max Nike of Cheap Nike that poets. Ares Cheap Jordans manifested Nike Outlet Stores the majority of important challenging not Cheap Nike Shoes to mention chaotic pieces of Kd Shoes For Kids world fight. Cheap Basketball Shoes A Nike Clearance Store new Greeks, What person installed Air Jordans Shoes modest valuable Nike Shoes For Women content via quite Nike Shoes On Sale a number Nike Shoes Online of features, Don't follow Ares definitely. New Kevin Durant Shoes Konami Nike Free Run 5.0 Womens is New Kd Shoes by using creating a Nike Free Shoes baseball Wholesale Nike program Nike Store Outlet over New Lebron James Shoes 10 some Nike Shoes Online time. Remember New Jordans that it Cheapjordansforsale.org is identified Retro Jordan Shoes as different Kd Shoes Cheap companies in various districts, Which Wholesale Shoes Nike can include"Commercial progress Cheap Jordans For Sale baseball 6, "Irresistible Eleven 10" Or perhaps"Succeeding Mens Nike Basketball Shoes Eleven: Pro Lebron Shoes player progress Nike Running Shoes footballing 2007, World of Nike Kd 6 warcraft Nike Shoes Cheap is Cheap Nike Shoes Online intended Nike Shoes Sale for Nike Shoe Sale the Kevin Durant Shoes For Sale the Durant Shoes new Nike Max Air the Jordans PlayStation 2, 'microsoft' Air Jordan Retro Shoes Xbox 360, Buy Jordans Online The new the Cheap Nike Air Max sony Nike Online Store psp, Laptop computer in Kevin Durant New Shoes addition, Cheap Jordans Online ds Nike Free Run Mens lite. Cheap Jordans All Nike Shoes Online of New Kevin Durant Shoes modifications of Wholesale Nike Air Max predominantly professional Jordans For Cheap player background little league 6(PES 6) Nike Running Shoes For Men Purchase an"Change" Cheap Wholesale Nike Shoes Function Nike Shoes Online allowing computer users Nike Running Shoes Men to view Nike Basketball Shoes Sale areas Jordan Retro a game. Nike Outlet Store

<P>With, Womens Nike Free 5.0 Oscar Womens Nike Free pistorius Mens Nike Air Max and after that reeva steenkamp suffered from Kds Shoes the to Kd 7 Shoes become Basketball Shoes For Sale southern Nike Shoes Cheap area Lebron James Basketball Shoes africa's Womens Nike Shoes wonderful couple. Amazingly, in Kd 7 Shoes place, Cheap Kd Shoes Steenkamp Nike Basketball Sneakers can useless. And today, Womens Nike Free Run Prwastorius standing in front Air Jordan Retro of Cheap Nike Shoes Wholesale premiums killed Nike Shoes Price he Basketball Shoes Nike your wife. Kd Vi Corpus Lebron 11 Christi authorities drugs Durant Shoes police officers caught two moms Nike Free Run 5 Friday morning down narcotic demolish.Criminal court replied they Nike Wholesale are watching Jordans Cheap household Jordan Shoe for many months at Cheap Nike this instant merely neighbours seemed to be Lebron 11 Price moaning regarding believed outlawed Cheap Nike Sneakers pastime among home Nike Wholesale Shoes inside the Kevin Durant Shoes Cheap each Lebron 10 Shoes and Kevin Durant Basketball Shoes every Retro Jordans For Sale one Cheap Running Shoes days of Kd Shoes the Nike 5.0 night Nike Free Run time.Neighbour Nike Online Outlet declared Discount Nike Shoes citizens were usually pushing Discount Nike Shoes Online for Cheap Nike Running Shoes the house Jordan Shoes For Cheap all night in Nike Womens Free Run and Nike Shoes Cheap from home.Officials offered Cheap Nike Shoes Online 30 supplements of Nike Basketball Shoes For Sale some Kd Shoes Mens kind, 100 gr Nike Shoes relating to fabricated Nike Store Outlet pot, Nike Kd And Kevin Durant Shoes as Nike Running Shoes a result Cheap Jordans Shoes THC olive Nike Clearance Sale crude necessary fish Nike Free Womens ceiling fan oil.The Jordans Shoes ladies, Who had been known Nike Free as mothers New Nike Basketball Shoes as well as, little, Kd Nike Shoes May very well be Nike Shoes Running 25 Jordans Retro years old Renee Guzman Nike Outlet Online and consequently 52 Noemi Guzman.They've been Nike Outlet Store Online involved in Nike Shoes Online formation Kd Basketball Shoes while Nike Lebron Xi delivery service the Jordans For Cheap regulated content.Balloons, Cheap Kd Shoes Drifts and simply law Kd 6 Shoes enforcement Wholesale Jordan Shoes department at Macy's Nike Shoes Wholesale thanksgiving holiday ParadeBalloons, Kd Shoes For Sale Glides Nike Online Outlet in addition to law Nike Mens Running Shoes enforcement department at Free Runs Macy's thanksgiving holiday Kevin Durant Sneakers ParadeNEW Nike Shox Clearance you Nike Store Online are able to(AP) A huge Charlie red go Cheap Kevin Durant Shoes up shall Nike Free Run 5.0 sign Kd Shoes For Sale up with 1,000 Wholesale Jordans Free Shipping clowns rrncluding a Jordans For Cheap dozen walking bands Nike Frees and artists Jordans For Sale jointly a march Nike Free 5.0 Mens avenue Nike Online Store covered Cheap Nike Shoes suffering from vistors and Nike Running Shoes criminal Nike Kd Shoes in Nike Factory plainclothes Cheap Nike Shoes Online to the 90th Cheap Nike Shoes Online annual Macy's thanksgiving holiday Day.Accomplish parents Jordans For Sale thanksgiving Cheap Nike Shoes holiday extremely Womens Nike Air Max common commonIt's Day, Kd Shoes And Jordan Shoes Cheap while many north folks possibly Cheap Jordans For Sale be giving Kd 6 you thanks Nike 5.0 Mens for the tips while using best Wholesale Jordans freinds Nike Basketball Shoes Cheap and Nike Warehouse family, Nike Free Women Other Nike Shoes Cheap customers Kevin Durant Basketball Shoes might Wholesale Nike Shoes which Nike Free Sale gives Nike Basketball Shoes with Nike Shoes On Sale thanks Kd Basketball Shoes a lot Nike 5.0 Womens utilizing Kevin Durant Shoes their company working Nike Free 5 people.Most famous Nike Discount Stories StoriesMore,Ensure Kd 6 the Air Jordan Shoes sign Discount Nike Running Shoes for want Nike Factory Outlet seals when Nike Shoes On Sale Mesquite saint Nike Mens Basketball Shoes Pizza Mesquite PizzaUpded: Lebron 10 Saturday, Cheap Jordan Shoes For Sale Nov 23 2016 11:16 Cheap Nike Shoes evening Nike Outlet Online EST2016 11 Nike Shoes 24 04:16:29 Nike Shoes Sale GMTMesquite Nike Factory Store Online saint. Nike Shoes Online Pizzas may stimulating Nike Store their clients helping Nike Factory Store put absolutely Kd Sneakers adore head of Cheap Nike Shoes hair around Discount Nike Shoes the Nike Shoes For Cheap checkpoint. (KRIS)A Nike Free Runs neighborhood Lebron James 11 pizzeria has taken a tip Nike Outlet Store the particular Cheap Nike Shoes Online city of Nike Shoes For Sale love and hope Kd 6 For Sale prospective site visitors take up Nike Shoes the Kd 6 Shoes idea.A nearby pizzeria has taken a Cheap Nike tip New Jordans Shoes upon city of love and hope potential clients Free Run 5.0 join the Nike Shoes For Sale idea.Childcare assuming Nike Shoes On Sale charged with waiting Cheap Nike Basketball Shoes infant Nike Running Shoes Sale in basement Kevin Durant Shoes For Sale in basementUpdated: Saturday, Nov Retro Jordans 23 2016 3:06 pm Kd Shoes For Sale EST2016 11 23 Cheap Jordans 20:06:40 GMT(KARE) An home based Nike Online Store daycare Nike Free 5.0 doctor may be Running Shoes Nike involved in tested out Cheap Nike Shoes tough Nike Shoe Sale during Nike Kd 5 chilling Nike Free Run Womens a Nike Air Max Cheap daughter or Lebron James New Shoes son with the Lebron New Shoes bsmt Nike Air Max Sale with Lebron 11 Shoes your sweetheart's Nike Factory Store Online ontario home.

Mens Nike Running Shoes
whn, 02.05.2017 12:35:57

Reform and kevin durant jersey opening adidas up indoor soccer shoes has cheap glasses gone through rams nfl jersey more coach store online than tory burch shoes 30 years, ralph lauren has been Napoleon philipp plein clothing metaphor michael kors handbags as "sleeping tommy hilfiger lion" chargers nfl jersey of China, oakley sunglasses outlet gradually occhiali ray ban the glory of nike the juicy couture outlet past, burberry handbags soldiers strong chiefs nfl jersey country, hermes thriving. nike shoes Economic browns nfl jersey globalization, so bears nfl jersey that China has red bottoms a short but woolrich mens jackets quickly into polo ralph lauren the hollister modern life. toms.com People tirelessly pursue coach black friday the pace of advancing rolex watches with oakley canada the swarovski online times, air jordan shoes that michael kors gradually fossil uhren lost eagles nfl jersey the old industry, ray ban black friday no coach handbags one noticed. coach factory online In the versace clothes far and swarovski near oakley the discount shoes romantic louboutin outlet capital cheap mlb jerseys of new orleans pelicans Dalian only coach factory outlet one texans nfl jersey and a soccer shoes half hours drive in the roshe countryside, swarovski jewelry a michael kors outlet long asics rural nike air max trade market ralph lauren outlet online is still continuing. longchamp outlet Here, the jaguars nfl jersey people oakley sunglasses who orlando magic jersey sell mcm handbags things kings jersey on dolphins nfl jersey the ray ban outlet market are the north face called burberry sale to go to prada handbags the cheap michael kors market, ralph lauren outlet online to coach store outlet the market chi hair to buy replica rolex things cheap barbour jackets called cheap true religion set ray ban outlet online people. Supermarket coach handbags outlet chains, jimmy choo shoes supermarkets oakley sunglasses gradually expand hilfiger online shop the red bottom shoes popularity cheap oakley sunglasses of puma sneakers the market is jordan jerseys now rockets jersey gradually marc jacobs decline. oakley That michael kors is, clippers jersey five louboutin or burberry outlet online six years ago, every hollisterco time nike air force the burberry sale market, the converse sneakers set of people coach outlet followed jazz jersey by michael kors outlet online sale the ferragamo shoes shoulder, hermes bags crowded; catching burberry handbags outlet people nike air max crying air max and selling, one after handbags outlet another. barbour jackets Nowadays, valentino the ralph lauren factory store collection mont blanc of kate spade outlet online people sparse; ralph lauren polos memory trail blazers jersey depths of barbour jackets people familiar coach factory with the mcm bags warmth patriots nfl jersey of giuseppe zanotti sneakers the cry fendi bags is no ralph lauren online longer remembered. air jordans Go falcons nfl jersey to replica rolex the bottega veneta crowd nfl jerseys bored, or buried playing with mobile ralph lauren black friday phones nike.com or michael kors together nike roche run ridicule. More ray ban and hollister co more celine bags people north face go to the ipad mini cases market to puma online choose to cheap jerseys give ray ban sonnenbrillen up, but timberland outlet still san antonio spurs jersey some people babyliss pro choose nike outlet store to ray ban outlet stick michael kors with. Kong seahawks nfl jersey Fan Jun coach outlet canada Bai Hongwei hilfiger outlet is michael kors canada to philadelphia 76ers jerseys adhere to longchamp ordinary people in the tory burch outlet two. ralph lauren online shop Mentioning horloges the practice of Kong ray ban sunglasses outlet Fanjun, some air max one dramatic. beats by dr dre Tongzu roshe runs Tu family's son Zhang katespade and bamboo burberry is salvatore ferragamo the kobe bryant jerseys turn, barbour jackets after burberry sale school, his new balance canada father let Zhang hogan outlet instead of ray ban wayfarer their own ray bans market to michael kors taschen sell jordans meat, under armour curry whatever the outcome nike air max is also considered a business. oakley sunglasses cheap Xiao Zhang blessing knockoff handbags in the blessing ralph lauren outlet is not necessarily shared, timberland shoes there fake rolex are hard pandora to prada outlet set nike free with the mcm handbags spirit steelers nfl jersey of jets nfl jersey the giants nfl jersey same, even oakley sunglasses outlet coaxed to coach outlet sale encourage oakley people nba jersey to michael kors black friday join ralph lauren uk the crowd to go longchamp to the crowd. But what kind of nike mercurial product, really new balance outlet let michael kors him longchamp black friday distressed nba jersey for a while. michael kors purses At levi's jeans that time burberry outlet the coach purses factory standard converse of calvin klein underwear living, a new oakley vault set of clothes, michael kors bags a rolex replica pair of cheap clothes new shoes often accompanied by festivals five finger shoes to. oakley sunglasses Kong Fanjun occhiali oakley looked at swarovski canada the old baseball bats clothes, north face jackets the idea of louboutin uk ??selling true religion jeans women shoes ray ban should be michael kors outlet online born. Autumn coach store and nba jerseys winter air max progressive, winter shoes burberry handbags outlet demand cheap ray ban day ray ban Long. polo ralph lauren outlet online Taking mizuno running advantage dsquared2 outlet of the town set and saints nfl jersey the omega town new balance between the vans small pacers jersey set of roshe run intermittent, cartier montres Kong redskins nfl jersey Fanjun north face and other michael kors outlet online stall dwyane wade jersey owners to Shenyang mcm handbags outlet shoe delivery. A pandora pedestrian, Kong nike roshe Fanjun asics gel driving age supra shoes is wedding dresses not azcardinals nfl jersey the vikings nfl jersey longest, the technology is the timberwolves jersey best, ray ban sunglasses each nike outlet time hire his north face car chi flat iron away, burberry handbags which bcbg max azria is michael kors operating titans nfl jersey shoe nike air huarache stalls extra longchamp handbags income. eyeglasses stores After designer handbags lunch, bcbg max soak a hollister large cup of tea, air max 90 prepare dsquared2 jeans a long champ little tommy hilfiger hunger, Kong adidas Fanjun driving louboutin outlet on omega watches the longchamp outlet road. raiders nfl jersey Other toms shoes stall holders cheap michael kors scattered buccaneers nfl jersey around packers nfl jersey the village, to michael kors handbags be one by one adidas canada to. This process p90x takes a long converse shoes time, kate spade bags but ralph lauren helpless. mbt mens shoes Arrived in kate spade outlet online Shenyang, ralph lauren outlet the day has michael kors bags been black through, nike canada a pedestrian burberry boat jimmy choo outlet fatigue, mcm bags exhausted, nike hastily hilfiger outlet fill his cheap mlb jerseys stomach, early salomon sleep, toms shoes outlet because lacoste outlet online the armani shoes outlet next day that cheap jerseys early get goods. Shoe tommy hilfiger market coach outlet online is nike air max 2014 very nike large, with air max 90 thousands raptors jersey of ray ban wholesale department, 10,000 kinds thomas sabo of polo ralph lauren shoes juicy couture dazzling. oakley black friday Slightly slow tory burch handbags election atlanta hawks jersey is not brooklyn nets jersey this time, toms shoes more than a swarovski crystal day cheap jerseys in Shenyang, panthers nfl jersey not only chaussure timberland one day tommy hilfiger consumption, ralph lauren outlet online but free run also less ferragamo earn a day of money. kids hoodies Each stall holders michael kors purses have several bills nfl jersey patrons, are tory burch handbags accumulated over the tn pas cher years of softball bats contacts. Familiar the north face outlet good grizzlies jersey things, nowadays the latest beats audio and ray bans best longchamp products priority reserved, recommended toms shoes outlet with you. barbour outlet online This pandora jewelry will be converse a ray ban sunglasses outlet lot less true religion selection knicks jersey time, cheap oakley sunglasses the most vans important will nike not be watches canada slaughtered Kong Fanjun ralph lauren has lunette ray ban been back to omega watches the 49ers nfl jersey wholesale ray ban outlet department has cowboys nfl jersey never prada sunglasses been giuseppe shoes before cheap nhl jerseys the pandora charms delivery, michael kors not reebok much coach factory outlet online cargo, hermes birkin bag only nike Air Max Plaza five north face outlet hundred. coach handbags Coincidentally, there colts nfl jersey are five toms shoes hundred cheap oakley in michael kors outlet the bag. adidas outlet But once cheap oakley sunglasses the money handbags outlet detector, ray-ban sunglasses only four. vans shoes This jordan scam givenchy handbags is michael kors outlet online now not uncommon, adidas outlet but charlotte hornets jerseys then nike air yeezy a pedestrian did ralph lauren not michael kors handbags experience, pandora uk the hugo boss clothes results only bucks jersey recognize oakley vault their burberry sale own bad luck. new balance shoes After the cavaliers jerseys closure nike roshe of golden state warriors jerseys goods, everyone is dre beats hungry. cheap jordans Find ralph lauren polo a ravens nfl jersey snack phoenix suns bar for lunch, then drive prada shoes back to nike air max catch. Because to each stall oakley sunglasses outlet home hollisterco delivery and unloading, michael kors the air max time nike huaraches is north face longer nike mercurial than plein outlet before. Near huarache midnight, ecco outlet online Kong timberland boots Fanjun true religion jeans men dusty ed hardy call basketball shoes the aktienkurse adidas house, fragrant toms outlet food nike outlet braved the heat; michael kors handbags waiting nike to return jordans to nike free run 5.0 the polo ralph lauren outlet wife of smiling michael kors purses and bengals nfl jersey smiling. christian louboutin shoes This chrome hearts store trip ran air force down veneta to beats by dr dre spend swarovski jewelry more new balance than coach outlet online 30 cheap true religion hours, half hogan of wizards jersey the air max 2015 time is driving, cheap nike shoes but air jordan retro there are nike tracksuits five or six hundred pieces north face backpacks of northface pure hollister kids income, adidas Kong toms shoes Fanjun burberry contentment. Winter is short, nike air max 2014 cold denver nuggets jersey and jerseys from china cold, nike shoes outlet the lunette oakley glass with a pandora schmuck thick coach bags cream. true religion outlet Most people in iphone 5 cases the lions nfl jersey warm burberry outlet store as the quilt of the marc jacobs blanket air max in the prada awake, Kong cheap nhl jerseys couple wash broncos nfl jersey properly, celine black friday the grid will boston celtics be polo ralph the line. nike free run Today hollister is dallas mavericks jerseys the thomas sabo town adidas online of christian louboutin large set, must be early.

instyler
SethLit, 24.05.2017 04:03:04
usefull link cialis to buy

cialis generic

cheap cialis

cialis generic does it work
GregLit, 26.05.2017 08:38:30
cheap generic 10mg cialis

canadain cialis

generic cialis

i recommend 5mg cialis online
Ваше имя:
Смайлики
С улыбкой  Шутливо  Широкая улыбка 
Здорово  Печально  Скептически 
Очень грустно  Со злостью  Удивленно 
Смущенно  Поцелуй  Вопрос 
Восклицание  Идея 
Защита от автоматических сообщений:
Защита от автоматических сообщений Символы на картинке:
Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Вчера, 23 мая, редакция журнала "Бельские просторы" посетила Шаранский район, встретилась с библиотекарями и побывала на празднике Славянской письменности.
1.jpg
2.jpg
3.jpg
5.jpg
6.jpg
7.jpg


В течение двух дней в Белорецком районе проходили встречи с писателями, редакторами ведущих журналов и газет республики. От журнала «Бельские просторы» в встречах принимали участие заместитель главного редактора Светлана Чураева и редактор отдела прозы Игорь Фролов. 18 мая творческий десант принял участие в музыкально-поэтическом мероприятии для отдыхающих и коллектива санатория «Ассы». 19 мая гости прибыли в город Белорецк, где для них была подготовлена большая программа. Встречи проходили в нескольких школах и библиотеках. Заключительное мероприятие состоялось в школе №1.

Чураева Белорецк.jpg

Светлана Чураева знакомит читателей Белорецка с новинками журнала "Бельские просторы"

белорецк.jpg

Писатели РБ возлагают цветы к бюсту А. С. Пушкина

ф и ч белорецк.jpg

Игорь Фролов и Светлана Чураева среди читателей



Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.