Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Авторы номера:

Шалухин.jpg
Станислав Шалухин
Вахитов Салават.JPG
Салават Вахитов
абдуллина_предпочтительно.jpg
Лариса Абдуллина
михаил магид.jpg
Михаил Магид
Света Иванова.JPG
Светлана Иванова
Маслова Анна.jpg
Анна Маслова
полина ротштейн.jpg
Полина Ротштейн
Кондратьев.jpg
Сергей Кондратьев
Валерий Абдразяков.jpg
Валерий Абдразяков
Романова.JPG
Римма Романова



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Северные амуры.jpg
Северные амуры.jpg
1_DSC_3487А.jpg
Свастика
Свастика
1
1

Библиотека «Бельских Просторов»

ПОЛУШТОФ ОСТЫВШЕГО САКЭ



Юрий Горюхин



ПОЛУШТОФ
ОСТЫВШЕГО САКЭ

Рассказы









Уфа

2011

УДК 882–1
ББК 84(2Рос=Рус) 6–5
Г 81



Горюхин Ю.А.
Полуштоф остывшего сакэ: Рассказы. – Уфа: Вагант, 2011. – 140 с.


Рассказы и небольшие повести Юрия Горю-хина были написаны в течение последних десяти лет. Грустная ирония, веселая самоирония, плот-ный, аскетичный язык, плавные переходы из ре-альности в фантасмагорию и всегда неожиданная концовка – вот, что объединяет представленные в книги произведения.



ISBN 978-5-9635-0261-7

© Вагант, 2011.
© Горюхин Ю.А., 2011.




АФРИКАНСКИЙ РАССКАЗ

Дедушка открыл рот, поводил истрескавшим-ся языком по гладким розовым деснам, ощупал одинокий длинный желтый зуб на нижней челю-сти и тихо заскрипел:
— Раньше все было по-другому.
— Дедушка, ты перед тем как выпил молоко с кровью, уже говорил о своей молодости.
— Эх, раньше все было по-другому.
Из пустого кокосового ореха выполз большой скорпион и не спеша пополз к дедушке. Я взял маленькое зеркальце, которое ловко выменял у белых людей на тяжеленький грязно-желтый ка-мешек, и поставил его перед скорпионом. Скор-пион не стал рассматривать себя, как это делал я с восхода и до захода солнца, он обогнул чудес-ное окошко в другой мир и заполз дедушке на ногу. Дедушка стряхнул скорпиона с ноги, вда-вил пяткой в красную пыль и сказал:
— Все раньше было по-другому.
— Ну и что?
— Раньше молодежь не смела и рта раскрыть в присутствии воинов, а сейчас...
Я поймал солнце в свое зеркальце и направил его дедушке в рот, потом в заросший белыми во-лосами нос, потом под складки тяжелых век.
— Перестань! Тебе вот-вот становиться муж-чиной, а ты все балуешься. Попрыгал бы лучше с друзьями вокруг будущих жен. И не нравятся мне вещи белых людей, и сами белые люди тоже не нравятся, и боги их не нравятся, и раньше все было по-другому.
Не стоило дедушке говорить о моем переходе в совершеннолетие — я вспотел, коленки задро-жали, губы пересохли, а безмятежное настроение сменилось противной тревогой.
— А когда мне надо будет становиться муж-чиной?
— Когда-когда — скоро. Если отец до полно-луния вернется с охоты, то совсем скоро.
Наверно, дедушка разговаривал с колдуном — только он, сунув голову в густой дым тлею-щего кизяка, мог вычислить, когда и кому пора перейти из состояния сопливой молодости в му-жественную половозрелость.

Перед сезоном дождей колдун уже разглядывал меня с прищуром, тыкал в мой живот указатель-ным пальцем и затягивал нудную песню о выдаю-щихся подвигах наших предков, потом они долго говорили в хижине с дедушкой и отцом, выпили огромный кувшин молока с кровью, и колдун увел с собой моего любимого белого ягненка.
Но тогда про меня все забыли, потому что ве-чером прибежали рыбаки с вытаращенными глаза-ми и стали рисовать в воздухе огромную лодку и, перебивая друг друга, кричать о людях с вымазан-ными белой краской лицами. Мы стали смеяться над рыбаками — этими бесконечными вралями, женщины, закатываясь, кидали в них банановую кожуру, и даже дедушка, которого давно уже ниче-го не могло рассмешить, весело, отрывисто захри-пел. Потом все вдруг замолчали, тихо повернулись к океану и замерли, не смея шелохнуться, пока ог-ромная, как скала заклинаний, лодка не проплыла вдоль берега. Карапузы попрятались, женщины за-выли, а старейшины послали меня за колдуном в пещеру у священного водопада.
Колдун гладил свой живот, в котором перева-ривался мой ягненок, и говорил старейшинам, что это были слуги злых духов и надо бить в тамтамы, точить копья, пропитывать ядом стре-лы и раскрашивать лица боевыми зигзагами, от которых слуги злых духов в страхе превратятся в крыс и снова исчезнут в морской пучине.
Но воины еще не успели растереть краски и приготовить щепочки для рисования, как на ок-раине деревни, держа на плечах короткие тупые палки, появились белые люди в тяжелой темной одежде, громко заговорили на смешном тарабар-ском языке и глупо уставились на кучки разно-цветных камешков, с которыми возились несмыш-леные ребятишки. Воины презрительно усмехну-лись и не спеша подняли копья на неуклюжих слуг злых духов, но белые люди вдруг пустили вверх молнии из своих тупых палок и сбили несколько кокосовых орехов. И тогда все поняли, что это не слуги злых духов, а посланники верховных богов, и упали ниц перед ними, попросили занять лучшие места у столба жертвоприношений и стали предла-гать самые изысканные кушанья из бесподобных черных мохнатых гусениц.
Через несколько дней выяснилось, что белые люди легко, без уговоров отдают свое драгоцен-ное семя нашим женщинам и, что самое удиви-тельное, совсем не красавицам — у некоторых был живот всего в один обхват. Племя насторо-жилось. А когда белые люди стали менять свои удивительные вещи не на коров и даже не на коз, а на нелепые детские камешки, то это вызвало всеобщее недоумение. И совсем нас сразил слу-чай с жалким хромым носчиком дров, который обменял найденный в речке желтый плоский бу-лыжник на изумительный, издающий божест-венный звук колокольчик. Старейшины посове-щались и решили, что белые люди — самые обычные люди, только белые, только с палками-молниями, только очень богатые и глупые, а по-тому полезные в повседневных войнах и хозяй-ственной жизни. Мужчины забили в тамтамы и разнесли по миру весть о том, что наше племя стало намного могущественнее, богаче и берет под свою опеку небольшую группу людей в чер-ной одежде и с белыми лицами.

— Дедушка, а тебе было страшно становиться мужчиной?
Дедушка блаженно улыбнулся, поудобнее по-догнул ноги и, откинувшись на кокосовую паль-му, заговорил:
— Когда мне предстояло стать мужчиной, мой отец, который был великий воин и мог один справиться с десятью здоровенными врагами...
— В прошлый раз ты говорил, что он одоле-вал запросто восемь здоровенных врагов. А, вспомнил: два пальца у тебя были заняты — ты держал ими бамбуковую палочку.
— Ты будешь слушать или нет?!
— Я весь в твоем рассказе, дедушка.
Дедушка продолжил развернутое повествова-ние. А я стал наблюдать за тем, как толстый бе-лый человек в смешной соломенной тарелке на голове, посадив себе на колени девочку, еще не проведшую священную ночь с колдуном на ска-ле заклинаний, расчесывает ей волосы почти та-ким же гребешком, какой дали вождю, только за то, что он показал, как пройти к ручью, у которо-го ребятня набирала свои дурацкие камешки.
— И тогда...
— Дедушка, зачем он ей кусает грудь — ведь он уже давно должен перестать питаться жен-ским молоком, тем более что его у нее еще нет?
— Вечно тебя интересуют всякие глупости вместо серьезных вещей! Что тут непонятного: белый человек — это глупый человек. Так вот...
Толстый белый человек увел девочку на свою огромную лодку показывать таинственное внут-реннее убранство. Я бы и сам сходил в сотый раз посмотреть на различные диковинные вещи, зна-чение которых не мог внятно объяснить даже кол-дун, но вежливо остался сидеть около размахи-вающего руками о своей прошлой жизни дедушки.

Когда солнце огромным красным шаром по-висло за кормой лодки белых людей, отец с то-варищами вернулся с охоты. Охота была удач-ной: на длинном шесте принесли огромного за-стывшего в предсмертном оскале льва. Немного омрачало радость удачной охоты то, что одного из охотников загрызла львица и утащила в гус-тую траву саванны, — теперь он, как уверяет колдун, превратится в молодого льва и при сле-дующей удачной охоте можно будет случайно принести на шесте его. Со льва содрали шкуру, которую отец тут же натянул на себя и стал тан-цевать, как умеет только он один, танец удачной охоты. Отец танцевал, а другие охотники пели длинную песню о том, как долго они шли через непроходимые леса, болота, горы, как воевали с многочисленными враждебными племенами, как наконец напали на след льва и долго выслежива-ли его, как мужественно бились с ним, пока не убили, и как мстительная, подобная всем жен-щинам, львица не напала сзади на молодого охотника, у которого осталось четыре объятых неутешным горем жены, но чего не случается на охоте, надо жить дальше и готовиться к новым подвигам. Пока отец танцевал, а его товарищи пели, хлопотливые женщины под руководством колдуна приготовили четыре магических отвара из различных частей тела льва. Отвар из когти-стых лап выпили голенастые подростки, расту-щему организму которых необходима львиная сила. Отвар из головы, обычно выпиваемый са-мыми глупыми из глупых женщин, старейшины неожиданно предложили белым людям. Третий отвар выпил вождь. И за тем, как он его потяги-вал маленькими глотками, не скрывая надежды, следили все его многочисленные жены. Отвар из сердца льва поднесли мне. Я взял выкрашенную в красный цвет чашку, залпом выпил наваристый невкусный бульон и спросил у отца:
— Когда?
Отец потрепал меня за шею и сказал, что се-годня ночью.

Вечером дедушка и отец, немного поспорив о том, в какой очередности изображать на моем теле полосы, квадраты и круги, изрисовали меня вдоль и поперек вонючей, липкой краской. По-сле того, как краска высохла, больно стянув мою кожу, дедушка дал мне свое старое копье и ост-рый кривой нож, выточенный из морской рако-вины, и произнес долгую напутственную речь.
— ... и не посрами память наших великих предков.
Я кивнул головой, стараясь не трястись и не стучать зубами, — отвар из львиного сердца поче-му-то не наполнил мою кровь безграничной храб-ростью и отвагой, не иначе этот идиот колдун за-был бросить в него какой-нибудь важный корешок.

— Пора.
Отец бесшумно скользнул на тропу, я почти также бесшумно скользнул за ним, но не про-скользив и двух шагов, наступил на сухую ветку. Отец обернулся на предательский треск, но ни-чего не сказал, только осуждающе слегка качнул головой.
Мы шли долго, полная луна мягко освещала тропу, петляющую между деревьями и кустами, длинная тень отца лежала на моей груди, сбоку, сверху, снизу что-то шипело, стрекотало, урчало, вдалеке кричали гиены и шакалы, а рык льва слышался за каждым кустом. Сначала все кругом было знакомое, потом знакомое не настолько хо-рошо, потом совсем незнакомое.

Отец поднял руку и замер, я вцепился в свое копье и облизал пересохшие губы. Отец подо-звал меня и шепнул:
— Слышишь, журчит ручей?
— Слышу...
— Слышишь голоса?
— Слышу...
— Молодец, у тебя молодой слух — я слышу только шум ручья.
Если бы я не был в таком волнении, то, навер-но, смутился бы — ничего, кроме стука собствен-ного сердца, я не слышал, и даже шепот отца у ме-ня над ухом казался таким далеким и невнятным.
— Пойдем.
Мы спустились к ручью, отец зачерпнул при-горшню воды, выпил и сполоснул лицо, я тоже хо-тел остудить гудящую от молоточков в висках го-лову в прохладной воде, но отец остановил меня:
— Погоди, я думаю, ты еще напьешься. Чу-ешь запах дыма?
— Не знаю...
Отец ударил меня по щеке:
— Ты воин или рыбак, или, может быть, нос-чик дров?!
— Воин...
— Вперед!
Впереди мерцал свет костра. Мы подошли ближе. Чужая деревня спала, только у костра си-дели несколько мужчин и смотрели в огонь. Отец понюхал воздух, посмотрел на луну и больно сжал мне запястье:
— Надо ждать.
И мы стали ждать. Я не знаю, сколько мы ждали, конечно же не смыкая глаз, но когда тол-стый белый человек в соломенной тарелке на го-лове, расчесав гребешком мои кудри, повел меня на свою лодку, а потом сдавил мое плечо, плавно превращаясь в сидящего рядом отца, слева уже стало светлеть.
— Вон.
К ручью из деревни шел человек с большим глиняным кувшином и что-то хрипло бормотал себе под нос. Я, отталкиваясь негнущимися рука-ми и ногами, прополз за отцом в холодную мок-рую траву около самого ручья. Человек крякнул, сел на корточки, вздохнул и стал лениво набирать воду в кувшин. Отец толкнул меня в бок. Я вско-чил и прыгнул на человека, но моя нога поскольз-нулась, и я, не долетев до человека, воткнул де-душкин нож в жирную глину. Человек от неожи-данности онемел и вытаращил глаза, потом быст-ро очухался и замахнулся на меня кувшином, но отец, как могучий удав, метнулся к нему и обвил своими руками и ногами, после этого сдавил ему горло так, чтобы звонкий крик о помощи превра-тился в хриплое бульканье. Я на корячках подполз к человеку, коротко взмахнул ножом и ударил его, как долго меня учил дедушка, глубоко под ребра. Человек захрипел, перестал ожесточенно выры-ваться из объятий отца, обмяк и закатил глаза. Отец отпустил человека, отдышался, потом достал маленький ритуальный ножичек, надрезал челове-ку артерию на шее и набрал в маленькую чашечку из черного магического дерева кровь.
— Пей.
Я, постукивая передними зубами о край ча-шечки, выпил густую, теплую, немного сладко-ватую кровь и собрал в себе все силы, чтобы ме-ня не вырвало. Отец выдернул из груди человека нож и протянул его мне:
— Режь.
Я отрезал эту голову целую вечность. Пот за-стилал глаза, руки тряслись, грудь вздымалась, сердце бешено колотилось, а отец молча сидел рядом и безучастно смотрел, как я пилю и пилю затупившимся, скользким от липкой крови де-душкиным ножом шейные позвонки.

Я поднял голову за волосы и показал отцу. Отец обнял меня и ткнулся своим лбом в мой:
— Теперь ты мужчина и настоящий воин.

Обратно мы бежали. Упругая земля мягко пру-жинила под моими ногами, стремительно несущи-ми меня к славе и почету, поднимающееся солнце играло во влажной листве, освобождая мое тело от остатков дрожи, гордость и радость переполняли душу, я еле сдерживался, чтобы не крикнуть во всю мощь своих легких, что я мужчина и воин!
Первым, кто нас встретил, еще далеко от де-ревни, был идущий нам навстречу дедушка. Я поднял вверх голову чужого человека и издал победный клич. Дедушка хотел быть суровым и торжественным, но счастливая улыбка все равно расплылась на его лице.
— Ну-ка дай посмотрю! Ничего, это голова не мальчика и не старика. Ничего. Все по прави-лам сделали?
Отец показал дедушке чашечку, в которой за-пеклась кровь, и я заметил, что отец тоже не мо-жет скрыть радость.
В деревню мы вошли медленно и чинно, как подобает воинам. Справа от меня шел отец, сле-ва дедушка, а я держал за волосы на вытянутой руке тяжелую голову. Мы молча подошли к си-дящему у столба вождю со старейшинами, и я протянул им свою добычу, а подошедший кол-дун взял у отца чашечку из магического черного дерева. Вождь со старейшинами долго рассмат-ривали голову, потом передали ее колдуну, а колдун передал им чашечку.
Вождь сказал, что голова хорошая, но не хва-тает много зубов, колдун сказал, что кровь пло-хая, но не так чтобы уж совсем. Вождь провоз-гласил меня мужчиной и воином, а колдун ска-зал, что теперь я могу и должен жениться.
И началось веселье. Отец зарезал три козы и отдал мясо женщинам, чтобы приготовили праздничную еду на всю деревню. Дедушка хри-пло запел песню о том, что солнце сменяет луна и на небе появляются россыпи звезд и каждый раз, когда подросток превращается в мужчину, на небе загорается на одну звездочку больше, правда, когда мужчина умирает, звездочка гас-нет. Многие смахнули слезу, но не время было грустить, и опять пошло веселье и пляски. Каж-дый желающий мог подержать голову. Ее верте-ли и ощупывали опытные воины, рыбаки и ре-месленники, носчики дров и охающие женщины, не скрывающие зависть подростки и подталки-ваемые родителями молодые девушки.
Весь день длилось веселье. К вечеру со своей лодки спустились белые люди, чтобы посмотреть на наш праздник. Я не мог не похвастаться перед ними своим трофеем и новым положением в об-ществе. Я схватил голову и поднес к ним, чтобы они могли разглядеть ее получше. Лица белых людей перекосились, они отпрянули от меня — ну еще бы, только что был совсем мальчишка, а те-перь мужчина и воин! Но я, не смотря на то, что слава и всеобщее внимание немного помутили мой разум, не забыл, чтя справедливость, показать белым людям своего отца и попытался объяснить им, что только с его помощью мне удалось добыть эту великолепную голову, и вообще, всем в этой жизни я обязан только ему и дедушке. Отец гордо улыбнулся белым людям и под ритмичные звуки барабанов затанцевал свой знаменитый танец не-победимого воина. Белые люди сбились в кучу и о чем-то сильно заспорили, потом они, не отведав угощения и не взяв с собой, как обычно, одну из женщин, ушли на свою лодку.
Все решили, что белые люди ушли за подар-ками, я смущенно потупился, предвкушая ра-дость от их знаков внимания, отец положил мне на плечи свои тяжелые сильные руки и громко крикнул в звездное небо, что его сын — мужчи-на, а дедушка, как всегда, проскрипел, что ему не нравятся вещи белых людей, и сами белые люди тоже не нравятся, и боги их не нравятся, и рань-ше все было по-другому.
Мы ждали белых людей всю ночь, но они при-шли только утром. Но какое это было великолеп-ное шествие: все белые люди были в одинаковой сине-красной одежде, на головах у них были при-чудливые черные короны, они били тоненькими палочками в свои маленькие барабаны и шли дву-мя рядами строго друг за другом. Мы раскрыли рты и не смели даже захлопать в ладоши, только некоторые из нас от волнения прыгали на одном месте. Белые люди стройным шагом подошли ко мне с отцом и остановились, барабанная дробь смолкла, двое из них шагнули к моему отцу и на-цепили ему на руки удивительные черные брасле-ты, соединенные между собой звонкой цепью. Отец поднял вверх руки и затряс ими в воздухе, вся деревня вздохнула от зависти, загалдела и за-прыгала. Но это было еще только начало: два бе-лых человека встали около отца, и стало понятно, что они хотят, чтобы отец прошел с ними на лодку, видимо, для еще больших почестей. Мне было не-много обидно, что про меня как-то совсем забыли, но, с другой стороны, отец заслужил к себе такое отношение — ведь это он породил и воспитал ме-ня.
Белые люди забили в свои барабанчики и увели отца на лодку, мы бестолковой толпой двинулись за ними, но на саму лодку нас почему-то не пустили, грубовато объяснив, что черным баранам место на суше. Не смотря на некоторое разочарование и обиду, все племя продолжало прыгать и кричать в восторженном предвкуше-нии.
Я хорошо видел с высокого берега, как отец поднял руки и помахал нам, как белые люди с бесстрастными лицами (когда-нибудь я тоже научусь делать такое лицо) взвели его на высо-кую скамеечку, как отец всунул голову в петлю свисающей веревки и опять помахал нам. И хотя белые люди никогда не отличались последова-тельностью действий, и было радостно оттого, что отец принимает участие в их торжественном ритуале, уж больно странным он мне показался.
— Дедушка, черные звенящие браслеты мне, конечно, нравятся, а вот простая толстая веревка на шее у отца как-то не очень, а тебе?
Дедушка ничего не сказал, только пожевал губами воздух и покачал головой.
На лодке появился толстый белый человек, прав-да, уже без соломенной тарелки на голове, шагнул к носу, достал какой-то свернутый в трубочку лист, развернул его и почему-то, внимательно рассматри-вая внутреннюю сторону этого листа, стал нам дол-го и монотонно о чем-то говорить. Я немного заску-чал, но толстый человек в конце концов перестал го-ворить, свернул в трубочку свой лист и махнул ру-кой. Опять послышалась дробь барабанов, опять мы закричали и запрыгали им в ответ, опять отец хотел помахать нам своими замечательными браслетами, но двое белых людей наклонились и вырвали у отца из под ног скамейку, и отец стал раскачиваться из стороны в сторону на длинной веревке, привязанной к перекладине, на которую белые люди наматывали свои чудовищные паруса.

ПОЛУШТОФ ОСТЫВШЕГО САКЭ
Рассказ

старый пруд
Чего только не рассказывали в нашем ауле про батыра Бикея, каких только подвигов ему не приписывали, и не было у нас, младших дочерей всеми уважаемого Сатлы, большего желания, чем увидеть его, хотя бы издали. А когда сбы-лась наша мечта и в один из солнечных весенних дней батыр Бикей в окружении верных товари-щей неспешно въехал в наш аул и приостановил-ся, гарцуя на своем скакуне около юрты главы рода, восхищению нашему не было предела.
Улыбалась я тогда глупее всех, а таращила глаза так, будто и не глаза у меня вовсе, а тяжелые пятаки урусов. Наверное, поэтому батыр Бикей спросил, как зовут именно меня. Я хотела сказать батыру Бикею, что зовут меня Мауляна, что я много слы-шала про его приключения, силу, храбрость и неве-роятное хвастовство с враньем, которые необходи-мы великому и непобедимому воину так же, как мчащийся быстрее вражеской стрелы конь и всегда стоящая за спиной ватага товарищей. Но вместо слов я улыбнулась еще глупее прежнего. А батыр Бикей бросил мне кусок рубленого свинца и сказал, что мои зубы такие белые, а глаза такие черные, и если я сделаю ему из этого свинца круглую пульку, то будет она особенной и запросто пробьет со ста шагов грудь злого уруса или же словно яйцо куро-патки разнесет бритую голову злого кайсака.
Никогда ни отец, ни старшие братья не позво-ляли мне делать им пульки. Я поспешно положила свинец за щеку, чтобы выковать своими зубками самую круглую, самую быструю и самую точную пульку во всей степи. Громко расхохотался батыр Бикей, откинувшись назад, громко расхохотались его верные товарищи, тоже откинувшись назад, а я решила полюбить батыра Бикея на всю жизнь.
Но не успела я признаться батыру Бикею в своих чувствах и послать ему в знак любви за-вернутые в шелковую тряпочку совиные перыш-ки, как меня украли киргизы.
Досталась я самому бедному киргизу из всей шайки - Кизылбашу. Именно он, когда я пошла к дальнему ручью за студеной сладкой водой для своего отца, выпившего накануне целое ведро ку-мыса за мое здоровье, выскочил из оврага, грубо схватил меня, перекинул через лошадь и поскакал во весь опор в ту сторону, в которую и смотреть-то было страшно. Не знаю, сколько времени я протряслась на хребте кобылы Кизылбаша и как далеко мы отъехали от родного аула, потому что, потеряв от страха сознание, так и не пришла в не-го, пока мы не остановились. А когда мы остано-вились, то Кизылбаш сбросил меня на землю, и увидела я, что нет у него правого глаза и левого уха, а одет он в рваные шаровары и дырявый ха-лат. Напарники Кизылбаша тут же стали смеяться над ним, потому что я была мала, худа и одета в одну холщовую рубаху. Кизылбаш выругался и пнул меня ногой, обмотанной куском овчины.
Ночью, когда из-за туч уже было показался мо-гучий Бикей на огромном коне, готовый поднять на свою длинную пику сразу всю шайку злых киргизов, на меня всем телом навалился Кизылбаш и тяжело задышал мне в лицо гнилыми зубами. Немного по-ерзав, Кизылбаш что-то зло прошептал, схватил кнутовище и сделал мне очень больно внизу живота. В это время неожиданно появившиеся из темноты его товарищи громко расхохотались, стали показы-вать друг другу кнутовище Кизылбаша и заливаться еще больше. Кизылбаш зашипел и вынул из-за пояса острый нож, а так как он был самый слабый в шай-ке, то решил убить только меня. Но старый главарь шайки Сакалбай, которому было не меньше тридца-ти лет, а шрамов на лице больше, чем зубов в слю-нявом рту Кизылбаша, сказал, что без добычи Ки-зылбаш будет выглядеть еще смешнее, чем обычно. Тогда Кизылбаш сунул нож за пояс, пнул меня в живот и кинул кусок прогорклого курута.
Через неделю молодые члены шайки Сакал-бая сговорились ночью и зарезали спящего гла-варя, еще через неделю мы приехали в Бухару.
В Бухаре меня долго никто не хотел покупать, Кизылбаш ругался и больно бил меня каждый вечер, но это не помогало. А потом прошел слух, что к го-роду подходит караван из Китая, вместе с которым едет богатый китайский купец Ли Бо. Кизылбаш, как только услышал эту весть, сразу стал собираться в дорогу. Но он не успел ловко вскочить на коня и ускакать в бескрайнюю степь, потому что его по плечу ласково похлопал китайский купец Ли Бо и, ласково улыбаясь и смешно коверкая слова тюрков, потребовал вернуть долг утонувшего позапрошлым летом в Сырдарье отца Кизылбаша Кинзикея.
Пришлось Кизылбашу в придачу ко мне отдать улыбчивому китайцу лошадь, ружье, нож и сереб-ряную монетку, которую он все время перекатывал языком от правой щеки к левой и обратно.
Ли Бо ласково погладил меня по голове и ска-зал, что долг Кизылбаша равняется сотне таких де-вочек как я но он, Ли Бо, добрый, поэтому прощает Кизылбашу оставшуюся часть долга, потому что не брать же еще и его никому ненужную жизнь.
В эту ночь я заснула не в груде тряпья под от-крытым небом, а в темной, ничем не пахнувшей комнатке. Рано утром две молчаливые китаянки, по-садив меня в огромную бадью, полную горячей во-ды, долго натирали мое тело мочалками, потом, не-ожиданно бросив мочалки, быстро и бесшумно убежали. Вошел Ли Бо, ласково улыбнулся, засучил рукав своего халата и опустил руку в бадью почти по самое плечо. Мне стало щекотно и неприятно, но Ли Бо быстро вынул руку из мыльной воды, вытер ее белым полотенцем, покачал головой и сказал, что никогда нельзя верить варварам.
Больше Ли Бо не приходил. Семь дней я сидела в комнатке и видела только двух девушек, которые были очень похожи на моих старших сестер, но совершенно не понимали, что я у них спрашивала. А через семь дней наш караван отправился из Бу-хары в то место, где восходит солнце. Ехали мы долго, пока, наконец, не добрались до поселка Люйшунь; и я увидела столько воды, сколько и земли-то никогда не видела. В Люйшуне Ли Бо на-нял огромную лодку с огромными парусами, кото-рая называлась “Бесстрашный дракон”, перегрузил на нее тюки, что везли медленные верблюды, и мы поплыли, как сказал Ли Бо, положив ладонь на мое темя, к очередным варварам.
Не успела я привыкнуть к воде, как на горизонте опять показалась земля, и Ли Бо сказал, что это земля называется Япония. Но земля исчезла с гори-зонта, потому что налетел сильный ветер и потащил наш корабль к скалистым островам. Вся команда “Бесстрашного дракона” попряталась, спряталась и я, забившись в нос маленькой спасательной лодки, стоящей на корме. Чтобы не видеть, как мы разо-бьемся о скалы, я закрыла глаза и стала просить ба-тыра Бикея, чтобы он поскорее вскочил на крыла-того коня Толпара и унес меня из этого ада. А когда я открыла глаза, то увидела стоящего надо мной старика лет пятидесяти, который был очень похож на моего дедушку Исянгильди до того, как злой ка-зак Степан Тимофеевич разрубил его пополам.
Старик сказал что-то на непонятном языке, вы-тащил меня из увязшей в песке лодки, взял на руки и отнес в домик, стоящий неподалеку. В домике, кроме старика, жила пожилая женщина и много детей, так напомнивших мне родных братьев и сестер. Меня накормили пищей со странным вку-сом и уложили спать на жесткий соломенный ков-рик.

прыгнула в воду лягушка
И стала я жить в рыбачьем домике на берегу моря вместе с хозяином Цуракавой, его женой Ма-рико и их детьми. Хозяин Цуракава с сыновьями рыбачил, его жена Марико с дочерьми чинили сети и хлопотали по дому, я пыталась помочь всем сра-зу. Семья хозяина Цуракавы полюбила меня, и я их всех полюбила, и если бы не вспоминала батыра Бикея, то, наверное, согласилась бы всю жизнь чистить рыбу и рожать детей, например, старшему сыну хозяина Цуракавы Тикомоте. Но скоро на-ступила прохладная осень, и рыба ушла к берегам чужой страны, у которой было мало рыбаков, но было много кораблей с пушками.
Весь вечер, когда мы с Тикомотой весело толка-лись около жаровни, шептались хозяин Цуракава со своей женой Марико. А утром меня, маленькую Томоко и смешливую Масару посадили в повозку, усыпанную рыбьей шелухой, и повезли в Киото. Мы очень обрадовались путешествию, порадова-лись за нас и другие дети хозяина Цуракавы, только Тикомото удивил меня — он был печален и не от-ветил в то утро ни на одну мою задиристую шутку, как обычно, своей еще более задиристой шуткой.
В Киото хозяин Цуракава заблудился и долго расспрашивал почти каждого прохожего, как дое-хать до чайных домов квартала Симабара. Прохо-жие показывали в разные стороны, внимательно раз-глядывали нас и весело подмигивали друг другу. Наконец, уставшие, пыльные и голодные, мы добра-лись до большого дома, в котором было множество комнат и различных ширм. Хозяйка большого дома госпожа Укамара, глядя поверх головы хозяина Цу-ракавы, приказала тому подождать на улице, а нас провела в маленькую комнатку, в которой вдруг на-бежавшие со всех сторон женщины нас раздели и стали громко обсуждать, ощупывая и осматривая. Потом нас вывели из большого дома и подвели к ожидающему хозяину Цуракаве. Маленькой Томоко и смешливой Масаре сказали, чтобы те садились об-ратно в повозку, потому что у маленькой Томоко было белое пятнышко на радужной оболочке, а у смешливой Масары не было одного переднего зуба.
Госпожа Укамара отсчитала хозяину Цуракаве несколько монеток, потом что-то шепнула ему на ухо и забрала половину монеток назад. Хозяин Цуракава удивленно посмотрел на меня и сказал, что его старуха совсем не следит за своими детьми, а Тикомоту по возвращении домой он сразу же от-даст солдатом в армию великого сегуна Токугава.
Госпожа Укамара увела меня в дом и спросила, сколько мне лет, умею ли я читать и писать, сколько будет, если взять восемь раз по семь и сколько вонючих рыбаков уже успело помять мое жалкое тельце. Я не смогла ответить ни на один вопрос, только подумала о том, что батыр Бикей, конечно же, знает, сколько будет восемь раз по семь. А госпожа Укамара сказала, что со мной придется повозиться. И со мной стали возиться.
Я быстро научилась читать и писать, играть в об-лавные шашки и го. Непросто давалось мне только искусство создания сложных причесок из тяжелых черных волос и искусство нанесения грима на лос-нящиеся лица уставших женщин. Но, постоянно прислуживая опытным дзеро, я в конце концов нау-чилась всем их премудростям. Особенно помогла мне в этом красавица Тоекуни, с которой мы стали настоящими подругами. Она была дзеро высшего разряда тайфу, но никогда не кичилась этим и щедро делилась своими тайными знаниями, а по утрам в свободное время рассказывала много смешных исто-рий про посещавших ее молчаливых самураев и болтливых купцов. Я тоже ничего не скрывала от Тоекуни и даже помогала ей сочинять остроумные вака в ответ на пылкие записки всегда богатых, ино-гда молодых, а иногда и красивых поклонников. Тоекуни очень нравились мои стихи, она подбирала к ним музыку и часто напевала своим густым груд-ным голосом, подыгрывая себе на трехструнном ся-мисэне.
Но зимой, когда завывал северный ветер, Тоеку-ни исполнилось двадцать лет, и она перешла в раз-ряд тэндзин, а не успела распуститься божественная сакура, как Тоекуни опустилась до разряда какои, из которого быстро перешла в разряд хасицубонэ. За это время я подросла, мое худое плоское тело стало округлым и привлекательным; и ничего удивитель-ного, что в скором времени я стала дзеро тайфу, а подруга моя Тоекуни опустилась до низшего разря-да сока. Мы почти перестали с ней видеться и об-щаться, потому что у меня появилось много по-клонников и связанных с этим хлопотных дел.
Как-то летом, несколько дней не видя Тоекуни и не слыша ее грустных песен, я спросила госпо-жу Укамару, куда она подевалась. Госпожа Ука-мара смахнула с глаза слезинку, потому что лю-била нас как родных дочерей, и сказала, что у Тоекуни от грима началась экзема на лице, поэто-му пришлось с ней расстаться и мы, наверное, ни-когда ее больше не увидим. Я горевала о Тоекуни целую неделю, мои вака перестали быть озорны-ми и веселыми, удивленные поклонники спраши-вали, что случилось со мной. Госпожа Укамара сочувствовала мне, но настоятельно советовала взять себя в руки, потому что подарков от пылких клиентов стало намного меньше, чем обычно.
Но если однажды утром пришли к тебе груст-ные мысли, то жди их визита каждый вечер. Слу-чилось со мной то, отчего предостерегали госпо-жа Укамара и все дзеро, - я влюбилась. Звали не-сравненного молодого человека из богатой и уважаемой семьи Юкио. Все другие мужчины пе-рестали существовать для меня, даже батыр Би-кей исчез из моих воспоминаний. Я посылала за-писку Юкио с сочиненной хокку про свою незем-ную любовь утром, записку с хокку про его не-земную красоту в обед, а с ужина до утра пела ему и танцевала в промежутках между всем тем, чему научилась за долгие годы у госпожи Укама-ры. Юкио тоже воспылал ко мне неземной стра-стью. Настолько сильна была его любовь, что решил он выкупить меня у госпожи Укамары.
Но в день, когда Юкио должен был принести деньги, он не пришел, не пришел он и на следую-щий день. Тушь иероглифов моих любовных хокку расплывалась от горьких слез еще пять дней, прежде чем появился Юкио. Юкио не принес деньги, он принес только меч и кинжал. Мы заперлись с ним в нашей любимой голубой комнатке, и Юкио сказал, что отец проклял его и единственная возможность сохранить нашу любовь - это совершить синдзю, двойное самоубийство позволит нам в новом пере-рождении стать счастливыми мужем и женой. Я кивнула головой. Юкио, скрестив ноги, сел на тата-ми, потом обмотал белым полотенцем самурайский меч, оставив двадцать сантиметров острой стали, и протянул мне кинжал, на котором было выбито сло-во “верность”. Мы крепко обнялись напоследок, по-том Юкио, глядя в мои зрачки, вонзил себе в живот клинок и рванул его поперек живота, распарывая его на две части. Я тоже решительно занесла над своим животом кинжал, но вдруг увидела перекошенное от страдания лицо батыра Бикея, которого не вспоми-нала уже несколько лет. Мои руки ослабли, кинжал выпал из негнущихся пальцев. Юкио ничего не ска-зал, только смотрел мне в глаза расширяющимися зрачками и долго, мучительно умирал.
После смерти Юкио я разучилась сочинять сти-хи, танцы мои стали вялые и грустные, а во время чайной церемонии я задумывалась на несколько минут больше, чем это было положено. Кто-то из богатых клиентов высказал предположение, что я приношу несчастье, и скоро меня перевели в раз-ряд дзеро тэндзин. А когда мои волосы стали вы-падать вместе с держащими прическу шпильками, то не успела и заметить, как оказалась “цветком любви” разряда сока. Госпожа Укамара жалела меня и, пока за дверьми ее чайного дома свирепст-вовала зима, не выгоняла на улицу. Но весной гос-пожа Укамара позвала меня к себе в комнату и, опустив веки с накладными ресницами, протянула маленький узелок, дала немного денег и свиток со стихами моего любимого Басе. Из своей комнатки я взяла только кинжал Юкио, спрятала его в глубо-ких складках уже поношенного кимоно и, по сове-ту госпожи Укамары, направилась в Осаку, в пор-товых заведениях которой, как она считала, еще можно какое-то время зарабатывать на жизнь.
Деньги мои быстро закончились, я пробовала чи-тать стихи Басе, петь песни и танцевать на крестьян-ских дворах попадавшихся деревень, но старые кре-стьяне меня не слушали, а молодые грубо заваливали на спину и в тридцать секунд делали то, что я могла бы растянуть им на целую ночь. Но кому нужно ис-кусство, когда необходимо убирать урожай риса.

всплеск в тишине
В порту Осаки я встретила свою подругу Тое-куни, когда ее везли в телеге с мусором закапы-вать недалеко от дороги, потом мне повстречал-ся хромой Цуруя, который накормил меня тух-лой рыбой и продал иностранцу, приплывшему на корабле с непонятным названием “Паллада”.
Иностранца звали Иван Александрович, и он ока-зался добрым душевным человеком. Я вымылась в его каюте, сделала прическу из остатков волос, спела несколько веселых песен и показала ему все свое ис-кусство, после чего он долго чесал затылок и говорил странное слово “однако”. Иван Александрович взял меня с собой плыть от страны к стране, которые я быстро забывала, потому что не записывала то, что видела, как это делал Иван Александрович.
Но страны кончились в большом холодном городе Петербурге, где никогда не наступала ночь, и люди от этого спали днем.
Вскоре Иван Александрович поддался на уго-воры своего знакомого Владимира Ивановича, ко-торому необходимы были кухарка, прислуга и пе-реводчик, знающий тюркский язык, и отпустил меня с ним в далекую экспедицию собирать чужие слова, чтобы потом прятать в них свои мысли.
Так я снова оказалась на земле предков. Доб-рый Владимир Иванович отпустил меня в родной аул, когда я бросилась ему в ноги и окропила сле-зами его сапоги, — переводчиков кругом оказалось предостаточно, кухарок и прислуги тоже, а тонким искусством дзеро он почти не интересовался.
Какой пир закатил мой отец, всеми уважаемый Сатлы! На радостях я прочитала родным и близким свое любимое стихотворение Басе и попыталась перевести смысл его слов на родной язык. Собрав-шиеся родственники и гости удивленно покачали головами, только сидящий на кошме жирный агай с маленькими чуть видными глазками открыл беззу-бый рот, откинулся назад и загоготал во все горло. Похолодело в моей груди — я узнала батыра Бикея.
Грустно усмехнулся мне Юкио и протянул свой кинжал. Высоко взмахнула я рукой, глубоко вошла в мой живот самурайская сталь. И, навер-ное, вскорости я бы умерла, да жил в это время неподалеку и пил кумыс для собственного здоро-вья русский доктор Палыч. Он меня и выходил.

ПАЗЛ
Опус

Всякое совпадение с именами реальных лю-дей абсолютно случайно

Нет занимательнее головоломки, чем пазл. Сидишь себе, укутанный пледом, в кресле-качалке и, потягивая черный и тягучий, как смо-ла, портер, глубокомысленно выстраиваешь ло-кальную картину мира, ну и кривую глиняную трубку, конечно, посасываешь.
Возьмем, к примеру, в южной части каких-нибудь Рифейских гор какой-нибудь город, да хоть ту же Уфу. Отберем самых известных из соприкоснувшихся с этим мегаполисом литера-торов: Андрея Платонова, Сергея Довлатова, Андрея Вознесенского (опосредованно, разуме-ется), Андрея Битова, Владимира Маканина и — для политкорректности — уфимского молодого прозаика Игоря Савельева. Возьмем и попробуем собрать из них пазл.
Начнем.
Потомственный черниковский вор Федька-Чемодан украл на уфимском вокзале, как Федьке и полагалось, чемодан.
Нет, не так.
— Ууу-ааа!!! — взвыла 3 сентября 1941 года Нора Сергеевна в уфимском роддоме.
Старая акушерка Иванова подняла одной ру-кой новорожденного за ноги, а другой рукой шлепнула по маленькой попке.
— Ууу-ааа!!! — заорал Сереженька Довлатов.
И только через месяц Федька-Чемодан увел у фраера чемодан.
Оба, Федька и фраер, расстроились чрезвы-чайно: Федька, когда в сарае безотказной Клавки Золотой Зуб вскрыл чемодан, писатель Андрей Платонов, когда перевел взгляд с привокзальной доски объявлений на только что стоявшую у его ног поклажу.
— Ничего, — наливала Клавка Федьке третий стакан первача на курином помете, — бумага тоже сгодится, из этого вороха можно столько «козьих ножек» накрутить!
— Какой чемодан, с какими такими бумага-ми, гражданин? Вы что, шпион?! — успокаивал привокзальный ефрейтор Захватуллин Платоно-ва. — Какие черновики?! И вам не стыдно, това-рищ?! Немец под Москвой, а вы про какие-то рукописи! Да я даже протокол не буду состав-лять! Раз вы писатель, то и шли бы в свой Союз писателей, на то он и существует, чтобы обворо-ванным или сильно пьющим помогать.
Федька-Чемодан в кровь избил Клавку Золо-той Зуб и в первый раз сел не за кражу имущест-ва, а за нанесение увечий, причинивших тяжкий вред здоровью.
Понурый Платонов вышел из комнаты мили-ции и действительно отправился по адресу прав-ления Союза советских писателей Башкирии, где ответственный секретарь Баязит Бикбаев по рус-скому обычаю и по возможностям военного вре-мени его утешил как мог и выдал официальное письмо директору гостиницы «Башкирия» с убе-дительной просьбой предоставить писателю Платонову Андрею Платоновичу номер для ра-боты и временного проживания.
Дошел ли Платонов до гостиницы «Башки-рия» на улице Ленина — никому не ведомо, но по записным книжкам писателя доподлинно из-вестно, что по пути он решил заглянуть к неким Прозоровым-Перцовым, проживающим на улице Гоголя, 26. Немного не доходя до места, около дома номер 56, Андрей Платонович и повстречал Нору Сергеевну с коляской, в которой лежал младенчик Сережа, и которого Платонов взял да и ущипнул. Хотя нет, только выказал желание ущипнуть. Впрочем, пересказывать эту историю нет смысла — нет ни одного мало-мальски обра-зованного уфимца, эту историю не пересказав-шего.
Раз уж вспомнили о воспоминаниях Довлатова, то перейдем к следующим фигурам нашего пазла.
Добрых шесть десятков писателей, их потом так и прозвали –шестидесятниками, были свиде-телями этого скандала, хотя злые языки утвер-ждают, что хорошо его помнил лишь один Сер-гей Донатович.
Сильно выпивший известный прозаик Андрей Битов публично избил трезвого знаменитого по-эта Андрея Вознесенского. Событие в писатель-ской среде тривиальное, но получившее широ-кую огласку, поэтому дошедшее до суда, пока товарищеского. Предполагалось, что на суде Би-тов покается в невоздержанном употреблении алкоголя, демонстративно всхлипнет и попросит прощения, ткнувшись в плечико поэта. Но то ли Андрей Георгиевич опять не сдержался, то ли гордость его обуяла, а сказал он свою знамени-тую речь:
— Выслушайте меня и примите объективное решение. Только сначала выслушайте, как было дело. Я расскажу, как это случилось, и тогда вы поймете меня. А следовательно — простите. По-тому что я не виноват. И сейчас это всем будет яс-но. Главное, выслушайте, как было дело. Дело бы-ло так. Захожу в «Континенталь». Стоит Андрей Вознесенский. А теперь ответьте, — воскликнул Битов, — мог ли я не дать ему по физиономии?!
И пошел слух, что Вознесенский, как всякий дважды униженный — физически и морально, — оставить этого так не желает и собирается дове-сти дело до суда уже народного. Тогда друзья по-советовали Битову бежать из Москвы, скрыться в каком-нибудь «разливе» на каких-нибудь бель-ских просторах страны, оформив, естественно, творческую командировку. И писатель Битов, как когда-то Ленин к Крупской, поехал к своему дру-гу в город Уфу. Вот здесь, несмотря на свиде-тельства о своем пребывании в столице Башкор-тостана самого Битова, скрывалась загадка. К ко-му приезжал Андрей Битов, кто тот верный друг, не убоявшийся гнева поэта и укрывший прозаи-ка? Наверное, ответ на этот вопрос так и не был бы найден и в нашем пазле зияла бы позорная дыра, прикрытая Битовым для конспирации ни-кому не известным Севой из Черниковки. Но, сделав глубокий глоток тягучего портера, окутав себя клубами табачного дыма, понимаешь, что не все так безнадежно. Но все по порядку.
В Уфе Андрей Битов запомнил: два сарая, черного кота Амура, трамвай, солдат в трамвае, цирк, бесконечную толстую лохматую трубу, улицу Карла Маркса, химчистку «Улыбка». В общем-то, достаточно для скрывающегося у дру-га Севы (пока будем называть его так) от обще-ственного порицания прозаика. Одно не ясно: на кой черт Битов ездил на трамвае через всю Уфу из Черниковки на улицу Карла Маркса?
Наверное, он так и думал под стук колес: «На кой черт я приехал в эту Уфу? На кой черт еду в этом трамвае вместе с солдатами, смотрю, как они выходят на остановке «Госцирк», как мимо проплывает химчистка «Улыбка» и начинается бесконечная толстая лохматая труба, по которой непременно перегоняют что-нибудь взрывоопас-ное, а потом будут два сарая из Севиного окна, и якобы в одном из этих сараев, по словам Севы, знаменитая уфимская маруха Клавка Золотой Зуб хранила чемоданы с награбленным». Потом Битов резко поднимал голову и обнаруживал, что перед ним опять остановка «Госцирк», но уже с другой стороны. В трамвай строем входи-ли солдаты, а к Битову подходила контролер Петрова:
— Предъявите ваш билетик, гражданин!
— Извините, я, кажется, проехал по кругу, — оправдывался заспанный литератор.
— Взрослый человек! А такую ерунду несете! С вас штраф — рубль! Надеюсь, вы не пьяный?! А то пьяных мы не любим, — ласково преду-преждала Петрова.
Битов совал руку во внутренний карман пид-жака и обнаруживал исчезновение бумажника.
— Бумажник украли, а там отмеченное в правлении Союза советских писателей Башкирии командировочное удостоверение! — так просто разъяснял писатель смысл своих изнурительных поездок через весь гантелеобразный город.
— Да я вижу, гражданин, как вы отметили. Будьте добры, покиньте вагон, пока я самому ге-нералу Захватуллину не позвонила!
Вышел Андрей Георгиевич на остановке «Госцирк», еще раз на здание цирка взглянул и наверняка подумал: «Как бы этот модерновый козырек не обвалился со временем». Как в воду, одним словом, глядел инженер человеческих душ. Хотел он оглянуться и посмотреть, что там на другой стороне проспекта Октября находится, но не оглянулся, не увидел голого мальчика, зи-мой и летом играющего в фонтане на дудочке, потому что перед ним в коляске лежал другой голый мальчик и кого-то смертельно напоминал.
— Простите, — решительно и смущенно вы-говорил Битов женщине с коляской, — но я бы хотел ущип… (нет, конечно, не ущипнуть, щи-паться Битов никогда не умел) дать щелбан это-му мальчику.
Женщина возмутилась:
— Новости, — сказала она, — так вы и…
Впрочем, дальнейший разговор не так важен. Важно лишь то, что, по свидетельству билетного контролера Петровой и бывшего на тот момент в Уфе на гастролях клоуна Олега Попова, мальчи-ком, которому Битов хотел дать щелбан, был не кто иной, как Игорь Савельев. Собственно, мож-но уже перейти к его фигуре, потому что потом-ственный вор-карманник и сожитель Лильки-запорожец Ильгизка-саквояж, оставив три ко-пейки на трамвайный билет и отмеченное ко-мандировочное в бумажнике, незаметно сбросил его под ближайшую к остановке скамейку, а Ан-дрей Битов благополучно его там нашел, так же благополучно добрался до двух сарайчиков, спо-тыкнулся о догнивающий остов довоенного фа-нерного чемодана, подарил другу Севе пухлый портфель своих черновиков, купил на вечную память коту Амуру пузырек валерьянки и отбыл в родной город Петербург, где был обществен-ностью помилован, но, говорят, остался не реа-билитированным до сих пор.
Литературная звезда Игоря Савельева на про-заическом уфимском небосклоне вспыхнула вне-запно, то есть закономерно. Хорошая филологи-ческая наследственность, падение «железного занавеса», свобода литературного самовыраже-ния, обилие нарождающихся премий и проектов и т. д. и т. п. Одним словом, в мгновение Игорь стал лауреатом молодежных премий, автором толстых московских журналов, был приглашен на всевозможные форумы и даже удостоен высо-чайшей аудиенции. Телевидение, радио, свобод-ная пресса беспрерывно рассказывали Уфе об Игоре Викторовиче. Члены уфимских литобъе-динений на творческих вечерах писателя вы-страивались в очередь к возможному соприкос-новению с великим рукопожатием, говорят, даже члены Общественной палаты пытались нащупать в мягкой ладошке могучий оттиск длани главно-командующего. Но мы не о том. Мы о другом удивительном свойстве Игоря Савельева — о его поразительном внешнем сходстве с Андреем Вознесенским. Как уже было сказано, первым это удивительное свойство в младенчике Игоре-ше отметил Андрей Битов, за ним и остальные стали поражаться: его взгляд, его подбородок, нос, голос, тембр, построение фразы, жаль, что не поэт.
Со временем Битов подзабыл свою первую встречу с Савельевым, но прошло каких-то два-дцать пять лет, и они вновь лицезрели друг дру-га. Андрей Георгиевич в очередной раз предсе-дательствовал в жюри премии на лучшее лит-произведение, Игорь Викторович в очередной раз стал лауреатом.
Все было как обычно: награждения, речи, цветы, дипломы, пухлые конверты, фуршет.
— Ну прямо Андрюша времен хрущевской оттепели, — восхищались Савельевым мэтры и дамы мэтров.
Савельев пожимал плечами и снисходительно улыбался. И именно в тот момент, когда он в очередной раз снисходительно улыбнулся, сло-жился наш пазл. К Игорю Викторовичу подошел «завсевдатый» общественно-политических и ху-дожественно-литературных тусовок Сидоров:
— Игорь, вы уж не маячьте перед глазами Андрея Георгиевича, он, как вы, наверное, знаете из современной литературы, нервно реагирует на любые аллюзии, связанные с Андреем Андрее-вичем.
Потом Сидоров мягко подошел к Битову и влажно прошептал ему в ухо:
— Андрей Георгиевич, вон тот лауреат из Уфы, похожий вы сами знаете на кого, утвер-ждает, что вы якобы его крестный.
— Из Уфы? — Битов отставил в сторону пу-затую рюмку и твердо шагнул к Савельеву, раз-водя в стороны крепкие руки нокаутера.
«Будет бить», — обреченно подумал Савель-ев и повыше приподнял громоздкий диплом лау-реата. Но Битов любовно сграбастал молодого писателя и стал его ласково мять:
— Уфимский, из Черниковки? Узнал, узнал, как же! Ну вылитый покойный папаша — Вовка Маканин, я ведь с ним и его котом в Уфе, когда в творческой командировке был, ух как работал! Из трамвая, помню, не мог вылезти от усталости.
— Но Маканин жив и не имеет ко мне ника-кого отношения, — давил в грудь маститому прозаику твердой рамкой диплома Савельев.
— Да? А кто умер? — ослаблял хватку Битов.
— Андрей Вознесенский.
— Да ну?! — выпускал Савельева из своих объятий Битов. — Я и говорю: вылитый покой-ный. Вы, молодой человек, главное, пишите, пишите. Чтобы забраться на плечи вашего па-пеньки, — черт! опять забыл, как его зовут, — надо писать и писать.

P.S. (В смысле, сделав последний глоток пор-тера и пыхнув в пространство остатками табач-ного дыма).
«Лох картину везет! У Нинки-силикон на до-зу сменяю», — подумал потомственный нарко-ман Гришка-сундук, оценивая полуметровую рамку, торчащую из холщовой сумки, беспечно приставленной к киоску «Уфапечать».
И, конечно же, стянул у высматривающего в передовицах центральных газет свежие литера-турные новости Савельева крупногабаритный диплом лауреата Белкинской премии.

ВТОРОЙ ПЛАН
Рассказ

Серега проснулся за секунду до звонка бу-дильника, тут же протянул руку и крепко прида-вил его кнопочку указательным пальцем, после этого, откинув одеяло, вскочил и бодро прошел в ванную комнату. Умывшись, он натянул трени-ровочный костюм и выбежал из дома, чтобы сделать свои ежедневные три круга вокруг парка культуры и отдыха имени Надежды Константи-новны Крупской. После пробежки Серега принял контрастный душ, съел две тарелки кукурузных хлопьев в обезжиренном молоке, выпил пол-литра морковного сока и заторопился на работу.

Степанов, просмотрев до двух часов ночи фут-бол, утром проспал на работу. Вчера он тоже про-спал на работу. Позавчера пришел за 15 минут до начала рабочего дня, потому что накануне Фаха-рисламов, пуская солнечный зайчик своим ролек-сом в правый глаз Степанову, поинтересовался, когда у того заканчивается испытательный срок.

Бобыкин погрузил в густую белую пену на своей щеке трехлезвенную бритву "Жиллет" и повел ее вверх, обнажая четырехсантиметровую полосу гладкой влажной кожи, на которой тут же проступили красные точки срезанных прыщиков. Он услышал как хлопнула дверца автомобиля жены Лидки, потом услышал как взревел двига-тель автомобиля, а когда услышал как хрустнула коробка передач, вспомнил посещение в далекие детские годы зубного врача, который постоянно перекладывал из одного гулкого нержавеющего подноса в другой гулкий нержавеющий поднос огромные стоматологические щипцы. Непрогре-тый двигатель автомобиля жены зачихал и за-глох, но тут же опять взревел, опять хрустнула коробка передач, послышалась яростная пробук-совка колес на гравии перед гаражом и уже вда-леке, где-то перед выездом на шоссе - истошный визг тормозов. Бобыкин досадливо поморщился, а потом и нахмурился, вспомнив, что не доспо-рил с женой вчера по поводу того какую капусту надо было по пути домой принести с рынка: цветную или брюссельскую. К тому же не меша-ло еще раз предупредить Лидку, чтобы не звони-ла беспрерывно к нему на работу, потому что Фахарисламов в последнее время стал очень нервным.

Симоненко с трудом поднял голову от по-душки, тяжело опустил ноги с кровати и насту-пил голой пяткой на почти разложившийся за ночь кусок арбуза. Симоненко отдернул ногу, ругнулся и вытер пятку колготками похрапы-вающей на другой стороне кровати девушки, имя которой он не помнил и вспоминать не собирал-ся. Симоненко закурил и долго смотрел в черный пыльный угол, уперев локти себе в колени, ино-гда ему чудилось, что в углу сидит голая жена Лера, которая два года назад уехала в Израиль с продюсером Загогуйло, а год назад в Японию с продюсером Полипчуком. Симоненко прошел на кухню, достал из холодильника две баночки пива и залез в горячую ванну приходить в себя. После ванны Симоненко выкурил полпачки сигарет и выпил четыре кружки крепчайшего кофе. На-строение у Симоненко поднялось, осталась толь-ко чуть заметная стороннему человеку вялость в движениях. Он растолкал девушку и попросил поторопиться со сборами, в очередной раз поду-мав о том, что только утром можно понять, как не разборчив бываешь вечером. Симоненко на-дел свежую голубоватую рубашку, надушился дорогим одеколоном с нарочито грубоватым за-пахом, чтобы тонкий нюх Фахарисламова не учуял и намека на перегар, зачесал назад волосы и прикрыл красноватые глаза черными очками.

Света с ненавистью посмотрела на велотре-нажер и постаралась обойти его так, чтобы никак не задеть. Она села у большого зеркала за ни-зенький столик, уставленный баночками и коро-бочками, и принялась за долгий, кропотливый труд. Через сорок минут Света удовлетворенно покрутила головой и вдруг вспомнила, что соби-ралась проплакать всю ночь, потому что груз прожитых лет давил нещадно, а предстоящий в конце недели день рождения должен будет отме-рить чудовищный срок существования в 22 года. С чувством неисполненного долга она пошла на работу.
***
В метро на Серегу уставилась рыжая, конопа-тая девушка, он вспомнил, что вчера не сводила с него глаз толстая, лопоухая школьница, а по-завчера - прыщавый паренек с черной бородкой. Серега незаметно для окружающих поиграл ку-биками мышц брюшного пресса, оглядел свою бугристую руку и решил, что трицепсы непре-менно надо подкачать.

Степанов нервничал, перебегал дорогу на красный свет и расталкивал неторопливых про-хожих. Его прерывистое дыхание доносило до окружающих запах второй день не чищеных зу-бов, белая рубашка под двубортным пиджаком прилипла к телу, под мышками струились соле-ные ручейки, а ступни, обтянутые герметичными нейлоновыми носками, хлюпали в тяжелых чер-ных осенних туфлях.

Бобыкин аккуратно закрыл дверку своего авто-мобиля, нежно завел двигатель, подождал пока стрелка температуры охлаждающий жидкости дошла до нужной отметки и очень плавно тронулся.

Девушка выдвинула автомобильную пепель-ницу, выбрала из нее самый длинный окурок и закурила, Симоненко понял, что дальше бли-жайшей станции метро ее не подвезет.

Очень похожий на охранника третьего уровня Симоненко усатый шофер автобуса всю дорогу пялился на Свету в зеркало заднего вида. Света отвечала на взгляд шофера прямо и независимо, точно так она собиралась встретить жгучий взгляд и самого Симоненко. Но когда шофер, неожидан-но затормозив, вылез из-за баранки, здорово струхнула. Шофер прошел через весь салон авто-буса к последним сиденьям, подхватил под мыш-ки сильно пьяного гражданина, очень похожего на совсем непьющего Фахарисламова, и выволок то-го через заднюю дверь на освежающую травку га-зона. К чувству невыполненного долга у Светы добавилось легкое чувство разочарования.
***
Во дворике особняка Уждавини маленькие японские установки поливали тоненькими иг-рающими на солнце струйками тщедушные цвет-ники его жены. Серега автоматически вытряхнул в черный целлофановый мешочек пустую пепель-ницу и смахнул белой тряпочкой несуществую-щую пыль с щитка приборов. Потом вылез из на-драенного до блеска лимузина и с наслаждением потянулся. На площадку для VIP-гостей на боль-шой скорости въехал спортивный кабриолет и, взвизгнув тормозами, резко остановился. Серега подошел к автомобилю, перебросил жвачку на зуб мудрости и угрожающе выдвинул вперед челюсть, как научил его Фахарисламов:
— Здесь частная собственность! Господин Уждавини не предупреждал, что к нему приедут гости!

Диктор, сообщив в конце новостей невеселый прогноз погоды, добавил, что старожилы опять ничего не помнят. Степанов проскользнул в дверь. Бобыкин, не поднимая глаз от "Плейбоя", буркнул презрительное приветствие. Степанов, сжимая и разжимая ладонями воздух, попытался рассказать про жуткие заторы на дорогах, но за-путался в длинном сложноподчиненном предло-жении. Бобыкин никак не выразил ему своего сочувствия. Степанов закончил бессвязную речь и подошел поближе к кондиционеру. Он нажал кнопочку выключателя и вывернул до упора ре-гулятор мощности. Кондиционер как не работал, так и не работал. Степанов позавидовал Бобыки-ну, которому Фахарисламов разрешал сидеть без пиджака, потом немного раздвинул жалюзи и по-завидовал Сереге, идущему в прохладном тенеч-ке ветвистых деревьев между фонтанчиков по-ливальных установок по направлению к подъе-хавшему открытому "Мерсу".
— Подъехал открытый "Мерседес", к нему подошел охранник первого уровня.
— Готовность пять дробь один.
Степанов расстегнул кобуру, взялся липкими пальцами за ребристую рукоятку револьвера и тревожно подумал заплатит ли ему Фахарисла-мов положенные "ночные" за прошлую неделю.

Бобыкин сидел в кресле и листал журналы, сначала накапливая в себе раздражение на но-вичка Степанова, который каждый день опазды-вает, потом так же листал журналы, пытаясь по-давить это же раздражение.
Краем глаза отметив, что Степанов включает кондиционер, Бобыкин нервно встряхнул лоще-ный "Плейбой": сто раз втолковывал этому идио-ту, что кондиционер стоит для антуража и сгорел еще два года назад. Бобыкин решил не нервничать и подумать о чем-нибудь другом, например о том, почему жена Лидка не звонит ему уже полчаса.
— Подъехал открытый "Мерседес", к нему подошел охранник первого уровня.
Бобыкин вздохнул, не спеша отложил журнал и пробурчал:
— Готовность пять дробь один, - не спеша поднял рацию, прокашлялся, нажал на красную кнопочку и бодро отрапортовал: - Первый! У нас ситуация пять дробь один!
В ответ из динамика рации послышался раз-драженный голос охранника третьего уровня Симоненко:
— Действуйте согласно инструкции 7 б.

Симоненко, легонько стукнул в дверь и тут же ее толкнул. Молоденькая бухгалтерша Света испуганно встрепенулась и через силу улыбну-лась. Симоненко нравилось, как бухгалтерша всякий раз вздрагивает при его появлении. Он сел напротив и рассказал ей древний и чрезвы-чайно прямолинейный в своей двусмысленности анекдот. Света захихикала, украдкой поглядывая в зеркало. Симоненко прищурился и подумал, почему, собственно, надо всегда следовать принципу не флиртовать на работе и всегда бо-яться чертого Фахарисламова? Но висящая ря-дом с пистолетом рация, противно задребезжав, прервала его размышления. Послышался звон-кий голос охранника второго уровня Бобыкина:
— Первый! У нас ситуация пять дробь один!
Симоненко слегка замутило от хорошо по-ставленного тенорка Бобыкина, но сдержавшись, он строго ответил:
— Действуйте согласно инструкции 7 б.

Не успела Света повертеться у зеркала, как в дверь стукнули и тут же ее открыли. Увидев ох-ранника третьего уровня Симоненко, Света вздрогнула и попыталась улыбнуться. Симоненко погрузил Свету в загадочное облако из запахов си-гарет, парфюмерии и алкоголя. Сняв темные очки, он окинул Свету взглядом, и Свете, не смотря на строгий брючный костюм, сразу же захотелось прикрыться. Симоненко вальяжно сел в кресло на-против и рассказал похабный анекдот, над кото-рым она через силу захихикала в несмелой надеж-де, что, может быть, хоть сегодня ее пригласят хо-тя бы попить кофе в забегаловке на соседней ули-це.
Симоненко неожиданно задумался, но тут задре-безжала рация, послышался противный голос Бобы-кина, в ответ на который он недовольно сказал:
— Действуйте согласно инструкции 7 б.

***
Указательный палец в черной кожаной пер-чатке, омерзительно сгибаясь и разгибаясь, по-манил Серегу к себе. Сереге очень захотелось выдернуть за худенькую шею напомаженного красавчика из автомобиля, но вместо этого он покорно наклонился к нему. Красавчик вдруг выпрыгнул из машины и стал делать резкие от-рывистые движения руками и ногами с шумным выдохом воздуха.

Степанов держал револьвер в руке и наблю-дал за тем, как смешно сломалось пополам сто-килограммовое тело Сереги, как потом также смешно резко разогнулось и плашмя всей массой плюхнулось в клумбу под фонтанчики поливаль-ных установок.
— Ситуация шесть дробь два! Нападение на охранника первого уровня! - прокричал Степанов на ходу и, распахнув дверь, выскочил на крыльцо.

Бобыкин вытянул из-под журналов малень-кий автомат "Узи" и увидел, как на плоском за-тылке Степанова вдруг расцвел огромный крас-ный цветок, сразу же разбросав по полу, стенам и потолку свои лепестки. Бобыкин побежал в дальний угол комнаты, на ходу стреляя из авто-мата по окнам, люстрам и дорогим сервизам в сервантах из красного дерева.
— Первый! У нас ситуация шесть дробь два, перешедшая в ситуацию семь дробь три! Выве-дена из строя охрана первого уровня и потери на втором уровне!

Симоненко, прячась за массивной колонной на втором этаже, метко стрелял по ловко избе-гающему его разрывных пуль красивому моло-дому человеку. Симоненко материл Бобыкина, который сидел под большим обеденным столом в алой от крови рубашке, зажимал себе уши и тихо выл, постепенно переходя на хрип. Симо-ненко не заметил, как красивый молодой чело-век, спрятавшись за шкаф, прицелился в крон-штейн, крепящий одну из растяжек, держащих парящего под потолком медного пузатого Купи-дона.

Света вскрикнула, медный Купидон сплани-ровал из-под потолка вниз и пробил своей куд-рявой головкой череп Симоненко в районе теме-ни. Света рванулась к Симоненко, но неожидан-но ее лоб уперся в огромное дуло черного писто-лета. Молодой красивый человек усмехнулся, крутанул револьвер на пальце, вложил его в ко-буру и сказал бархатным голосом, что он здоро-во подзадержался тут, и его наверняка заждался их босс Уждавини. Молодой красивый человек повернулся спиной к Свете, Света увидела ле-жащего в ярко красной луже Симоненко, в сле-пой ненависти выхватила из своей сумочки ма-ленький никелированный браунинг, но услышать негромкий выстрел своего пистолетика не успе-ла, потому что ее навсегда оглушил выстрел из револьвера сорок пятого калибра.
***
— Я тебя предупреждал, Уждавини! - краси-вый молодой человек прицелился в покатый лоб Уждавини.
— Я все отдам, клянусь! - тоненько завере-щал Уждавини. - Не убивай меня, у меня моло-дая жена и множество планов на будущее! - Гли-цериновые градинки пота катились по его лбу и застревали в кустистых черных бровях.
— Смотри, Уждавини! Это было последние предупреждение! - красивый молодой человек ловко крутанул свой огромный револьвер на пальце и всунул в кобуру. Потом он развернулся на огромных каблуках и не спеша вышел из дома.
Серега медленно приподнялся над поливаль-ными установками, красивый молодой человек подпрыгнул и ударил ногой Сереге в голову. Сере-га упал, по всему, с переломом основания черепа.
Фахарисламов потер указательным пальцем лоб и сказал:
— Я думаю - это лишнее. Вырежьте с того мо-мента, когда Серега привстает и до того момента, когда Голубой мститель садится в машину.

БАНДЫ ОЧКАРИКОВ
Рассказ

В ночь с тридцать первого на первое в брони-рованную дверь штаба по борьбе с разгулявшим-ся бандитизмом кто-то негромко постучал дулом пистолета неизвестной конструкции.
— Что это? — приподнял голову от стола прапорщик Резиноводубинкин и вопросительно взглянул на начальника штаба.
— Либо Макаров, либо Стечкин, может быть, Вальтер, но никак не Парабеллум, — проанали-зировал ситуацию капитан Зарукухватуллин и приказал: — Отопри с присущей тебе готовно-стью ко всему.
Чеканя размашистый шаг, в распахнутую на-стежь дверь вошел выписанный из-за границы микрорайона Сипайлово спецагент Иванов-Самогонкин.
— Руки по швам! — грозно крикнул Резино-водубинкин в затылок Иванову-Самогонкину, но тут же исправился: — То есть руки вверх!
Не послушался спецагент прапорщика, отстег-нул от лацкана бейджик со своей секретной фами-лией и секретной должностью, протянул его капи-тану и попросил кратко изложить диспозицию.
Нахмурился начальник штаба капитан Зару-кухватуллин и хриплым, но мужественным голо-сом начал:
— Микрорайон затерроризировала банда. Банда жестокая, хитрая и чрезвычайно коварная в своих злодеяниях. Банда очкариков!
— Вот как! — сразу почувствовал всю слож-ность обстановки Иванов-Самогонкин.
— Ведь до чего додумались эти негодяи! Ло-вят в подворотнях культуристов, боксеров, су-моистов и других выпускников профессиональ-но-технических училищ, а то, бывает, и к работ-никам правоохранительных органов пристают!
— Ну да! — поразился дерзости преступни-ков спецагент.
— И спрашивают… Прапорщик, прочти, что они спрашивают — у тебя записано во вчераш-нем протоколе.
— Это когда изверги пытали Жоржика — сы-на нашей осведомительницы Груни?
— Его несчастного.
— Сейчас, товарищ капитан. Вот, например: чем литература «золотого века» отличается от литературы «серебряного века»? Или еще более садистское: как называется звезда, вокруг кото-рой вращается планета, на которой мы обитаем?
— И как же? — вдруг испугался Иванов-Самогонкин, но тут же взял себя в руки и гневно сжал кулаки: — Сволочи! Но неужели простые, че-стные, открытые ребята не пробовали дать им отпор?
— Пробовали, — вздохнул прапорщик, — мы тоже пытались их вразумить данными нам на-родной властью полномочиями, но ведь только, бывало, замахнешься для вразумления, а он тебе под руку подлость какую-нибудь выдаст, вот я записал даже: «не торопитесь с ответом, блюсти-тель порядка, потому что в силу может вступить третий закон Ньютона». Каково? Где это видано, чтобы милиционеров законом пугали?!
— Так ведь в такой обстановке работать не-возможно!
— Не говорите! Наш районный филиал го-родской психиатрической больницы переполнен, пациенты все полное собрание сочинений Карла Маркса и Владимира Ильича Энгельса из крас-ного уголка перетырили и, несмотря на интен-сивное лечение сульфазином, продолжают кон-спектировать подшивку «Вечерней Уфы»! Но к делу, спецагент Иванов-Самогонкин!
— Я весь во внимании, товарищ капитан За-рукухватуллин!
— Ваша задача внедриться в банду и освобо-дить микрорайон от ига.
— Простите, кто такой Иг?
— Точно не знаю, в полученном мной от пол-ковника Гауптвахтова приказе это не расшифро-вано, но думаю, это самый главный их мерзавец. Для перевоплощения мы выдадим вам очки с ди-оптриями минус пятнадцать, толстую книжку «В мире мудрых мыслей» и пионерский значок прошлого века «Всегда готов». Осталось только придумать название операции, какие у присутст-вующих есть варианты?
— Сеть
— Бредень.
— Невод.
— Трал.
— Потоньше бы, — забраковал мозговую атаку сослуживцев начальник штаба.
— Золотая рыбка, — перешел на влажный шепот Резиноводубинкин.
— Как-то не по-мужски, товарищ прапорщик!
— Виноват! — покраснел боевой полуофи-цер. — Может быть, спиннинг?
— Во! Можешь, когда жареный петух на горе свистнет, — обрадовался Зарукухватуллин, дос-тал из тумбочки пустую картонную папку и на-рисовал на ней длинное удилище, блесну и за-глатывающую ее зубастую щуку.
— Когда выходить на задание? — оторвал капитана от изобразительного искусства спеца-гент.
Вздрогнул начальник штаба, но тут же на-хмурил все семь пядей на своем лбу:
— Конечно на рассвете.
* * *
Серый клочковатый туман зловеще полз по микрорайону Сипайлово, редкие тени подозри-тельных личностей скользили вдоль тротуаров, пересекали проезжую часть улиц в неположен-ных местах и скрывались в бетонных квадратах и прямоугольниках своих дворов. Иванов-Самогонкин нервно сдергивал с носа очки с тол-стенными линзами, доставал из черного плаща до пят камуфляжный носовой платочек и, при-творно протирая линзы, пристально вглядывался в сырую предрассветную мглу.
Но враг подкрался незаметно:
— Не подскажете, как пройти в ближайшую библиотеку?
Чуть не выпали на асфальт из подрагивающих пальцев очки с платочком, чуть не бросился спе-цагент бежать в укрытие от дыхнувшей в лицо портвейном 777 опасности, но вспомнил он про табельный пистолет с запасной обоймой, про баллончик с нервно-паралитическим газом в по-тайных кармашках нижнего белья и звонким фальцетом ответил:
— Между прочим, общая теория относитель-ности А. Эйнштейна при ближайшем рассмотре-нии не выдерживает никакой критики!
Враг растерялся, он явно был не готов к контратаке, поэтому вытащил из белого плаща до пят камуфляжный носовой платочек, стянул с носа очки с толстенными линзами и, протирая душки очков, внимательно оглядел Иванова-Самогонкина с ног до головы:
— А не зайти ли нам для продолжения нашей интеллектуальной беседы в круглосуточное ка-фе-закусочную-бар-бистро «Копытце»?
Смело усмехнулся спецагент, показывая, что не напугала его неприкрытая угроза противника:
— Отчего не зайти! Можно и зайти!
В «Копытце» кроме официантки Груни не было никого, спецагент и враг сели на расшатан-ные стульчики за залитый утренними лучами солнечного света, липким пивом и сладким чаем столик в центре зала.
— Ну, закажи чего-нибудь, не сидеть же нам просто так, — обратился хитрый враг к Иванову-Самогонкину и кивнул в сторону дремлющей на своем кулаке Груни.
«Не иначе, как проверяет», — раскусил врага спецагент и заказал Груне бутылку «Вырви глаза».
Не успела психологическая дуэль начаться, как закончилась водка в чайных стаканах.
— Ну, закажи еще чего-нибудь, — продолжил хитроумную комбинацию враг.
«А вдруг это и есть тот самый Иг?!» — осе-нило спецагента, и решил он зайти с фланга:
— За постмодернизм!
Гулко стукнули друг о друга граненые стака-ны, гулко повторило этот звук эхо, и опять за-кончилась водка.
— Ну, закажи опять чего-нибудь для разгово-ра, не насухую же беседовать, — отразил флан-говый удар противник.
Насторожился Иванов-Самогонкин, потому что увидел, как супостат налил в свой стакан водки на полмиллиметра выше, чем в его. И тут же ринулся в лобовую:
— Значит, говоришь, в библиотеку ходишь, Иг?
— Хожу, конечно! А ты чего икаешь, не идет честный пролетарский напиток в лживое интел-лигентское горло?
— Не волнуйся, Иг, — идет! И не такие ин-теллектуальные высоты брали, — презрительно сплюнул под стол спецагент, взял стакан врага и влил в свой рот.
Враг сдаваться не собирался:
— А знаком ли ты с высотами современной зарубежной прозы, господин интеллектуал?
— Да я за Гарри Поттера любимую учитель-ницу русского языка и литературы не пожалею! — лег на амбразуру Иванов- Самогонкин.
— Ну тогда, чтобы обсудить детали, закажи чего-нибудь, — подло осадил его злодей.
— Так денег уж нет, господин Иг, — вынуж-ден был отступить спецагент.
— Чудак человек! А я на что? Ты не икай, а лучше займи у меня в долг, а с получки сразу же отдашь с символическими процентами, — стре-мительно развивал свой успех по всем фронтам вероломный супостат.
* * *
— Вот они голубчики, товарищ капитан! Сра-зу двух очкастых бандитов накрыли на месте преступления! Скоро всю эту нечисть под корень изведем! — прапорщик Резиноводубинкин от-крыл камеру сипайловского медвытрезвителя и указал электрошокером на лежащие под белой простыней два тела.
— Благодарю за службу! — поблагодарил за службу Резиноводубинкина начальник штаба За-рукухватуллин и гневно сорвал простыни с тел преступников.
— Рад стараться! — вытянулся прапорщик в ожидании последующих благодарностей и воз-можного представления к званию «Заслуженный работник культуры». Но капитан в одном из тел вдруг опознал отправленного на опасное задание спецагента:
— Так этот сине-зеленый — наш Иванов-Самогонкин! До чего же его ироды довели! И второй желто-коричневый вроде как знакомый! Да это ж контрразведчик Сидоров-Борматухин из райотдела ФСБ! — вытер сорванной с тел простыней проступивший на цезуре пот Зару-кухватуллин. — Прапорщик Резиноводубинкин!
— Я, товарищ капитан!
— Отставить «благодарю за службу!», потому что это полный провал! Опять в старлеи переве-дут, опять участковым назначат и опять отпуск дадут в декабре!
— Не переживай, капитан, — вдруг послы-шался шепот очнувшегося спецагента, — есть выход!
— Говори! Говори! — нагнулись к нему пра-порщик и капитан.
— Необходимо, — приподнял голову Иванов-Самогонкин, — закрыть все библиотеки, а у книжных магазинов выставить круглосуточные посты, чтобы пропускали только внутрь и по спецпропускам, а изнутри вообще не выпускали, — прошептал белыми губами спецагент и опять уронил голову на твердую кушетку.
Капитан выдернул подушку из-под ягодиц контрразведчика Сидорова-Борматухина и осто-рожно подложил под затылок Иванову-Самогонкину:
— Вот это голова! Не зря двухнедельные кур-сы пользователей ЭВМ с отличием окончил.
* * *
— Уже целый месяц микрорайон Сипайлово спит спокойно! Выпьем за нашу нелегкую, но благородную работу, а заодно и мое очередное звание обмоем! — майор Зарукухватуллин бро-сил в литровую алюминиевую кружку большую, такую же, как у полковника Гауптвахтова, звез-дочку, отхлебнул спирту и передал емкость Ива-нову-Самогонкину.
— За чистое небо над головой! — сделал большой глоток спецагент и передал кружку прапорщику.
— За здоровое и счастливое общество! — до-пил остатки Резиноводубинкин и проглотил майорскую зведочку.
Расстроился было майор Зарукухватуллин, но прапорщик поклялся только что врученной ме-далью «За очень личное мужество», что вернет на следующий день звездочку в целости и со-хранности, поэтому майор налил в кружку еще спирту и бросил в нее вторую звездочку. Встал во весь рост Зарукухватуллин, открыл рот, чтобы сказать тост, но не успел произнести важные для каждого борца с организованной преступностью слова, потому что в штаб ворвалась официантка Груня, таща за руку зареванного пятнадцатилет-него сына Жоржика.
— Вот!
— Что, кто, где и когда?! — хором спросили майор, прапорщик и спецагент.
— Шел мой не испорченный почти ничем мальчик на концерт рэпера Миллиметра, а его окружили в подворотне скрипачи какие-то и пятнадцать минут мучили гнусными звуками, которые придумал их предводитель Шнитке.
— Значит, не всю заразу вытравили! — гру-стно вздохнул Зарукухватуллин, потом выдохнул из легких углекислый газ и залпом выпил из кружки весь спирт вместе со второй майорской звездочкой.

ИСТОРИИ ГОРЮХИНА
Видимо шежере

Деда моего отца зовут Константин, он огро-мен, страшная борода его до колен. Сидит себе на кровати и что-то говорит мне или ничего не гово-рит, а только улыбается, впрочем, может, и не улыбается. Я боязливо выхожу из комнаты на кухню, где около высокого массивного буфета стоит молчаливая прабабушка Татьяна, тоже очень высокая. Прабабушка открывает скрипучую дверцу буфета и, возможно, хочет достать мне че-го-нибудь вкусненького, но, не дождавшись уго-щения, я бегу на улицу, ведь летом во дворе, как, наверное, и в другие времена года, которые я пока не помню, столько неотложных дел. Потом я про-живу огромную жизнь длиною в осень и зиму, и 28 февраля 1969 года мне надарят кучу всяких по-дарков, потому что на вопрос, сколько мне лет, я смогу показывать большим тетькам и дядькам три вытянутых вверх пальца. Потом времена года за-мельтешат велосипедными спицами, в какой-то из скучных вечеров, перелистывая семейный фото-альбом, я переверну фотографию маленького ста-ричка со всклокоченной бородкой и прочту на обороте, что это Константин Иванович Горюхин, почивший 1 января 1969 года в возрасте 99 лет.
Впрочем, вру. Все было не так. Деда моего отца зовут Константин, он огромен, страшная борода его до колен. Сидит себе на кровати и го-ворит мне:
— А садись-ка, Егорка, мне на коленку, толь-ко бороду не прищеми. Расскажу я тебе нашу родословную.
Паренек я был молодой, шустрый — прыгнул ему на коленку, цепкими ручонками за бороду ухватился для равновесия:
— Шежере, что ли?
Константин Иванович одобрительно погладил меня по льняной головке:
— Оно самое. Так слушай. Поехала в 1767 году Екатерина II Алексеевна Великая из Моск-вы в Казань.
— Ну! — возмутился я. — Ты бы, прадедуля, еще с неандертальцев начал, я же засну!
Но Константин Иванович крепким подза-тыльником тут же меня переубедил.
— И проезжала Екатерина мимо одного насе-ленного пункта, в котором жили крещеные чу-ваши. Ну и, как водится, высунулась в окошко кареты и спросила у одного из крещеных: «Что за поселение такое?» А чуваш, хоть и крещеный, но ведь не полиглот же, поэтому отвечает: «Мин по-русски белмей». Тогда Екатерина и говорит Потемкину: «Запиши, Григорий Александрович, на манжете, что по дороге в Казань проезжала я мимо не то села, не то поселка под названием Белебей, и очень мне этот Белебей понравился, и непременно я этот Белебей как-нибудь награжу». Украсил ли Потемкин Белебей, как и другие убо-гие российские деревеньки и селения, бутафор-скими нарядными домиками — не знаю. Но ведь царица-матушка действительно наградила Беле-бей — в 1781 году он получает статус уездного города, а в 1782-м собственный герб.
— А мы тут при чем? — удивился я с детской непосредственностью.
— Слушай дальше, пострел. Потемкин-то на манжете царицыны слова записал, но своим умом государственным подумал, что неплохо бы в этот Белебеевский уезд кержаков сослать, найти им за-худалую деревеньку, Подкатиловку какую-нибудь, и чтоб сидели там и своему старому Христу двумя пальцами крестились, — сказал Константин Ива-нович и перекрестился двумя пальцами.
— Во как! — смекнул я, в какую сторону клонит мой прадед, глава местной старообрядче-ской общины. — А откуда он нас переселил?
— Знамо откуда — из села Горюхина. Говорят, барин секунд-майор, подполковник по нынешне-му, Петр Иванович Белкин очень переживал по этому поводу, сын его Иван Петрович потом на-писал что-то про нашу деревеньку, но он был вро-де тебя — без царя в голове, поэтому накатал па-родию да и умер вскорости, до тридцати лет не дожил. Но об этом надо было у моего папеньки Ивана Сергеевича и брата его Луки Сергеевича спрашивать, они бы тебе и про поэта Архипа Лы-сого рассказали, и про старосту Трифона, и про Дериуховых с Перкуховыми, и про замечательный горюхинский обычай выдавать тринадцатилетних мальчиков за двадцатилетних девок…
Я с удивлением взглянул на прабабушку, но прадед поморщился.
— Да нет! Давно это было. Так вот… На чем я остановился? Ах да, отец мой Иван Сергее-вич… Да… Расспросить бы его, но никак уже не расспросишь, от него после 1923 года только пе-чать хрустальная осталась — в буфете вон стоит на полочке, — смахнул слезу прадед и позвал супругу: — Татьяна! Таня, голубушка, налей рюмочку благочестивого кагору, папу помяну.
Но прабабушка Татьяна Александровна хоть и замужняя жена старовера, а женщина была строгая и принципиальная:
— Побойся бога, Константин! Ребенка на ко-ленях держишь!
— Н-да… — огорчился прадед, приподнял меня, снял со своего колена и поставил на пол. — Иди похулигань во дворе на детской площад-ке, потом как-нибудь дорасскажу нашу историю.
Похулиганить я всегда был горазд, поэтому уговаривать себя не заставил, мигом за дверь шмыгнул.

История 2

Деда моего отца зовут Константин, он огро-мен, страшная борода… Это я уже, кажется, пи-сал. Не знаю, сколько времени прошло, — мо-жет, день, может, два, а может, и целая вечность в одну неделю. Одно могу сказать наверняка: де-ло было после 8 сентября — дня рождения моей годовалой сестренки Наташки. Положила мне мама в карман гостинец и отправила гулять, что-бы не сопел в ревностном недовольстве над дет-ской кроваткой. Вышел я из подъезда и тут же решил угостить прадедушку петушком — это та-кой леденец на палочке, вроде чупа-чупса, толь-ко в сто раз вкуснее и безвреднее.
— Опять ты? Зачастил ты что-то, Егорка. Конфетку, говоришь, принес? Спасибо, внучек второго поколения. Давай так: ты ее сам разгры-зешь, а я тебе еще одну историю расскажу? — предложил компромисс Константин Иванович.
Делать нечего, бросил леденец на молочные зубы, схватился за бороду прадеда и залез ему на коленку.
— В общем, стараниями Григория Александ-ровича Потемкина стали мы жить в деревне Подкатиловке под Белебеем, недалеко от села Верхнетроицкое, в этом селе потом в честь на-шего ближайшего местопребывания улицу на-звали — так и зовется: улица Горюхина.
— Да ну! — не поверил я. — Это, наверное, местный партизан или заслуженный кавалерист, а может быть, и бывший председатель сельсове-та.
— Ить! — возмутился прадед и чуть не ски-нул меня с коленки. — Слушай, что тебе гово-рят, и помалкивай! Ты хоть знаешь, кому эта Подкатиловка принадлежала?
— Откуда же мне знать? Наверное, Подкати-лову какому-нибудь.
— Какому Подкатилову?! Знакомому крупно-го русского писателя Сергея Тимофеевича Акса-кова мелкому помещику Александру Хлестако-ву! Этот Хлестаков, изредка встречаясь с Акса-ковым, частенько тому жаловался на сына своего Ваньку, который был редким шалопаем и все время тянул из папаши деньги на шалопайство в Петербурге. А Сергея Тимофеевича все эти ис-тории чрезвычайно забавляли, и он по прошест-вии лет подробно, со свойственной ему обстоя-тельностью пересказал их своим петербургским друзьям. Так про этих смешных Хлестаковых узнал Гоголь Николай Васильевич, когда в 1832 году познакомился с Аксаковым, ну и, конечно, тут же воспользовался и вывел в своей бес-смертной комедии «Ревизор».
— Однако, — только и мог произнести я.
— Сомневаешься? — усмехнулся Константин Иванович. — Татьяна! Татьяна, голубушка, при-неси мне, пожалуйста, четвертый том Николая Васильевича, тот, что с закладочкой посередине.
— Не рано ли ты Юрочке головушку забива-ешь? — Татьяна Александровна смахнула чис-той тряпочкой пыль с кожаного переплета и дала супругу книгу.
— Да нет, в самый раз, у Егорки мозг сейчас, как губка резиновая. Пущай впитывает, глядишь, потом в линованную тетрадочку все запишет, — не согласился с женой прадед и раскрыл потер-тый томик. — Вот она, вторая редакция «Ревизо-ра», именно про нее писал Гоголь Погодину 6 декабря 1835 года: «Да здравствует комедия!» А вот реплика Бобчинского: «Сначала вы сказали, а потом и я сказал. Э, сказали мы с Петром Ива-новичем, с какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит бог знает куды: в Саратовскую губернию в город Белебей? Это верно не кто другой, как самый тот чиновник».
— Саратовская губерния? — задаю вопрос и ехидно ухмыляюсь.
— Эх! — захлопнул книгу прадед Констан-тин. — Как ты не понимаешь, что Гоголь к тому времени уже был столичная штучка. А тогда, точно так же, как и сегодня, жителю столицы, особенно недавно переехавшему из глухой Ма-лороссии, было неприлично знать географию Российской империи, вот Николай Васильевич и показывает читателям, что, мол, ему все равно: что Саратовская губерния, что Оренбургская, что Уфимская. И сегодня попробуй спроси како-го-нибудь щелкопера в Москве, где расположена Башкирия? Непременно ткнет пальцем в пусты-ню Гоби.
— Ладно, ладно, убедил, — легко сдаюсь и сладко зеваю. — Продолжай, что ли.
— Потом, когда белебеевские купцы, город-ничий, местные добчинские-бобчинские возму-тились, жалобы стали писать на высочайшее имя, цензор Евстафий Ольдекоп спросил Гоголя: «Ну зачем тебе, Николай Васильевич, этот Беле-бей, у тебя что, проблем мало, у тебя что, поэма “Мертвые души” мертвым грузом на шее не ви-сит?» — «Висит, — отвечал тогда поэт и драма-тург, — как не висеть, да так, брат Евстафий, так как-то все…» Вычеркнул, одним словом, слав-ный чувашский город из последующих редак-ций. А мы, Горюхины, тем временем уже давно жили под Уфой, в Дмитриевской волости, в де-ревне Воскобойниково, там я, кстати, и родился 21 марта 1869 года.
— После крепостного права, выходит? — ос-ведомленность показываю.
— После него, родимого. Но мы хоть и жили в барских деревнях, никогда холопами не были.
— А чем же тогда деревня Воскобойниково лучше деревни Подкатиловки? — спросил я, за-тягивая крепкий узелок в бороде прадеда.
— Тут совсем другая история.
— Юрка! — крикнул с улицы мой товарищ по детсаду Валерка. — Выходи в войнушку иг-рать!
Я был очень дружен с никогда не унывающим Валеркой, который еще не знал, что через десять лет утонет в протекающей недалеко от нашего дома реке Белой, поэтому спрыгнул с прадедов-ского колена, сказал, что сегодня больше слу-шать родовую историю не могу, потому что чрезвычайно проголодался, хочу спать и у меня сильно болит живот.
Не успел Константин Иванович проскрипеть что-то о вырождении рода Горюхиных, как я уже пулял во дворе из указательного пальца во вра-гов нашего социалистического отечества.


История 3

— Прадед! — дернул я прадеда за страшную бороду. — Хватит сидеть с закрытыми глазами и посапывать, давай рассказывай, зачем кержаки под Уфу перебрались, а то на улице дождик и делать совершенно нечего.
— А? — приоткрыл Константин Иванович глаза. — Егорка? А я думал, ты мне снишься. Ну, лезь на коленку. Дело было так. Задумали горю-хинцы из Подкатиловки двинуть куда-нибудь, потому что ну какое житье с этими полоумными Хлестаковыми? А поблизости только Белебей, не намного больший Подкатиловки, и за сто верст от него портовый город Уфа, на пяти реках стоящий.
— Откуда столько рек, прадедушка? — как обычно, выражаю скепсис.
— И чему вас в детском саду учат? — качает головой прадед. — Загибай пальцы: Белая, Уфимка, Дема, Сутолока, Шугуровка.
— Вона как!
— Вот и задумались мы тогда о переезде, и, может, до сих пор бы думали крепким кержац-ким умом, но случилось молодой жене Ивана Александровича Хлестакова Марье Антоновне рожать. А хоть была она вся в своего папашу, Антона Антоновича Сквозник-Дмухановского, бабой ширококостной да в бедрах несоразмер-ной, все равно решили Хлестаковы на всякий случай вызвать уфимского акушера Беляева, че-ловека очень своим ремеслом увлеченного, слава о мастерстве которого простиралась до самой нашей Подкатиловки.
— Разумное решение, — одобряю Хлестако-вых и плету в прадедовской бороде тонкую ко-сичку. — И что акушер, неужто заодно и горю-хинцам помог?
— Ты, Егорка, словно таракан на сковородке. Ты не спеши, дальше слушай. Надо сказать, что Беляев и сам был недавно женат, а жена, ввиду специфики профессии мужа, очень ревновала его к пациенткам и потому всюду своего мужа со-провождала. Так и оказалась в нашей деревне че-та Беляевых. Марья Антоновна к их приезду бла-гополучно опросталась очень шустрым и весе-лым мальчиком, который, как уверяют свидете-ли, по семейной традиции взял и тут же соврал. Но бог с этими Хлестаковыми, не об них наше шежере. Во время праздничного ужина в честь вышесказанного старосте нашей общины Три-фону удалось переговорить с супругой Беляева. Женщина она была очень молодая, но необычай-но начитанная, поэтому верила во все мистиче-ское, потустороннее, нетрадиционное, и ничего удивительного, что она с легкостью вняла истине нашей единственно верной веры — аввакумов-ской. Пообещала Трифону, одним словом, по-хлопотать перед большим начальством, чтобы нас поближе к Уфе перевели, чтобы сподручнее было проводить время в благостных молитвах да постах очищающих.
— И что, перед самим губернатором за нас сло-во молвила? — расплетаю косичку в бороде деда.
— Губернатором! — усмехается Константин Иванович, вытягивая свою бороду из моих рук. — Бери выше! Ладно, трапезничать пора. День сего-дня постный, манной каши для тебя у меня нет, по-этому дуй домой, потом как-нибудь дорасскажу.


История 4

Настроение у меня было приподнятое, я толь-ко что поколотил Саньку Шеклейна из тридцать второй квартиры за то, что тот обидно обзывался и беспрерывно дразнился. Уверен, Санька надол-го запомнил мою взбучку, а может, и до сих пор помнит. Нет, впоследствии в Израиль он не уе-хал — в тюрьму сел. Наверное, и сейчас сидит, детство наше беззаботное вспоминает. Хотя куда это я? Настроение у меня было приподнятое…
— Прадеда! Прабаба! — кричу громогласно. — Здрасьте, я к вам в гости пришел!
— Тише, Юрочка, тише, — Татьяна Алексан-дровна меня успокаивает.
— Чего орешь, Егорка? — Константин Ива-нович осаживает.
Осаживать-то осаживает, а сам слезинку пла-точком вытирает.
— Кто тебя, прадедуля, обидел, отчего пла-чешь? — опешил я и на шепот перешел.
— Вот приболел, а эти изверги мне укол уни-зительный сделали, словно мальчишке вроде тебя.
— Что, в первый раз за девяносто девять лет?!
— В первый, — опять Константин Иванович платочек к глазу подносит.
Чтобы отвлечь патриарха рода от боли и унижения, перевожу разговор на старую тему:
— А кого все-таки попросила жена акушера Беляева, чтобы горюхинцев к Уфе поближе пе-ревели?
— Кого-кого — царя!
— Да ну! — я аж подбородком повел, плечи-ки приподнял. — Какого царя, прадедуля? В на-шу губернию только Ленин к Крупской приез-жал!
— А как же Александр Павлович? А?! — топнул ножкой Константин Иванович; хорошо, что я в этот раз на маленькой табуреточке сидел, а то бы слетел с коленки.
— Номер один, отцеубийца который? — ставлю сразу все на свои места.
— Да, грехов много было на нем… Но слу-шай. За год до смерти, осенью 1824 года задумал Александр I по России поездить, проведать, как народу живется. Много где побывал, весь Урал объездил и 28 сентября прибыл в Уфу.
— По старому или по новому стилю?
— А черт его знает! Тьфу, прости господи. Ты меня про стили не спрашивай, мы ваши пет-ровские немецкие цифры не признаем! Хотя по старому, конечно, откуда тогда новому взяться? В общем, переехал он под колокольный звон понтонный мост, это там, где теперь все основ-ные мосты у нас в Уфе висят, а в приготовлен-ные палаты не пошел, увидал красивый дом ата-мана Патранина — и прямо к нему в гости. Чаю попил, жене атамана перстень бриллиантовый, а дочерям бриллиантовые фермуары подарил, это бессмысленные женские застежки такие. И на молебен в Смоленский собор, его потом в 1956 году Никита Хрущев взорвал и каменный меч, протыкающий небо, поставил.
— Какой-то ты, прадедуля, неполиткоррект-ный, — делаю обоснованное замечание.
— Вот клоп неуемный! Тогда вообще ничего рассказывать не буду! — возмущается Констан-тин Иванович и продолжает: — Ну а потом, как водится, — бал губернаторский. И вот на этом самом балу и решилась наша кержацкая судьба! Видных людей тогда в Уфе, не то что нынче, проживало немного — позвали и чету Беляевых. А Беляева, как я уже говорил, женщина была очень молодая, оттого очень смелая, если не ска-зать большего. Взяла она и пригласила импера-тора на танец! Александр не отказал, протанце-вал с женой акушера положенную мазурку или кадриль какую, потом, конечно, губернатору вы-говор сделал, но важно другое. Беляева во время танца успела-таки царю про нас, кержаков, сло-вечко сказать! И внял Александр Первый прось-бе! И ознакомился с ней, как и с другими прось-бами и со ста двадцатью восемью жалобами башкир на притеснение. Не знаю, что у других вышло, а наше ходатайство удовлетворил, и пе-реехали мы в деревню Воскобойниково Дмитри-евской волости Уфимского уезда.
— Неужто минутного щебетания Беляевой хватило на такое грандиозное событие?
— Дело, думаю, в другом. Как я уже говорил, грешен был очень Александр, терзался он: как душу свою спасти? А кто ему мог помочь, как не истинно верующие? Сдается мне, встретился он тайно с нашим старостой Трифоном, а может, еще с кем из самых авторитетных, побеседовал с ними — и не только их жизнь, но и свою пере-менил кардинально! Ведь всего спустя год, 19 ноября 1825 года, в Таганроге совершенно здо-ровый Александр вдруг заболел и в одну ночь помер. В ту же ночь умер в Таганроге унтер-офицер третьей роты Семеновского полка Стру-менский, прозванный за отдаленное сходство с императором «Александром II». Почему-то Александра Первого похоронили в закрытом гробу; те же, кто императора в этот гроб клал, с ужасом отмечали, как смерть изуродовала его до неузнаваемости. А спустя одиннадцать лет, в 1836 году, под Томском поселился пришедший неведомо откуда божий человек старец Федор Кузьмич и прожил там в благочестии до 20 янва-ря 1864 года. Был этот старец вылитый Алек-сандр, одного с ним возраста, даже сутулился так же. К тому же безродный калика перехожий был образован не по статусу, языками иностранными владел и, что очень важно, несмотря на набож-ность, никогда не говел, а в ответ на упреки ар-хиерея говаривал так: «Если бы я на исповеди не сказал про себя правды, небо удивилось бы; если же бы я сказал, кто я, удивилась бы земля». Сме-каешь, кто это был на самом-то деле? — шепо-том спрашивает Константин Иванович.
— Смекаю, — шепотом отвечаю и тут же во-прос пытаюсь задать: — А как же?..
Но Константин Иванович увлечено продол-жает шептать:
— Не зря же последний российский импера-тор Николай Второй Владимира Галактионовича Короленку под суд отдал в 1912 году за то, что тот опубликовал в своем «Русском богатстве» незаконченные «Посмертные записки старца Фе-дора Кузмича», сочиненные Толстым. Эх, а до-пиши Лев Николаевич эти записки, мир бы узнал всю правду, в том числе и где сошедший с пре-стола Александр пребывал до 1836 года!
— И где же? — таращу глаза на прадеда.
— А тут, у нас под Уфой, и жил с кержаками! Теперь на месте этого домика стоит затонская школа номер четыре, до сих пор, значит, кто-то на намоленном месте уму-разуму набирается!
— И что же, все это мы, горюхинцы?! Это ж надо было так в истории Российской империи поучаствовать! — привстаю с табуреточки и приосаниваюсь.
— Ну, не знаю, может быть, и совпадения ка-кие есть, хотя… — Константин Иванович тоже приосанивается.
Татьяна Александровна тихо вздыхает.
— Юрка! — зовет меня с улицы первый ху-лиган нашего двора Сережка, с которым мы до-говорились на чердак слазить.
— Кто это? — спрашивает прадед.
— Сережка Богомолов из второго подъезда гулять зовет.
— Ну, иди поиграйся с ним, мальчик, видно, хороший, плохих с такими фамилиями не быва-ет, — Константин Иванович смотрит на носовой платочек в руке и не может вспомнить, для чего он ему.


История 5

— Ваши? — слесарь ЖЭУ № 157 Непролей-стакан держал за шиворот Сережку Богомолова и Ренатку Кинзекеева, а меня подпинывал под зад коленом.
— Тот, что посередине, наш, остальных не знаю, — признал меня Константин Иванович и вопросительно взглянул на Непролейстакана.
— Удумали по пожарной лестнице на чердак залезть — винтики-шпунтики! Туды их растуды! Ладно, со своим шурупом сами разбирайтесь, а этих я дальше на опознание поведу, чтобы им ро-дители тоже правильную резьбу нарезали! — сле-сарь оставил меня перед прадедом, а товарищей моих поволок на экзекуцию по месту жительства.
— Вот знаешь ли ты, Егорка, отчего мой отец Иван Сергеевич в 1885 году из кержацкого по-селка в Уфу на улицу Никольскую переехал? — свел Константин Иванович лохматые брови к переносице.
— Так мы же на Блюхера живем!
— О Василии Блюхере отдельный разговор будет, а Никольская теперь именем Мажита Га-фури зовется. А переехали мы…
— Да знаю: баню коммерческую на этой улице поставили, стали помывками горожан зарабаты-вать себе на жизнь, — отвечаю бойко, раскаяния в проступке не изображаю, потому что залезть на чердак по железной лестнице, висящей на торце пятиэтажки, — это же геройство целое, это подвиг почти, это не лампочку в парадном из рогатки разбить, не слово матерное на заборе написать!
— Верно, была баня, по 25 человек в номерах и общем отделении зараз мылись. Но ее можно было бы и в Затоне поставить. Но в Затоне хули-ганья было столько, что хоть с маузером за хле-бом в лавку ходи.
— Откуда же их столько образовалось?
— Откуда? Все оттуда же — из пролетариев с гегемонами! Откуда еще? Сначала старших пе-ребивают, на чердаки по пожарным лестницам лазят, потом в пьяном виде ножиками друг друга тыкают, — тряхнул бородой прадед.
— Ты, прадедуля, не горячись, ты по порядку рассказывай, — пытаюсь перевести разговор в конструктивное русло.
— А чего тут рассказывать. Зимой 1854 года снегу намело столько, сколько ни один старожил не мог на своей памяти припомнить!
— Так старожилы, они же никогда ничего не помнят! — не могу удержаться от реплики.
Прадед опять брови к переносице свел, но на реплику не отреагировал.
— А весной Белая так взбурлила, так залила все окрестности, что пробила себе новое русло возле самых гор обрывистых, на которых вся Уфа тогда и умещалась, это уже потом она гигантским удавом расползлась по равнинам, проглатывая близлежащие деревеньки, словно кроликов, а 1956 году так целый город Черниковск в себя всосала. В общем, вместо старого русла реки Белой обра-зовалась старица, ее Старицким затоном назвали. Вот этот затон и стали использовать пароходчики Зыряновы, Мешковы, Сорокины, Якимовы, Ста-хеевы и те, что помельче, чтобы пароходы свои ремонтировать да на зимовку ставить. А где паро-ходчики, там и кузнецы, ремонтники, кочегары, плотники. Стал кругом рабочий люд селиться, ба-раки строить, землянки рыть.
— В мутных водах весеннего паводка на бельские просторы наконец принесло капита-лизм? — поражаюсь участию сил природы в смене общественно-политических формаций.
— Не умничай, енгельс, не отвлекай от темы. Плохо жили работяги, мерзли, болели, мерли. Работали по двенадцать часов, а из развлечений у них были только водка да хулиганство. Вот и ходили стенка на стенку затонские и кержацкие, калечили друг дружку. Кому понравится такое богопротивное дело? Поэтому и переселился мой папа в Уфу на Никольскую. Я к тому време-ни уже большой был, помогал отцу чем мог. Помню, как-то позвал он меня и спрашивает: «Костя, сынок, ты наши банные дрова никуда налево, часом, не сбываешь?» — «Нет, — гово-рю, — как можно?» Тогда Иван Сергеевич хитро улыбнулся в бороду, она у него такая же, как у меня сейчас, была, и ничего не сказал, только взял одно полено да в сарай ушел мастерить что-то.
— Буратину? — пытаюсь пошутить по-нашему, по-детсадовски.
— К тому времени Буратину даже Алексей Толстой еще из Пиноккио не выстругал, — ус-мехается Константин Иванович. — В общем, че-рез день-другой у мужичка с соседней улицы так шарахнуло в печке, что эта печка вся и развали-лась по кирпичикам.
— Сурово! Но это, пожалуй, как-то больше по-иудейски, чем по-христиански, — задумчиво рассуждаю вслух.
— А ну цыц! Мелюзга! А заповедь христова «не укради»? К тому же не пострадал никто!
— Да я только за, прадедуля! Нашу нацио-нальную тягу к воровству надо пресекать. Сам вчера Славке Панкратову из 23-й квартиры в ухо дал за то, что пистолет мой хотел стырить.
— Ты руки-то не распускай! Папа мой, Иван Сергеевич, этого не любил. Ладно, иди во двор справедливость восстанавливай. Татьяна! Таня, голубушка, принеси рюмочку кагора сладенько-го, папу помяну.


История 6

Иду в резиновых сапожках по нашему двори-ку, стараюсь пройти около деревьев, по сторонам не смотрю, смотрю только себе под ноги.
— Юрочка, ты чего же по газону ходишь?
Поднимаю голову, прабабушка Татьяна Александровна из магазина булочку с молочком в авоське несет.
— Я не по газону хожу, я разноцветными ли-стьями шуршу, — поправляю прабабушку.
— Да, время бежит, опять осень наступила, — почему-то грустит Татьяна Александровна.
— Для кого бежит, а для кого тянется, как ириска «Золотой ключик». Вон Генка из 54-й квартиры уже в школу на подготовку ходит, а мне еще не один год в детсаду палочки считать, грибочки разукрашивать да ежиков из пластили-на лепить! — возмущенно возражаю.
— Ну ладно, не сердись, пойдем лучше к нам истории деда Константина слушать, — протяги-вает мне сухую ладошку прабабушка.
Константин Иванович нежно помял двумя пальцами большой желтый кленовый лист, по-нюхал его.
— Хорошо! Спасибо, Егорка, угодил! Отчего-то вспомнил, как осенью 1890-го меня папа Иван Сергеевич в земскую управу писцом устраивал. Так же вот шли по улице, кленовыми листьями шуршали. Пришли, мне и говорят, напиши чего-нибудь, почерк твой поглядим. А писал я тогда как курица лапой. Ты, Егорка, тренируй руку сызмальства, почерк — он как одежка, по нему встречают, по нему привечают. Дали мне какой-то циркуляр переписать, а там такая тоска из цифр с деепричастными оборотами, что я чуть не заплакал, да делать нечего, родимой семье помо-гать надо, какое-никакое жалование обещали. Так меня, к тому же, еще не больно-то и брать хотели из-за почерка, хорошо, что наш знакомый адвокат Рындзюнский зашел в управу по делу и стал всех уверять, что хоть я не каллиграф, зато у меня отменная грамотность. А она у меня, если честно, была еще хуже почерка, — развеселился Константин Иванович и затрясся от смеха вместе с листом кленовым.
— И долго тебе пришлось, прадедуля, цифры казенные переписывать?
— Цифры — это что! Федька, помню, расска-зывал, что когда работал писцом в судебной пала-те, так ему давали переписывать постановления сплошь об изнасилованиях да скотоложестве.
— Константин! — одернула прадеда Татьяна Александровна.
— Ах, да! — неловко крякнул Константин Иванович. — Нет, недолго, после того, как Федька сбежал с выданной в управе ссудой, я несколько месяцев проработал, а потом тоже не-вмоготу стало.
— Какой еще Федька?
— У нас в Уфе с 1890 года только один Федь-ка — Федор Иванович Шаляпин!
Не скрою, поразил меня Константин Ивано-вич в очередной раз.
— Это как же?
— Чего — как же? Вот пойдешь в школу, те-бе всю его биографию расскажут, и узнаешь, что после того, как приехал он к нам на пароходе вместе с хором Семенова-Самарского, он не только в Дворянском собрании бенефисы пел, но и буквы на казенной бумаге выводил.
— А зачем великому басу это нужно было?
— Как зачем? Ты же сам в прошлый раз что-то про нарождающийся в Уфе капитализм гово-рил. Время было суровое. Спел Федор несколько арий, только начал богатеть — верблюжье пальто с тросточкой купил, — как певческий сезон на Южном Урале закончился, Семенов-Самарский с труппой разъехались кто куда. Поклонники его и пристроили в управу так же, как и меня, писцом, очень его голос нашему председателю понравил-ся, да и вездесущий адвокат Рындзюнский опять же поручился. Но мы, мелочь канцелярская, не знали тогда, что за фрукт этот Шаляпин, и, чест-но говоря, подозревали в нем шпиона. Посуди сам: председатель нас в упор не видит, ни разу ни с кем из нас не поздоровался, а с Шаляпиным — ласково беседует и здоровается прямо за ручку. Очень Федя нам не понравился, а он от этого нервничал и переживал. Нервничал, нервничал, потом подошел ко мне, как к самому близкому по возрасту, и прямо спросил: в чем дело, господин хороший, что за обструкции?! Тут мы с ним объ-яснились и даже слегка подружились, тем более что со службы нам надо было идти в одну сторо-ну, мне на Никольскую, ему на Ханыковскую.
— Это где же такая неблагозвучная находится?
— С 1901-го зовется Гоголевской. Шаляпин там в полуподвале у прачки угол снимал.
— Опять, значит, Гоголь?
— Не только гоголь, но и моголь. Рындзюн-ский, помнится, этот анекдот лет двадцать рас-сказывал. У них кружок был любителей искусст-ва, таких сейчас при каждом домоуправлении по две штуки на полтора сантехника, ну и сосватал он Шаляпина спеть любительницам искусства рокочущим басом: «Блоха, ха-ха!» Но тут неза-дача вышла. Федька, хоть ходил все время в сво-ем верблюжьем пальто, любил через каждые пять шагов доставать из кармашка в жилетке по-дарок местной публики — часы серебряные — и не спеша смотреть, сколько они часов с минута-ми показывают. Простыл, разумеется, стал у со-служивцев советы спрашивать, как быстро голо-совые связки в норму привести? Я возьми и ска-жи ему, что певцам гоголь-моголь здорово помо-гает. Ну, Федор и наглотался сырых яиц с ромом — пришел на концерт пьянющий. «Как поживае-те, — говорит, — господин Рындзюнский?» По-том его друг Александр Иванович Куприн в 1915 году эту историю опубликовал. Так и назвал — «Гоголь-моголь», переврал, конечно, все, от тех событий только «один приволжский городишко» у него и остался, ладно хоть Федя сам все под-робно описал.
— Хочешь сказать, и тебя не забыл упомя-нуть? — настороженно уточняю.
— Упомянул. Татьяна! Дай, пожалуйста, книжку Шаляпина.
— Опять читать будем?
— Не бойся, Егорка, в «Страницах из моей жизни» про меня всего ничего: «Когда мне стало невмоготу терпеть это, я откровенно заявил одно-му из служащих, молодому человеку: “Послушай-те, мне кажется, что все вы принимаете меня за человека, который посажен для надзора за вами, для шпионства. Так позвольте же сказать вам, что я сижу здесь только потому, что меня за это обе-щали устроить в консерваторию. А сам я ненави-жу управу, перья, чернила и всю вашу статисти-ку”. Этот человек поверил мне, пригласил меня к себе в гости и, должно быть в знак особенного до-верия, сыграл для меня на гитаре польку-трамблан». Действительно, мы тогда все в Уфе на гитарах играли да мотивчики насвистывали.
— Так «этот человек» — ты и есть?
— Больше некому. Федор, конечно, мог бы и по имени меня назвать, да, видно, забыл к тому вре-мени. Вообще он тут у нас в какие истории только не попадал. И с барышнями крутил, и слободские его чуть оглоблями не прибили, а потом взял и во-все сбежал с выданной председателем управы ссу-дой, правда, говорят, что до самой смерти помнил эти пятнадцать рублей. Может, и помнил, кто его знает? Вот только имя мое забыл…
— Не расстраивайся, прадедуля, лучше рас-скажи, что дальше было.
— А дальше чего? Женился — вот чего!
— Константин, Сережа говорил, что после твоих рассказов Юрочка во сне ворочается силь-но, ты бы не переутомлял его, — Татьяна Алек-сандровна принесла прадеду чай с лимоном, а мне стакан кипяченого молока, от которого меня тошнило чуть ли не с рождения и будет тошнить, видимо, до смерти.
— Это мне бабки-ежки снятся, потому что дедушка сам храпит на соседней кровати и пуга-ет меня! — парирую, но все равно мягко и неот-вратимо отправляюсь домой пить перед сном еще один стакан кипяченого молока.

История 7

В возбуждении стучу в дверь прадеда. Я только что слепил свою первую снежную бабу.
— Ты что такой мокрый, Егорка? У тебя же полные снега валенки! — удивляется Констан-тин Иванович.
— Ерунда! Бабу сегодня вылепил! — говорю торжественно, но как бы и снисходительно к значимости события.
— Это хорошо, что сам вылепил. Мы вот с Татьяной Александровной до свадьбы и не виде-лись никогда. Женили нас, что называется, «втемную».
— Как это? — закрываю глаза и на ощупь пытаюсь найти бороду прадеда.
— Не балуй! — дает мне Константин Ивано-вич щелбан по лбу. — Как, как? Брат мой Павел женился, сестра Агриппина замуж вышла, вот и решили в 1896 году мой отец Иван Сергеевич да брат его Лука Сергеевич и меня женить, тем бо-лее что Лука Сергеевич своего Константина уже давно как женил. Покумекали братья и сосватали у одноверцев Марковых мою Таню. Пока не привезли ее к нам в дом, я даже и не знал, какая она из себя. И ей тоже каково? Шестнадцать лет, девочка совсем, в чужую семью, тоже неизвест-но за кого. Но мне повезло, супруга оказалась красавицей да умницей! — громко говорит пра-дед и шепотом добавляет: — Но строгая, скажу я тебе, и упрямая!
— Константи-ин! — доносится с кухни голос Татьяны Александровны.
— Так вот! Больше семидесяти лет вместе живем. Дружно живем, во взаимоуважении! Нынче так уже не умеют. Сережка, дед твой, еще ничего с Ириной живут, а Женька, старший, жен удумал менять! Если выпал тебе крест такой, то неси его! Мы, к примеру, с Татьяной двадцать человек детей нарожали! — бодро продолжил прадед, но вдруг тут же скис: — А выжили толь-ко Ксения, Евгений, Александр, Анна и Сергей, тебя спать укладывает да утром на сонные ножки носочки надевает.
— Ну… Бывает, что иногда надевает, конеч-но… А ты сам попробуй в детсад встань ни свет ни заря! — слегка смущаюсь и вроде как даже рдею.
— Ничего, не тушуйся, ты Сережке потом, мо-жет быть, стакан воды подашь, — усмехнулся пра-дедушка и позвал: — Татьяна! Таня, голубушка…
— Погоди ты, прадедуля, со своим кагором! У меня штаны еще не высохли, валенки на батарее греются, — еще чего-нибудь расскажи! — веду бескомпромиссную борьбу за трезвый образ жиз-ни.
— Ну что ж, слушай. В 1906 году устроился я работать на винный склад в поселок Симской За-вод, это город Сим так тогда назывался. Папе моему, Ивану Сергеевичу, уже семьдесят пять лет стукнуло, юбилей по нынешнему обычаю, Евгению, старшему, — всего пять, а деду твоему Сергею всего два годика. Поселились мы в этом краю медвежьем, богопротивным алкоголем промышлять стали. Тоскливо культурному чело-веку, на сто верст вокруг ни одного тебе шаля-пина, чтобы на гитаре польку-трамблан сыграть. Но уныние — грех тяжкий. И сошелся я с заве-дующим складом Васькой Курчатовым. Он ста-рообрядец, и я — старовер, ему 37 лет, и мне — 37, у него сыну Игорешке три годика, и моему Сережке — два, он на гитаре польку, и я на ман-долине — трамблан, — в общем, сдружились. В гости стали друг к другу ходить, чаи пить, о жизни и материях разговаривать. Так жили не тужили почти год, и вдруг он прибегает как-то ко мне вечером с альманахом каким-то и статью в нем показывает. Оказывается, новозеландский физик Резерфорд открыл в английском Манче-стере, что атомы, из которых божественный мир состоит, устроены таким же образом, как наша Солнечная система!
— Планетарная модель? Так от нее давно од-ни рожки да ножки остались, — снисходительно вздыхаю.
— Может, и остались, но решил Василий Алексеевич обучить сына Игорешку так, чтобы тот во всем этом маленьком хитром мире разо-брался. И разобрался Игорешка, трижды Героем Социалистического Труда стал!
— Как-то странно, я думал всегда: либо ге-рой, либо не герой, а трижды герой звучит как-то уж очень весело... Ну да ладно. А за что Игорь Васильевич такие награды получил?
Тут уже смутился Константин Иванович, вздохнул:
— За бомбы. За атомную и водородную. Те-перь в мгновение можно всех к одной вере при-вести: и верных, и неверных в однородную ра-диоактивную пыль превратить.
Замолчали мы с Константином Ивановичем, задумались. Но детская мысль быстрая и легкая, как пинг-понговый шарик:
— А если бы тогда на винном складе поселка Симской Завод папа Игоря Васильевича не был кержаком, и вино бы распробовал, и запил бы, как многие вокруг, не стал бы никаким землеме-ром симбирским, не выучил бы сына?..
— А Сахаров с Харитоном, а американцы с немцами? — морщится Константин Иванович. — Шел бы ты домой, Егорка…

История 8

Мороз нос щиплет, снег под ногами скрипит, как половицы у Константина Ивановича: «Скрип-скрип, скрип-скрип». Весь день можно скрипеть, но мороз нос щиплет, лучше пойду у прадеда в тепле половицами поскриплю.
— Что, Егорка, замерз? — смеется прадед.
— Ничего не замерз! — хорохорюсь.
— Вообще раньше мы, горюхинцы, зимой в одних рубахах ходили, а тулупы носили всегда на одном плече и при каждом удобном случае их сбрасывали, это еще Иван Петрович Белкин в своих записках отмечал. А я, представь себе, первый раз замерз весной 1918 года, когда нас Верховный правитель России Александр Василь-евич Колчак вместе с белочехами и золотом Рос-сийской империи на Дальний Восток отправил. Много тогда народа померзло да померло, мы так и прозвали этот эшелон — эшелон смерти.
— Как — отправил? — не верю в произвол бывшего адмирала.
— Как отправляют? Объявляют всеобщую мобилизацию всего взрослого населения — и, будь добр, воюй за правое дело, иначе постанов-ление от 30 ноября 1918 года — смертная казнь для лиц, виновных в воспрепятствовании осуще-ствлению власти Колчака, — отчеканил Кон-стантин Иванович.
— И как же ты? — заинтригованно спраши-ваю.
— Я-то ничего, померз до Челябинска, потом бежал с этого поезда, места-то знакомые были: когда в поселке Симской Завод работал, мы с Васькой Курчатовым постоянно в Челябинск по делам ездили. А вот Женьку моего закрутила, за-вертела революционная круговерть! Татьяна Александровна, матушка его, жена моя, взяла да послала следом за колчаковским поездом папку спасать. А он хоть был оглобля оглоблей, лет-то ему стукнуло всего семнадцать. Ну и поехал спа-сатель в сторону города Нерчинска, там наша старшая дочь Ксения проживала.
— Так это же почти Китай с Монголией! По тем временам — два месяца пути!
— Два месяца! Мы Женьку только после окон-чания всей Гражданской войны увидели. Вот ко-гда настало время первого кавалера ордена Крас-ного Знамени Василия Константиновича Блюхера вспомнить, на улице которого мы теперь прожи-ваем. Познакомился с ним Евгений, в Красную Армию вступил, а заодно и в большевистскую партию. В Иркутске они колчаковский эшелон с золотом под свою охрану взяли (правда, до них кто его только уже под охрану не брал, благо зо-лота было столько, что и Антанте, и белочехам, и большевикам хватило). Потом в Дальневосточной республике Блюхер вручил Евгению мандат аги-татора по выдвижению Блюхера в Учредительное собрание — тогда тоже все было как обычно. С Евгением еще много каких историй случалось, но пусть он сам тебе все расскажет, зачем мне его жизнь своими словами искажать?
— А сестру Ксению дед Женя нашел? — не унимаюсь.
— Нашел… Их поезд в восемнадцати кило-метрах от Нерчинска тогда стоял, комиссар Ни-колай Иванович Сперанский, добрый человек, дал ему самого быстрого коня, но Евгений все равно чуть догнал свой эшелон. Но повидался со всеми родственниками, всех троих — Ксению, мужа ее, ребенка ихнего — в одной могиле по-хоронили. Татьяна! Таня, голубушка…
Но Татьяна Александровна уже сама несла в подрагивающих руках блюдечко с рюмкой кагора.
— Юрочка, ты после Нового года приходи, нам отдыхать пора.

История 9

Все кругом только и говорили: «Новый год — Новый год, Дед Мороз — Дед Мороз, Снегуроч-ка — Снегурочка, подарки…» Новый год я бла-гополучно проспал. Первого января пришел Дед Мороз, стал говорить глупости низким женским голосом и беспрерывно стучать палкой по полу. Снегурочка тоже пришла и стала пищать такие же глупости, что и Дед Мороз, но палкой не сту-чала — разводила руками в пушистых варежках. Подарки нам с сестренкой дали одинаковые: два шелестящих целлулоидных кулька конфет с мандаринами. Наташка высыпала свой кулек к себе в кроватку и стала кидаться в меня кара-мельками. Быстро набив карманы леденцами, я решил, что достаточно поиграл с сестренкой, и пошел поздравлять с Новым годом прадеда Кон-стантина Ивановича.
Дверь в квартиру прадедушки и прабабушки была открыта. Кругом бесшумно передвигались какие-то непраздничные люди и тихо перегова-ривались вполголоса. Увидал колыхнувшийся подол прабабушки, ухватился цепкой ручонкой:
— Кто это, прабабуля? Чего они тут ходят? Я прадедушке леденцов принес Наташкиных, пусть он мне про деда Сашу и бабу Аню расска-зывает.
Татьяна Александровна отцепила меня от по-дола, взяла за руку и увела в кухню:
— Уснул дед Константин, да и что там рас-сказывать: Сашенька в войну погиб, вон Валерий его твоему отцу помогает дверь снимать. Анечка замуж вышла за генерала Стышнева, это тот, ко-торый руководит Валерием и Александром, - прабабушка что-то смахнула с ресниц, открыла скрипучую дверку буфета, достала печать из резного хрусталя и положила мне в руку, - Кон-стантин Иванович тебе просил передать. Иди, Юрочка, домой, к маме.

Эпилог

Потом времена года замельтешат велосипед-ными спицами, я проживу недлинные сорок лет, 28 февраля мне подарят несколько ненужных безделушек, потому что на вопрос, сколько мне лет, я буду устало отмахиваться рукой. А скуч-ным вечером, перелистывая семейный фотоаль-бом, переверну фотографию маленького старич-ка со всклоченной бородкой и прочту на оборо-те, что это Константин Иванович Горюхин, по-чивший 1 января 1969 года в возрасте 99 лет. Положу фотоальбом на старенький стол, рядом с исписанной корявым почерком линованной тет-радью. Подойду к высокому массивному буфету. Не спеша открою дверку, прислушиваясь к при-ятному скрипу. Налью рюмку сладкого церков-ного вина. Достану с верхней полки печать из резного хрусталя. Взвешу на ладони - тяжелень-кая. Собственно, вот и все...

ДУШЭМБЕ, ИЛИ КЛЮКВЕННЫЙ ЧУПА-ЧУПС

— Алло, редакция «Заливные луга»?
Зажал большим пальцем микрофон и тяжело прохрипел:
— Нет, издательство «Разливное пиво», — отпустил палец и снова тяжело прохрипел: — слушаю вас.
— Оперативки сегодня не будет.
— Замечательно, или нет — плохо, в смысле спасибо за информацию.
Разливное пиво… Холодненькое…
Медленно развернул яркий фантик чупа-чупса, который стянул у падчерицы Ксюши пе-ред уходом на работу и вялой рукой сунул лип-кий шарик в пересохший рот.
Нефильтрованное, пшеничное… Легкая мут-новатость… Аккуратная шапочка белой пены… Не очень высокая, чтобы губы без труда проник-ли сквозь нее к прохладной жидкости, и все это в запотевшем пол… нет, лучше литровом, высо-ком бокале из тонкого стекла. Ну что за дрянь на палочке сосут наши дети!
Неуклюже выпинул из-под рабочего стола пустую пластмассовую урну и выплюнул в нее приторную сладость. Шарик плотно приземлился на дно, урна срезонировала, раздался громкий звук, похожий…
Похожий… На звук удара в челюсть. Да, именно удара в челюсть в старом, добром двух-серийном индийском фильме из далекого социа-листического прошлого с сериями по 25 копеек за штуку. «Зита и Гита», «Любовь и ненависть», «Месть и закон»… «Преступление и наказание», «Война и мир», «Отцы и дети»… Наверное, пора за работу.
Тяжело посмотрел на правый край стола, зава-ленный циркулярами, предписаниями и запроса-ми. Так же тяжело посмотрел на левый край, зава-ленный рукописями и письмами. Остановил взгляд на перекидном календаре, лежащем между приглашением на юбилей детско-спортивной школы баскетбольного мастерства и грозным фак-сом с настоятельной просьбой опубликовать кол-лективную стихотворную подборку членов обще-ства кактусоводов. Календарь показывал большую черную цифру 29, под которой по-русски было написано «февраль» и «понедельник», а по-башкирски — «февраль» и «душэмбе».
Душэмбе… Кишлак Дюшамбе, город Стали-набад, а когда разрешили пинать дохлого льва, снова «Понедельник», слегка не попавший в прошлую транскрипцию — Душанбе. Теперь вот живут в далекой столице Таджикистана тысячи смуглых людей, день и ночь, без перерыва на обед постоянно находясь в самом тяжелом дне недели. И ничего, работают, детей рожают, уби-вают друг друга время от времени, снова детей рожают, шаурму едят, лепешки жуют, чай зеле-ный пьют, пиво опять же холодненькое, не-фильтрованное в запотевших высоких бокалах из тонкого… тьфу!
Потянулся к толстой папке на левом краю сто-ла, с трудом приподнял пудовую рукопись, прочел заголовок: «Чернозем. Эпос» и тут же, не удержав в ослабевших после вчерашнего юбилея пальцах, выронил ее из рук. Одновременно со шлепком приземлившегося на пол «чернозема» в дверь уве-ренно стукнули кулаком и тут же зашли.
— Здравствуйте! Можно побеспокоить? — утвердительно спросил уверенный в себе, крепко сбитый, коротко стриженный человек лет сорока пяти, в коротком пальто нараспашку, с, возмож-но, настоящим «Ролексом» на левой руке и с па-почкой, возможно из настоящей кожи, в правой.
А вот и автор с утреца пожаловал. Парфю-мом-то как несет! Не стошнило бы от шанели номер шестьдесят шесть. Папочка тонюсенькая, накатал, наверное, стишок про рассвет на нефте-промысле или рассказик про несчастную любовь брокера Сигизмунда к дилеру Рудольфу.
— Здравствуйте, присаживайтесь, — чуть при-поднялся, махнул рукой в сторону стула, завален-ного журналами, и без усилий соврал: — Только у меня буквально минута свободная, надо ехать в министерство на очень важное совещание.
Не успел демонстративно открыть портфель у себя на коленях, чтобы бросить туда первые по-павшиеся бумаги, как в дверь заглянула секре-тарь Тоня:
— Гыр Грыч! Звонили из министерства, опе-ративки сегодня не будет.
— Да знаю! — отмахнулся, но тут же опомнил-ся и исправился: — Неужели отменили? Придется ехать в Союз писателей на заседание похоронной комиссии, — выложил из портфеля первые попав-шиеся бумаги, положил вторые попавшиеся и, за-барабанив пальцами по портфелю, тут же строго и нетерпеливо обратился к коротко стриженному ав-тору: — Внимательно вас слушаю.
— Суть такова. Мне нужна ваша помощь.
Вежливо поднял левую бровь, изображая не-поддельное внимание.
— Я вот тут написал замечательный рассказ, жене, подругам жены, женам друзей и теще Клавдии Леопольдовне он очень понравился — плакали все. Но мне необходимо услышать вер-дикт профессионального литератора…
Стриженый, прервав мои мысли, продолжил:
— Предлагаю вам сотрудничество.
Стриженый положил кожаную папочку на стол, расстегнул ее, сунул туда руку и стал из нее что-то вытягивать.
Легкая паника проникла в сознание.
А вдруг сетевой маркетинг: «Корова за по-лушку плюс доставка до дома за отдельную пла-ту» или финансовая пирамида: «Удача не за го-рами», не исключен и Гринпис: «Спасем выми-рающий вид заполярного гнуса»?
Но стриженый вдруг вынул замусоленную книжицу «Горобьевый день».
— Это ваша повесть?
От неожиданности чуть не отрекся от своего опуса.
— Ну это не совсем повесть, тут, как бы э-э... Да, это моя вещица.
— Так вот, я в вашей повести ничего не понял.
Еще один идиот!
— Там есть комментарий, — робко заступил-ся сам за себя.
— Это не имеет значения, то есть это я не имею никакого значения. Ваша повесть понра-вилась Арслану Арслановичу.
Кем бы ни был Арслан Арсланович, человек, похоже, приятный во всех отношениях.
— И?
— Арслан Арсланович хотел бы, чтобы именно вы написали книгу о его жизненном пу-ти.
Вот и счастье привалило!
— От простого деревенского паренька из колхоза «Лампочка Ильича» до директора рай-онной теплоэлектроцентрали?
Стриженый просиял:
— Так вы уже занимались такими проектами? Значит, вам будет совсем легко. Арслан Арсла-нович родился в Верхних Зигазах, а дослужился до топ-менеджера фирмы «Нефтегазтрансконти-ненталь».
— Карьерный рост впечатляет, но я не зани-маюсь такими проектами, есть множество лю-дей, которые пишут подобные книги, могу даже дать координаты кого-нибудь из них.
Подлую мысль дать телефон заклятого конку-рента редактора «Бельских просторов» Саныча отогнал и, демонстративно приподнявшись, хотел показать всем своим видом, что готов проводить стриженого до дверей, как зазвонил телефон.
— Надеюсь, ты все же порядочный человек и не откажешься от своих слов, сказанных при свидетелях?!
Не пообещал ли на своем вчерашнем дне ро-ждения жене Ларисе сапоги из крокодиловой кожи?
— Я был не здоров, брякнуть мог все что угодно, и, вообще, у меня люди, говори скорее.
— Подождут. Это ты сейчас не здоров, а вче-ра, когда ты тискал мою сестру, ударил по боль-ной печени ее мужа, ты был еще как здоров. Но с Ливеровыми тебе самому придется разбираться, не знаю, простят они тебя или нет. Короче, я до-говорилась с фирмой «Умелые руки», они гото-вы начать капитальный ремонт нашей квартиры сразу же, как получат первый взнос.
Не может быть! Капитальный ремонт — это смерть моя. Сколько же надо было выслушать заздравных тостов «до дна», чтобы пообещать этот кошмар? Еще выходит, что сестра жены Ленка мне не приснилась, и я ей тоже дал слово напечатать ее незаконченный роман об эльфах, гномах и баба-ежках в самом ближайшем номе-ре! Одна радость — апперкот слева этому жир-ному балаболу — реализовал, наконец, мечту.
— Какую сестру? Я всего лишь танцевал с ней и поддержал, чтобы она не упала, спотык-нувшись! А чтобы самому удержать равновесие, мне пришлось слегка опереться рукой о бок Ва-дика. Да они и сами, наверное, ничего не помнят. По поводу ремонта: предположим, на первый взнос мы насобираем, а где возьмем остальные деньги?
— Ливеровы, может, и не вспомнят, зато я не забуду! Деньги — это твои проблемы, ты обещал в присутствии всех гостей, даже мой папа тебе поверил. Ищи!
— Геннадий Иванович тоже перебрал?
Этот старый маразматик никак не мог пове-рить, что я женюсь на его дочуре с двумя детьми от первых четырех мужей, а в капитальный ре-монт вдруг поверил. Ох, голова-то как трещит.
Короткие гудки загудели в правое ухо, а в ле-вое быстро заговорил стриженый:
— Объем небольшой, всего страниц сто, фо-томатериалы готовы, много документов, свиде-тельств, люди с которыми вам надо поговорить об Арслане Арслановиче найдены и собраны, съездите в Верхние Зигазы, побеседуете с его односельчанами.
— Какие еще Зигазы, вы с ума сошли! У меня дел по горло!
— Вот проект договора, взгляните.
Хотел отшвырнуть страницы не читая, но взгляд цепко поймал сумму вознаграждения, тут же разделил ее на сто страниц, и условия показа-лись мне привлекательными.
Капремонт, лоджию утеплю, машину загоню в сервис на покраску, может быть, еще на попла-вок с новыми крючками останется...
— И как скоро все это надо сделать?
— Юбилей у Арслан Арслановича через два месяца, времени немного, поэтому я хотел бы, чтобы мы начали прямо сегодня. Сейчас посетим Арслан Арслановича, подпишем договор, завтра из Уфы прямиком в Зигазы, потом вы пишете, мы делаем макет, фотки там, рисунки, все такое, потом юбилей, банкет, вы — почетный гость, будут очень высокие персоны.
Какой резвый, не мошенник ли, случаем?
— Я могу подумать? И как вас зовут-то?
— Некогда думать, внизу нас ждет кадиллак Арслан Арслановича, он сегодня улетает в Брюс-сель, мы заедем в «Нефтегазтрансконтиненталь», и по дороге в аэропорт вы все с ним обговорите. А зовут меня Георгий Павлович, можно просто Жоржик, вот, возьмите мою визитку.
Точно жулик!
* * *
Представительский кадиллак оказался подер-жанной «тойотой» с правым рулем. Поймав мой удивленный взгляд, коротко стриженный шофер улыбнулся всеми золотыми фиксами своего рта.
— Это и есть кадиллак?
Жоржик вдруг замахал руками и неожиданно перешел на фальцет:
— А разве нет? Знаете, я в этих машинах со-вершенно не разбираюсь!
Хотел тут же сбежать под благовидным пред-логом, но, решив, что мое безволие есть храб-рость, сел в автомобиль.
Не успели мы подъехать к крыльцу «Нефте-газтрансконтиненталя», как двери сверкающего офиса распахнулись, из них вышел тучный ко-ротко стриженный человек в длинном кожаном плаще, накинутом на пиджачок, с трудом застег-нутом на одну пуговицу, обернулся и крикнул в темную глубину вестибюля:
— Чтобы сегодня же рассчитали постоянную Рейнольдса и сравнили с кривой Тулуз-Лотрека! Как приеду — проверю! Если корреляция превы-сит поправку Джексона-Венника — пеняйте на се-бя!
Что за бред? Ей-богу, мазурики! Еще и разво-дят так, словно меня выгнали из верхнезигазин-ской средней школы за неуспеваемость. Надо как-то выпутываться. Пивка бы для ясности мысли…
— Очень строгий, все любит сам контролиро-вать, любую мелочь, — быстро прошептал Жор-жик, выскочил из машины и распахнул дверцу перед большим боссом.
— А! Наслышан, наслышан, приятно видеть и лицезреть, так сказать. Вот спешу в Европу-матушку. Ни на кого нельзя положиться, ни на кого, профессионалов нет, одни лоботрясы, еще и мошенники, — Арслан Арсланович ухмыль-нулся Жоржику и плюхнулся рядом со мной, окунув в облако водочных паров, одеколона «Шипр» и приторного, но едкого запаха распут-ного пенсионера.
А челядь где провожающая, командир произ-водства?
— Всех послал подальше, сказал, если попа-детесь мне на глаза перед отъездом, в порошок сотру, — прочел на моем лице вопрос Арслан Арсланович и взял вожжи в руки: Эх, пивка бы сейчас, не правда ли, Егор Егорович?
Сейчас толстый прочитает все мои мысли. Хорошо, читай: «Ни на копейку не разведете, фармазоны!»
— А пишете вы изрядно, изрядно! Жена чи-тала, подруги жены читали, теща и та плакала!
— Плакала?!
Нет, этот пассаж я думал часа полтора назад.
— Ну да, плакала, — Арслан Арсланович хлопнул меня по плечу, — сквозь смех, конечно, сквозь смех! Жоржик! Ты договор показал на-шему кудеснику слова, нашему мэтру, нашему э-э… Горацию?
За Горация, видимо, надо будет доплатить.
— Показал, показал.
— Внимательно все прочтите, Егор Егорович, чтобы никаких вопросов не осталось, если что не понравится, переделаем так, как скажете! Обяза-тельно посоветуйтесь со своим юристом.
— Непременно посоветуюсь.
А где же «развод кроликов»?
— Со своей стороны, я вам полностью дове-ряю, более того, еще вчера распорядился, чтобы на ваш счет отправили аванс.
Где-то здесь все и должно произойти. Надо быть бдительным.
— Какой аванс? Я ничего не получал!
А они скажут, что получал.
— Не перечислили?! Сейчас я им! — Арслан Арсланович набрал номер на своем мобильнике и зарокотал: — Людмила Афанасьевна! Почему до сих пор не отправили на счет Егора Егоровича пятьдесят тысяч?! Я вас всех поувольняю, вы дворниками в ЖЭУ работать будете! Вы у меня в ассенизаторы… Отправили? А он говорит, не отправляли. Хорошо, сейчас проверим! Жоржик, доставай ноутбук, подключайся к Интернету, входи на сайт «Глобусрегионбанка»! Пожалуй-ста, Егор Егорович, открывайте свой счет, если деньги не пришли, я весь финансово-экономический отдел отправлю в наше подсоб-ное хозяйство морковку дергать!
Страшный! А вдруг все по-честному, и из-за меня пострадает невинная Людмила Афанасьев-на, у которой муж пьяница, сын со снохой нигде не работающие, но исправно дарящие внуков, сад с огородом и колорадским жуком, кредит не-выплаченный, гипертония и три года до пенсии. Придется открыть счет, так, чтобы пароль не уг-лядели. Действительно, прибавилось ровно пять-десят тысяч.
Закрыл счет, вышел с сайта «Глобусрегионбан-ка», даже на всякий случай ноутбук выключил.
И что теперь?
— Теперь за работу! Как подпишете договор, позвоните Жоржику, он отвезет вас в Верхние Зигазы, где вас уже будут ждать. О! Кстати, мы, кажется, проезжаем мимо вашей редакции, То-лик, притормози.
Так, деньги дали, взамен ничего не взяли, я бумаг не подписывал, устно тоже несбыточного не обещал, может быть, я такой же параноик, как мой второй папа? Хотя:
— А как вы узнали номер моего счета?
— Так вы же сами заполняли форму в Союзе писателей на получение субсидии от фонда ми-лосердия, а мы учредители этого фонда. До сви-дания, Егор Егорович!
— А, ну да, фонд милосердия. Как же, помню — триста рублей на День танкиста. До встречи, — почесал затылок и шагнул в мокрый февраль-ский сугроб на обочине.
* * *
Несмотря на неоднозначность происшествия, вернулся в редакцию в хорошем расположении ду-ха.
Надо вспомнить, о чем думал с утра светлом и приятном, тогда настроение мое поднимется еще выше. Градусов этак на четыре с половиной — пять. Ну да, нефильтрованное пиво в высоком бокале, тем более что время обеденное.
Мурлыкнул, проглотил слюну предвкушения, отпер кабинет, но не успел сбросить с плеч на продавленный литераторами диван тяжелое пальто, как влетела Тоня:
— Гыр Грыч! Где вы ходите? Звонили два раза из министерства, вас все ищут!
Невозмутимо и веско, словно свое тяжелое пальто, бросил:
— Зачем?
Нашел кого спрашивать, сейчас скажет, что откуда она знает за такую зарплату и, вообще, ее давно зовут в банк работать, а она почему-то все не идет, наверное, исключительно из-за любви к изящной словесности.
— Ой! Егор Егорович! Говорят, редакторов снимают.
Ужас информации не сразу дошел до глубин сознания:
— Нерадивых, пьющих, заносчивых и мо-рально неустойчивых?
Попытался ущипнуть Тоню за ягодицу, но промахнулся.
— Наверное…
Тоня внимательно оглядела бедро, проверяя, не оставил ли я затяжек на ее колготках, и ото-шла на безопасное расстояние.
Придурковато хихикнул:
— Не иначе, как под меня копают?
— Не знаю… Может, и под вас…
Пошутил называется. Куропатка.
Что-то в голове, наконец, щелкнуло, настрое-ние испортилось. Хмурым кивком на дверь вы-проводил Тоню из кабинета и для прояснения ситуации набрал номер куратора Абезгильдина.
— Дело дрянь, Егорыч, — сказал куратор Абезгильдин.
Только что в пятницу поздравлял с юбилеем, грамоту обещал почетную выбить, а теперь дрянь?
— Насколько не совсем хороши мои дела?
— Когда они у тебя хороши-то были, Его-рыч? Тут жалоба на тебя опять.
Неужели очередной донос поэта Стаканчико-ва с открывшимся в последний день зимы аст-ральным каналом?
— Что значит «опять» и от кого?
— Общество кактусоводов на тебя жалуется, не любишь ты нашу флору и фауну, говорят, иг-норируешь, так сказать.
Не нагнали ли они текилы из своих кактусов и не опоили бедного Абезгильдина?
— С каких пор кактусы стали нашей флорой?
— Слушай не надо передергивать и демаго-гии не надо, решение уже принято, готовь дела к сдаче.
Действительно пошутил… И что теперь де-лать? Куда идти с лысиной, пузом и кризисом пятидесятилетнего возраста? Просить Саныча, чтобы взял в свои «Бельские просторы» млад-шим редактором в отдел орфографических оши-бок?
Глухо поинтересовался:
— И кто на мое место?
— Ты его все равно не знаешь, он молодой, крети… креактив… черт! Слово забыл, вчера только записывал, в общем, очень активный, толковый парень, а тебе чего-нибудь подыщем, не переживай.
Вот тебе и душэмбе! Но узнать преемника страсть как любопытно. Позвоню-ка своей быв-шей секретарше, ныне жене куратора моего ку-ратора:
— Альмира Ахатовна, здравствуйте, как жизнь, как дети, как самочувствие, как э-э… муж?
— Ладно, Горыч, не напрягайся с политесом, все равно не умеешь. И так ясно, чего тебе не яс-но. Ну чего ты этих кактусоводов не напечатал? У них же почетный председатель Тамара Тихо-новна!
Какая еще Тамара Тихоновна, дьявол ее по-бери?!
— Да?.. Та самая?.. Так кто же знал…
— Та самая! Но это, как мы говорим, преам-була. Основная тема докла… В общем, окончил аспирантуру сын Аркадия Петровича.
Господи! Какой еще Аркадий Петрович?! Ка-кой сын?!
— Альмира Ахатовна, так он же совсем маль-чик, наверное…
— Вот и станет мужчиной, но ты не волнуйся, назначим тебя его замом с той же зарплатой, бу-дешь помогать мальчику, то есть Евгению Ар-кадьевичу. Подписчик журнала, думаю, от этого только выиграет. У тебя, кстати, как с подпис-кой?
— У Евгения Аркадьевича с подпиской пол-ный швах, не мешало бы ему влепить выговор с занесением.
— Все шутишь, Горыч? Дошутишься. У тебя, говорят, юбилей вчера был, говорят, ты драку на торжестве затеял, родственника, говорят, своего избил? Ну пока.
— Пока…
Однако. Неужели Вадик уже донес по цепоч-ке? Вот ведь падла! Про то, как мой унитаз обле-вал, наверное, никому не доложил!
* * *
— Ты чего сегодня так рано?
— Да там, в общем, так как-то.
— Понятно.
Маленький кухонный телевизор показывал большой сериал про семейную жизнь, жена, не отрываясь от сюжетной линии, терла полотенцем тарелки и складывала в большую стопку. В зале хныкала Ксюша и похрапывал Тоша. Ткнул вил-кой во вчерашний салат, попался кусочек мяса.
Пивка бы нефильтрованного в высоком…
— Ларис, чего она опять ноет?
— Подожди не мешай, — жена дотерла та-релку, — чупа-чупс у нее пропал из кулька са-мый любимый — клюквенный.
Чупа-чупс, чупа-чупс… Это же я его свист-нул сегодня утром!
— Почему сразу украли? Я его просто съел.
Кто меня за язык дернул? Сейчас начнется.
Героиня сериала сказала герою: «Так я и зна-ла, что ты подлец!» Лариса бросила полотенце на стопку тарелок:
— Так я и знала! Я не говорила, что его укра-ли, но раз уж ты сказал, что его украли, то и я тебе скажу, что красть у ребенка — это под-лость!
С силой ткнул вилкой в салат, пронзил сразу два шарика зеленого горошка:
— Я на свой день рождения подарил Ксюше кулек конфет весом с Тошку и уже не могу взять одну попробовать?
— Ах, так!
Сейчас будут торжественно возвращать мне всех несъеденных «красных шапочек» и «мишек на севере».
Жена выскочила из кухни и тут же вернулась, волоча за собой дочку с кульком конфет в руке.
— Отдай ему все конфеты! На! Обжирись!
— На! Обжирись! — повторила Ксюша, но кулек спрятала за спину.
Автоматически отредактировал обеих:
— Не обжирись, а обожрись!
Ксюша убежала в зал, Лариса заревела:
— За что мне это все?! — махнула полотен-цем в сторону телевизора: — У людей вон жизнь так жизнь!
Стало жалко жену, себя и «Заливные луга», достал из холодильника сладенькое домашнее вино, налил полбокала и протянул жене:
— Не реви. Мне книгу заказали, аванс в пять-десят тысяч дали, завтра в Верхние Зигазы за ма-териалом поеду.
— Аванс? А себе чего не налил? — вмиг ус-покоилась Лариса.
— Да лучше за пивом схожу.

* * *
Только собрался за нефильтрованным — пришло сообщение на мобильник. Перечитал эсэмэску четыре раза: «Глобусрегионбанк» в ли-це генерального директора Шпизеля Я. И. очень ценит своих постоянных клиентов и всегда готов возобновить с Вами сотрудничество, вновь от-крыв Ваш лицевой счет». Грязно выругался, по-бежал к компьютеру. За мной побежала Ксюша и тоже грязно выругалась. Из туалета выскочила Лариса и возмущенно выругалась, но не грязно. На сайте «Глобусрегионбанка» в ответ на вве-денный пароль всплыло со вкусом оформленное сообщение о том, что в связи с тем, что счет за-крыт, этот пароль не действителен. Грязно выру-гался еще раз. Грязно выругалась Ксюша. Жена взвизгнула:
— Ты в борделе или в культурном обществе?!
Поднял на перекошенное негодованием лицо жены бессмысленные глаза:
— Кинули. Весь счет обнулили, все, что от-кладывал. Ноутбук гребанный! У них, наверное, специальная программа стояла, есть такие. Па-роль узнали!
Жена побледнела и грязно выругалась, грязно ругалась минут десять, потом сказала:
— Ты ничтожество, поэтому ты лох!
— Подлец, — добавила Ксюша, и еще доба-вила: — Вор конфет!
Отшвырнул клавиатуру, медленно встал из-за стола.
— А-а! Убивают! — заорала Лариса.
— А-а! Убивают! — заорала Ксюша.
— А-а! — заорал проснувшийся Тоша.
Полная клиника! Хотя идея у них неплохая.
Быстро оделся в спальне и стал медленно обуваться в коридоре. Три головы на разных уровнях высунулись из зала.
— Ты куда? — спросила жена.
— Ты куда? — спросила Ксюша.
— Куда? — спросил Тоша.
— Тазобедренными мышцами резать прово-да. В «Нефтегазтрансконтиненталь» съезжу.
— А тебя не заасфальтируют, как в «Крими-нальных происшествиях» показывали? — спро-сила жена. Дети не спросили ничего, потому что Тоша вцепился в кулек Ксюши и Ксюша пота-щила его вместе с кульком на расправу в детский уголок за шкафом.
Над вопросом жены не мешало бы и пораз-мышлять, но не расшнуровывать же теперь эти дурацкие ботинки.
— В федеральную автомагистраль М5 Моск-ва-Челябинск? Не исключено.
* * *
— Откуда я знаю, какой тут «газ» сидел, нам сказали отремонтировать фасад с крыльцом, мы ремонтируем.
— Можно пройти внутрь? — спросил смугло-го штукатура, возможно из солнечного «Поне-дельника».
— Нет, запрещено. За пленку нельзя захо-дить. Штраф дадут.
— Кому дадут? Сколько штраф-то?
— Ну хотя бы рублей пятьдесят.
Протянул купюру и шагнул за грязные, сви-сающие с крыши полиэтиленовые защитные по-лотнища, шарахнулся головой о строительные леса и оказался в черном пустом вестибюле око-ло пустого письменного стола перед черной бро-нированной дверью, за которой жизнь не угады-валась. Два раза пнул дверь.
— Нельзя пинать, — сказал подошедший смуглый штукатур.
— А?!
— Штраф за пинание положен, сто рублей.
— А там есть кто?
— Нет, все переехали — ремонт делаем.
Покачал головой, хотел сказать штукатуру что-нибудь неполиткорректное, но зазвонил те-лефон:
— И ты молчал?!
Похоже, информация о завершении моей карьеры дошла и до жены.
— О чем?
— Не прикидывайся, только что звонила Ленка, ее Вадик ей сказал, что тебя уволили с работы!
— Это еще только слухи, а потом, я и сам давно собирался уходить.
— Куда ты мог собираться?! Ленка говорит, что Вадик сам видел приказ.
— Может быть, твой Вадик его и поднес на подпись?
— Вадик, между прочим, очень переживает за тебя, несмотря на твое свинское поведение. А меня ты достал! Мое терпение лопнуло, я ухожу к Макаревичу, который ведет себя как мужчина и не устраивает истерик из-за кулька конфет!
— Я устраиваю?!. — гудки загудели, ожи-дающему штукатуру с широкой улыбкой и с протянутой широкой ладонью сказал, что не по-шел бы он в свой «Понедельник», кое-как вы-полз из полиэтилена, сел в автомобиль и поехал по шоссе номер М5 куда глаза глядят.
* * *
Долго ли, коротко ли — приехал.
— Откуда вы? А к нам-то зачем? — глава сельской администрации в перемотанных про-зрачным скотчем очках снимал с головы темно-синюю фетровую шляпу навырост, любовно ее оглядывал, опять надевал на оттопыренные уши и никак не мог понять, чего от него хотят.
— Ричард Спартакович, может быть, у вас работа какая есть, я бы мог чего-нибудь того…
Стишки к дням рождения рифмовать, вести с полей сочинять или быков водить на осеменение противоположного пола.
— Нету у нас в Зигазах работы!
Поглядел за окно конторы, вертикальные гус-тые дымы из печных труб подпирали все еще ран-ние февральские звезды, которые вместе с полной луной освещали все село, накатанную дорогу к нему, незамерзающую горную речку посреди се-ла, небольшие поля в долине и древние пологие вершины, по которым не ходит никто.
«Кроме толп полупьяных туристов из клуба са-модеятельной песни «Солнышко лесное»», — воз-разил собственным ощущениям и переспросил:
— А?
— Нету, грю, ниче! — снял шляпу Ричард Спартакович.
Зато у вас белый-белый снег не из снегодела-тельной машины германского производства, не-бо чистое-чистое не из павильонных съемок се-риального мыла, и в ушах ни одного рэпера с детсадовским образованием, ни одного шансонье со строгого режима, только тишина звенит.
— А в школе нет вакансий?
— Чего?! — Ричард Спартакович надел шляпу. — У Райки-куркулихи все есть: и уголь, и стекло-пакет, и вагонка! Сеялка новенькая есть — не да-ет! Вакансия тоже, если поискать, где-нибудь припрятана. Вот туда, к ней в школу, и иди, а мне некогда — автолавка из Нижних Зигазов приеха-ла, сейчас моментом все разберут! И я не Ричард Спартакович, ты не читай, что на двери написано, там могут и плохое написать. Я зам по безопасно-сти Саитбабаев! Запомни на будущее!
— Ни в жизнь не забуду!
* * *
Вышел от сторожа Саитбабаева и перешел на другую сторону улицы 26-и Бакинских комисса-ров, зашел в длинное недавно срубленное бре-венчатое здание, пахнущее сосной, гречневой кашей, свежевыпеченными булочками и неполо-возрелыми человечками. Подергал все двери, от-крылась одна.
— Здрастьте, мне бы Раю, Раису, забыл отче-ство, — спросил закутанную в шаль круглень-кую добродушную бабульку, спрятавшую при моем появлении ноги в белых мягких валенках под стул.
— Я Рая, чего хотите?
Пивка бы нефильтрованного.
— Вам не нужны учителя истории или там что-нибудь в этом роде?
Кроме литературы, конечно, туды ее растуды!
— Нет, не нужны, — тихо сказала Рая.
Замечательно, у меня в литинституте по исто-рии все равно одни тройбаны были, ни одного из двадцати шести бакинских комиссаров по име-ни-отчеству не помню.
— А по географии, биологии, анатомии для начальных классов, английскому со словарем? Почти не пьющие не нужны? Завхоз, может быть, а?
Раиса подобралась, написала на мятой бу-мажке с синими печатями: «Не выдавать», огля-дела меня с ног до головы, превратившись за эту короткую паузу из безвольной квашни в гранит-ную глыбу.
Вот бы научиться так.
— Не нужны нам географы, молодой человек! У нас по два учителя на полтора ученика! Своих прокормить не можем! Вон, к Ричарду Спарта-ковичу идите, может, возьмет на лесопилку!
Проклятая демография! И «молодой человек», конечно, приятно, с одной стороны, а с другой — не-прикрытое оскорбление уфимского гастарбайтера, ё-моё! Что же делать? Но на лесопилку я не хочу!
— А программирование, алгебра, физкульту-ра, труд, диалектический материализм?..
Рая не успела мне еще раз бесстрастно отка-зать, потому что вбежала моя первая безответная любовь Айгуль Асликулева из 10 «А» и сказала, увидев меня:
— Ой!
— Чего опять случилось, Марьям?
Тоненькая, как тростиночка, черноглазая башкирочка смущенно улыбнулась, точь в точь как тридцать три года назад, и продолжила:
— Раиса Максимовна! Идрисов на всю зар-плату отоварился!
— Как?! Он же слово давал! И Мишка-экспедитор слово давал, что не продаст! И что, уже начал, предатель?!
Марьям, не сводя с меня глаз, кивнула:
— Так он с Мишкой и начал, уже полчаса, как оба в клубе с телевизором по-матерному ругаются.
Раиса Максимовна строго посмотрела в мои осоловевшие от воспоминаний глаза:
— Толстого читали?
— Какого из классической четверки? — опе-шил от неожиданности.
— Образ Андрея Болконского завтра прове-дете вторым уроком в сборном девятом?
Марьям вдруг хихикнула в кулачок:
— Проведет.
Раиса Максимовна с удивлением взглянула на Марьям и почему-то опять начала таять:
— Проведет?
С удивлением взглянул на Марьям и вместо решительного отказа тоже растаял:
— Проведу… А снять можно где-нибудь комнату или домик недалеко от метро?
Раиса Максимовна пропустила мою заскоруз-лую остроту мимо ушей, улыбнулась Марьям и, опять превратившись в мягкую безобидную квашню, по-домашнему предложила:
— В библиотеке поживете? Туда все равно никто не ходит, а там печка, кровать, стол, стул, книжки, подшивки «Заливных лугов» и «Бель-ских просторов».
— Поживу.
— Марьям, ключ возьми и проводи товарища.
* * *
Небольшая комнатка библиотеки была чис-тенькой и уютной. В печке потрескивали дрова, на столе стоял чайник и две фарфоровые чашки.
Повесил тяжелое пальто на гвоздь, сверху по-весил легкую желтенькую курточку беспрерывно улыбающейся Марьям.
Определенно, я ее мужчина. Солидный, опытный, э-э… умный… и… Эх, пивка бы!
— А я вас знаю, вы Егор Егорович.
Она меня знает? Нет, не надо меня знать! «Я приносила вам стихотворение «Любовь никогда не умрет, или Смерть неизбежна», вы обещали меня опубликовать, потом где-нибудь вместе по-обедать, потом жениться».
Струхнул:
— Проза, публицистика, краеведение?
Марьям закрыла свои ровные, сахарные зубки ладошкой и залилась тем редким, но тем самым смехом, от которого мужчины всех возрастов и народностей превращаются в блеющих ягнят.
— Вы к нам на рыбалку каждое лето приез-жали в Кызылярово, мы тогда там жили, пока деревню не ликвидировали, как не перспектив-ную. Теперь мы в Зигазах живем, я учительницей начальных классов здесь работаю.
Открыл от удивления рот:
— Машенька? Какая ты стала, Машенька! Ты, Машенька, того, ты совсем эта, красавица. Может, Машенька, нам выпить нефильрован… Тьфу! Шампанского за возобновление знакомства?
Машенька все заливалась:
— А еще — вы похожи на бывшего мужа Раисы Максимовны!
Теперь ясен странный прием тети Раи. Что ж, причина уважительная.
Машенька перестала смеяться и протянула мне хозяйственную сумку:
— Здесь сметана, хлеб, яйца, котлеты. Завар-ка в ящике стола. Готовьтесь к завтрашнему уро-ку, я побежала, мне тоже пора готовиться.
— Куда ты?! — только успел крикнуть вдо-гонку.
* * *
Вышел на крыльцо. Поднял голову, в ночном небе висел белесый Млечный Путь, потянулся рукой к свисающим звездам, не достал, резко вдохнул чистый ледяной воздух — словно про-глотил булатный клинок, — вернулся в теплую комнатку, нашел на стеллаже Льва Николаевича, прилег на лежанку, открыл графа и стал читать про Андрея Болконского.
«Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет: не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал все, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно; а то ты ошибешься жестоко и непопра-вимо. Женись стариком, никуда негодным...»
Это не то. Хотя закладочку надо бы оставить.
«…Совсем не так ползут облака по этому вы-сокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..»
А вот это — то.
Закрыл глаза, стал лежать в абсолютной ти-шине, в точности как Андрей Болконский. Про-лежал недолго. Часы на руке пропикали конец понедельника и начало вторника. Минут через пять вбежала Марьям, ловко увернулась от про-тянутых рук к ее курточке и с размаху задорно уселась на лежанку:
— Радость, Егор Егорович!
Ох, не люблю я нежданные радости! Их не-пременно уравновесят нежданные печали.
— Что такое?!
— Вышку открыли! С сегодняшнего вторника у нас в Зигазах тоже мобильная связь работает!
И зазвонил телефон:
— И где ты? Продолжаешь свой банкет?! И похоже с девицами?! Имей в виду тебе, завтра вести Тошку в младшую группу в детсад на Пер-вомайской, а Ксюшу в подготовительную группу в детсад на Коммунистической.
И зазвонил телефон:
— Егорыч?! Ты куда исчез? Чуть дозвонился. Тут почетные народные литераторы из Коми-Пермяцкого округа приезжают, а тебя нет!
— Так есть же Евгений Аркадьевич.
— Какой Евгений Аркадьевич?! Аркадия Петровича сегодня утром на пенсию отправили. А Женька пацан еще совсем, мы его в «Бельские просторы» редактором в отдел сатиры решили определить, пусть Саныч с ним мучае... обучает ремеслу, в смысле. А ты чтобы завтра в восемь ноль-ноль был у меня, будем составлять план встречи гостей.
И зазвонил телефон:
— Егор! Здравствуй, дорогой! Это я — Вадик. Хорошо, что бумаги о твоем увольнении через ме-ня шли, я это дело приостановил в самом начале, замял в зачатке, но сам понимаешь, сделать это было не просто. Теперь, Егорша, ты мой должник!
Пришла эсэмэска: ««Глобусрегионбанк», в лице Генерального директора Шпизеля Я. И., приносит Вам свои извинения за технический сбой, Ваш счет восстановлен и открыт для про-ведения операций, оговоренных в договоре».
И зазвонил телефон:
— Егор Егорович! Вы где? Это Жоржик. Ну как, договор прочитали? Возражений нет? Тогда, может быть, завтра с утра махнем в Верхние Зи-газы на встречу с односельчанами Арслана Арс-лановича, чтобы время не тянуть?
* * *
Сунул руку в карман пиджака, нащупал ка-кой-то шарик, прилипший к ткани, с трудом ото-драл его. Шариком оказался развернутый и на-половину обсосанный клюквенный чупа-чупс. Сунул его в рот и стал старательно разжевывать.
— У вас в магазине продают нефильтрован-ное пшеничное пиво? — спросил у Марьям.
— Я пивом не интересуюсь, — сказала Ай-гуль Асликулева и вышла на улицу.





Содержание

Африканский рассказ 3
Полуштоф остывшего сакэ 20
Пазл 34
Второй план 45
Банды очкариков 58
Истории Горюхина 69
Душэмбе, или Клюквенный чупа-чупс 106




Литературно-художественное издание

Юрий Александрович Горюхин


Полуштоф остывшего сакэ

Рассказы






Vagant 2011

Подписано в печать 17.11.2010. Формат 70Х90/32. Компьютерный набор. Гарнитура Times.
Усл. печ. л. – 4. Уч.-изд. л. – 4. Тираж 1000 экз.
Заказ №

ООО «Вагант»
450076, г.Уфа, ул. Коммунистическая, 22 а
E-mail: vagantsv@gmail.com

Возврат к списку


lee123, 24.03.2017 09:01:36

Kory Floyd, A Jordan Shoes For Cheap co-employee teacher Nike Shoe Sale at Cheap Nike Shoes illinois Nike Running Shoes believe University's Nike Free Shoes Hugh Downs type of mankinds Kd 6 Shoes touch also Kd 6 offers you Kd Shoes Mens learnt the issue of attention New Jordans on New Lebron James Shoes a Cheap Nike Shoes person's Lebron James Basketball Shoes perfectly being. "Genuinely loving Nike Womens Free Run is Womens Nike Free healthy, Clearance Nike Shoes Floyd states Nike Running Shoes Men that. "Emotion might just be a Nike Basketball Shoes For Sale simple, Cheap Kd Shoes Low drug, Price tag Nike 5.0 Free way Nike Clearance Sale to lessen Nike Shoes Cheap emotional tension, Lebron 11 Shoes Floyd finds Cheap Running Shoes that you have direct Wholesale Jordan Shoes relationships Cheap Kd 6 either for tender a Nike Discount buyer Womens Nike Shoes and a reduced worry Free Runs on panic attacks and Cheap Retro Jordans weight.

</P>

Apollo literally Nike Basketball Shoes Cheap lyre Retro Jordan Shoes and Nike Store Outlet / or has Cheap Nike Shoes written poems, Cheap Nike Basketball Shoes Your Nike Running Shoes puppy equally got a Jordans For Sale customer Nike Shoes Running of most pros Cheap Jordans For Sale on Nike Store top of that poets. Cheapjordansforsale.org Ares manifested Cheap Air Max the majority of important challenging not Nike Shox Clearance to Kevin Durant Shoes mention chaotic Buy Jordans Online pieces of world Womens Nike Air Max fight. A new Nike Shoes Price Greeks, Nike Store Online What person Lebron 11 installed modest Durant Shoes valuable Nike Running Shoes content Discount Nike Running Shoes via Wholesale Shoes Nike quite Wholesale Nike a number Cheap Nike of features, Don't Nike Shoes Sale follow Jordan Shoe Ares Nike Mens Basketball Shoes definitely. Konami is Jordan For Cheap by Kevin Durant Shoes For Sale using Jordans Cheap creating Nike Shoes Online a Jordans For Sale baseball Kd Basketball Shoes program over 10 Kd Sneakers some time. Remember Nike Free Run 5 that it Basketball Shoes For Sale is identified as Cheap Nike Running Shoes different companies in various Air Jordan Retro districts, Which can include"Commercial progress Cheap Nike Shoes Online baseball Air Jordan Retro Shoes 6, Jordans For Sale "Irresistible New Jordans Shoes Eleven 10" Or Nike Shoes Cheap perhaps"Succeeding Nike Outlet Store Eleven: Pro player progress footballing 2007, Nike Online Store World of warcraft Nike Basketball Shoes Sale is Lebron 11 Price intended Cheap Jordans for Free Run 5.0 the Nike Shoe Sale the Jordans For Cheap new Wholesale Nike Shoes the Nike Shoes Cheap PlayStation Cheap Nike Shoes Online 2, 'microsoft' Nike Shoes Online Xbox 360, The new the Cheap Jordans For Sale sony Kd Shoes psp, Laptop Nike Free Runs computer in Nike Free Run 5.0 Womens addition, ds lite. All Cheap Nike Running Shoes of modifications Kd 6 For Sale of Nike Air Max predominantly Nike Outlet Store professional player Nike Basketball Sneakers background Nike Free Run 5.0 little league Cheap Kd Shoes 6(PES Nike Shoes Cheap 6) Cheap Jordans Online Purchase Lebron Shoes an"Change" Kevin Durant Basketball Shoes Function allowing computer Kevin Durant Basketball Shoes users to Nike Factory Outlet view areas a Nike Basketball Shoes game.

<P>With, Cheap Jordans Oscar pistorius Nike Frees and Discount Nike Shoes after Nike Free 5.0 that Nike Factory reeva Nike Shoes steenkamp suffered Nike Free Women from Nike Free Sale the to become Nike Factory Store Online southern area africa's wonderful couple. Nike Shoes Online Amazingly, Kd 7 Shoes in Nike Running place, Steenkamp Retro Jordans For Sale can useless. And today, Prwastorius standing Cheap Jordan Shoes For Sale in front of premiums killed Kd Shoes he Nike Clearance Store your wife. Corpus Kd Shoes Cheap Christi Cheap Kevin Durant Shoes authorities drugs police Jordans Retro officers Basketball Shoes Nike caught two moms Kd Shoes Cheap Friday Nike Basketball Shoes morning Retro Jordans down narcotic demolish.Criminal Cheap Wholesale Nike Shoes court Kd Shoes On Sale replied Nike Online Outlet they Nike Outlet Online are watching Nike Store Outlet household for many months at New Nike Basketball Shoes this instant merely Kd Nike Shoes neighbours Kd Shoes For Sale seemed Cheap Nike to be moaning Cheap Kd Shoes regarding believed outlawed pastime among Air Jordan home inside Nike Shoes For Cheap the each and every one days of Nike Free Womens the night Discount Nike Shoes time.Neighbour declared citizens Retro Jordans For Sale were usually Nike Free Run Sale pushing for the house Cheap Jordans For Sale all Discount Nike Shoes Online night in Nike Shoes For Sale and from home.Officials Air Jordans Shoes offered 30 supplements of some kind, Cheap Nike Shoes Online 100 Jordans For Cheap gr relating to Kd Shoes For Sale fabricated pot, And as Nike Shoes Online a result Nike Outlet Online THC olive crude Air Max Nike necessary fish Cheap Nike Shoes ceiling fan oil.The ladies, Who had Nike Kd been known Nike Online Store as mothers as Kd Vi well as, little, May very well Cheap Basketball Shoes be 25 years old Renee Guzman and consequently 52 Noemi Guzman.They've been involved Retro Jordans in formation while delivery service the Nike Free 5.0 Womens regulated Nike Clearance content.Balloons, Nike Free Run Drifts Kd Shoes For Kids and Lebron James 11 simply Cheap Nike Shoes Online law Durant Shoes enforcement Kd 7 Shoes department at Nike Kd 6 Macy's Wholesale Jordans Free Shipping thanksgiving Nike Lebron holiday ParadeBalloons, Nike Air Max Cheap Glides Womens Nike Free 5.0 in addition Kevin Durant New Shoes to law enforcement Nike Lebron Xi department Kevin Durant Shoes For Sale at Nike Wholesale Macy's Kd 6 Shoes thanksgiving holiday ParadeNEW Cheap Nike Shoes you are able Air Jordan Shoes to(AP) Nike Shoes Sale A huge Charlie red go Nike Lebron 11 up Kds Shoes shall sign up with 1,000 clowns rrncluding Nike Warehouse a dozen Cheap Nike Sneakers walking bands and artists jointly a march avenue New Kevin Durant Shoes covered suffering from Wholesale Jordans vistors and New Kd Shoes criminal Nike Max Air in plainclothes to Kd Basketball Shoes the 90th annual Lebron 10 Shoes Macy's Kd Shoes thanksgiving Nike 5.0 Womens holiday Day.Accomplish Nike Shoes Wholesale parents Cheap Nike Basketball Shoes thanksgiving Nike Outlet Stores holiday Nike Free Run Womens extremely common commonIt's Kevin Durant Shoes Day, And Cheap Nike Shoes while Cheap Jordans Shoes many Nike Shoes On Sale north Jordan Retro folks possibly Jordans be giving Lebron New Shoes you thanks for the Nike Factory Store tips while Jordans Shoes using best freinds Wholesale Nike Air Max and Nike Outlet Store Online family, Nike Running Shoes For Men Other Jordans Retro customers might which Nike Online Outlet gives Cheap Jordans with thanks Nike Outlet Store Online a lot utilizing their Cheap Nike Shoes Wholesale company working people.Most famous Stories Nike Factory Store Online StoriesMore,Ensure the Mens Nike Air Max sign for want seals when Cheap Nike Air Max Mesquite New Kevin Durant Shoes saint Pizza Mesquite PizzaUpded: Saturday, Nov Nike Kd 5 23 2016 Cheap Nike Shoes Online 11:16 evening EST2016 Jordan Shoes Cheap 11 24 04:16:29 Nike Womens Running Shoes GMTMesquite Nike Shoes On Sale saint. Pizzas may stimulating Mens Nike Running Shoes their Nike Shoes Online clients helping put Nike Wholesale Shoes absolutely adore head Nike Running Shoes Sale of hair around Kevin Durant Shoes the Nike Free Run Mens checkpoint. Kd 6 (KRIS)A neighborhood pizzeria Nike Kd Shoes has Lebron 10 taken Cheap Jordan Shoes a tip the Nike Air Max Sale particular city of love and hope prospective Nike Mens Running Shoes site visitors Nike Shoes take Kevin Durant Shoes Cheap up the Retro Jordan Shoes idea.A Cheap Nike nearby pizzeria has taken a Nike Air Max Women tip Nike Shoes On Sale upon city of love and hope potential clients Kevin Durant Sneakers join the Running Shoes Nike idea.Childcare assuming Nike Shoes For Sale charged with waiting infant Nike Free in Mens Nike Basketball Shoes basement in basementUpdated: Saturday, Nike Shoes On Sale Nov Nike Free 5 23 Nike 5.0 Mens 2016 3:06 Kd Shoes For Sale pm EST2016 Nike Shoes Online 11 Nike Shoes 23 20:06:40 GMT(KARE) Nike Online Store An home based daycare doctor Nike Shoes For Women may be involved in Jordans For Cheap tested out tough Nike 5.0 during chilling a Nike Free 5.0 Mens daughter or son with Cheap Nike Running Shoes the bsmt with your Lebron James New Shoes sweetheart's Womens Nike Free Run ontario home.

Ваше имя:
Смайлики
С улыбкой  Шутливо  Широкая улыбка 
Здорово  Печально  Скептически 
Очень грустно  Со злостью  Удивленно 
Смущенно  Поцелуй  Вопрос 
Восклицание  Идея 
Защита от автоматических сообщений:
Защита от автоматических сообщений Символы на картинке:
Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


Вчера, 23 мая, редакция журнала "Бельские просторы" посетила Шаранский район, встретилась с библиотекарями и побывала на празднике Славянской письменности.
1.jpg
2.jpg
3.jpg
5.jpg
6.jpg
7.jpg


В течение двух дней в Белорецком районе проходили встречи с писателями, редакторами ведущих журналов и газет республики. От журнала «Бельские просторы» в встречах принимали участие заместитель главного редактора Светлана Чураева и редактор отдела прозы Игорь Фролов. 18 мая творческий десант принял участие в музыкально-поэтическом мероприятии для отдыхающих и коллектива санатория «Ассы». 19 мая гости прибыли в город Белорецк, где для них была подготовлена большая программа. Встречи проходили в нескольких школах и библиотеках. Заключительное мероприятие состоялось в школе №1.

Чураева Белорецк.jpg

Светлана Чураева знакомит читателей Белорецка с новинками журнала "Бельские просторы"

белорецк.jpg

Писатели РБ возлагают цветы к бюсту А. С. Пушкина

ф и ч белорецк.jpg

Игорь Фролов и Светлана Чураева среди читателей



Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.