Учредитель: Правительство Республики Башкортостан
Соучредитель: Союз писателей Республики Башкортостан

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ
Издается с декабря 1998
Прямая речь

Тайная музыка невозможного

…Когда-то я пытался убить в себе сочинительство, чтобы жить как все нормальные люди. Заставлял себя не сочинять, но через некоторое время стихи просто произносились. Потом махнул рукой, приняв это как пожизненную неизбежность, как свой крест. И только теперь, когда лучшая часть жизни позади, с отчётливой, щемящей болью сознаю, что это всё-таки то самое дело, которое действительно люблю и единственно по причине которого и стоит хотя бы терпеть меня на этой Земле…

Станислав Петрович Шалухин (1952–2002) родился в Уфе. Работал преподавателем, журналистом. Последнее место работы – редактор отдела поэзии журнала «Бельские просторы»



Читать далее...

Уголок журнала

Из картинной галереи
Анатолий Чечуха. Музей Аксакова. 2001
Анатолий Чечуха. Музей Аксакова. 2001
Укладка пути на 724 версте
Укладка пути на 724 версте
Теплый день. 1995. Акварель
Теплый день. 1995. Акварель Эрнст Саитов
Превращение (2005)
Превращение (2005) Евгений Севастьянов

Библиотека «Бельских Просторов»

МОЯ ПЯТИДНЕВНАЯ ВОЙНА. Рассказы

 

I

 

Вера в то, что мой дом когда-нибудь станет прекрасен, давала мне силы и желание жить. Но хористы оперного театра обожгли себе колени медузами, гастролируя в Таиланде, и пришлось прекратить всякий ремонт. Казалось бы, где медузы, а где мой гордиев санузел – но все связанно в этом мире: работа хористов Башкирского театра оперы и балета заслуживает оваций – плитку они кладут бе-зу-преч-но.

И вот у меня прорвало какие-то слезные трубы, откуда хлынуло двумя фонтанами – по-клоунски, на полметра.

– Подлые, подлые медузы, – грозила я кулаком куда-то в сторону Таиланда, не зная точно, в каком направлении скрылся мой внезапно ушедший муж.

Я плакала, а мимо меня веселой демонстрацией шли скоморохи – то лохматые рыжие, то – с ярко-зелеными волосами из новогоднего дождя, то с теплыми колготками на голове: меняющая наряды девочка пыталась поднять мое настроение.

– А сейчас! – объявляет она. – На арене! Впервые в Уфе! Др-р-ресированные лео-пар-р-рды-ы!!! – и недовольная кошка семенит на передних лапах по кругу, тщетно пытаясь выдернуть задние из дочкиных рук.

– А кто будет плакать! Не получит! Кон-фет!!!

– А теперь – для терпеливых! – магия!

– Ну, ушел и ушел, – сказала она человеческим голосом через полчаса небывалого шоу. – Нам же лучше.

– Ну, что ты, – ласково, как дефективной, говорил мне восьмилетний ребенок, гладя меня по голове. – Разве можно так горевать? Такая красивая и веселая женщина – с кучей друзей – все у тебя хорошо!

Тут мне стало, наконец, стыдно, и я позволила ей вытереть мое лицо полотенцем, виновато целуя ее горячие, пахнущие конфетами пальцы.

Так началась моя пятидневная война – война с окаянным женским «Я», отчаянно сильным, отвечающим за все и виноватым во всем, но не способным учесть в своих планах бесхребетных медуз.

 

Когда падает не дождавшийся ремонта дом, надо мчаться на воздух, схватив в охапку самое дорогое: я сгребла детей и папу, и маму – главных, любимых, немыслимо беззащитных, достойных не просто мира, а самого лучшего мира. Точнее, сама схватилась за их хрупкие руки, чтобы спастись. И взяла шесть билетов на Черное море, еще не зная, что это маршрут на войну. Ведь я-то отправилась на Кавказ за миром – так оглушил меня грохот рухнувшей крыши.

Стратегический план моего сраженья – пока еще просто бегства – банк, вокзал, телефон. То есть: получить деньги, купить билеты и уехать, отключив всякую связь с опостылевшей жизнью.

Телефон – дьявольская придумка – страшная цепь, она, издевательски мяукая, дребезжа и распевая на разные голоса, тащит нас за огромным белым конем, с которого смотрит на нашу гонку пустыми глазницами смерть. Смотрит, как мы, несемся за ней, торопливо перебирая ногами, спотыкаемся, падаем, цепляемся друг за друга, целуемся на бегу, совокупляемся наспех, мельком видим детей… Мы бьемся в сетях телефонных цепей, опутанные минутами, секундами… И только чуть успокоимся – дерг!

Мы так зависим от бездушных вещей, что сами превращаемся в автоматы. Но, к счастью, война за свободу уже началась.

 

Тот, у кого лучшее чувство юмора, проставил на билетах круглую дату «08.08.08» – трижды взбесившуюся бесконечность, взятую под уздцы точками и нолями. Эту формулу – «Ноль, восьмерка и точка» – прокукарекало трижды, но я, пригибаясь от свиста осколков сломанной жизни, не могла еще прочитать послание верно: «Ничто, бесконечность, смерть».

Формула смирения.

«Ничто, бесконечность, смерть», – отстукивали по рельсам колеса, а мне слышалось: «Подлец, обезьяна, трус!»

Мы сели в свой вагон ночью – начиналось восьмое августа. И благополучно уснули. И колеса перестали стучать, а только укачивали – как любимые руки. Я ошалевшим от обожанья щенком терлась об эти руки щеками, трогала их губами, дышала ими, радуясь, а утром опять резануло: «Подлец, обезьяна, трус!» Очень жесткие полки в этих купе, и лежать больно, и двигаться неохота, и телефон мешается под подушкой.

Я не отключила его, проявив предательское малодушие,– оставила лазейку в крепостной стене расстояния. Оттуда до меня добирались посланцы городской суеты, но шум их становился все тише, а голос моря все громче.

 

– Мама, смотри – бронепоезд!

Неряшливый военный состав встал рядом с нами. На его платформах грелись запыленные танки – их гусеницы недавно жевали грязь. Орудия, боевые машины пехоты – все как будто только из боя. И – солдаты, выглядывающие с деревянных многоярусных нар из металлических товарных вагонов.

– Вы посмотрите, там – люди! – возмутился мой старший ребенок. – В такую жару, в железных вагонах!

– Да, – пожевал усы папа. – В войну их хоть в деревянных теплушках возили. Железные – это уж как-то…

Состав, обгоняя нас, двинулся дальше – на юг.

«Осетия, – невнятно шуршало по вагонам, – Осетия…»

А я ничего не знаю об Осетии – ни о Северной, ни о Южной. За всю свою жизнь видела лишь одного осетина – дивного московского юношу с розой в руках – художника, составляющего скульптуры из мягких игрушек.

Впрочем, я могу рассказать про его деда – героя и великого скульптора Тавасиева, создавшего памятник девятнадцатилетнему пугачевскому бригадиру Салавату Юлаеву.

Когда-нибудь я расскажу о них своим детям.

Я расскажу, как в 1941-м сорокасемилетний Сосланбек Тавасиев пришел – в шлепанцах на босу ногу – на Казанский вокзал провожать в эвакуацию эшелон; а ему эшелон этот велели возглавить – взять под опеку жен и детей художников, отправляющихся в Уфу. Как он, в шлепанцах, завернувшись в клетчатый плед, как в плащ, отправился по этой железной дороге – навстречу нам – навстречу своему названому, но пока незнакомому брату.

Он подъезжал к нашему городу, и его – удивительно! – не встречал, приветствуя со скалы, громадный всадник на гигантском коне.

Я расскажу об их совместном пути – Сосланбека и Салавата – пути длинною в добрую четверть века. О том, как скульптор посвящал воину и поэту стихи – всю ночь, утром торопясь на очередное свидание с ним, чтобы восстанавливать, восстанавливать по черточкам его теперь бесконечно родное лицо.

Расскажу о том, как бывший кавалерист ваял для названого брата коня – как разглядывал в анатомичке военно-ветеринарной Академии препараты лошадиных мышц, навсегда застывших в движении; как изобрел станок, чтобы зафиксировать в нужной позе целую лошадь – в обнаженной красоте всех ее мускулов и суставов.

Принесенное в жертву искусству животное было принято благосклонно – нет прекрасней и больше конной статуи во всей России, от края, до края.

Я расскажу об этих героях, чтобы дети мои поняли, как тесен и хрупок мир, и как может быть велик человек в этом мире. Но, если человек велик, то обязательно – подобно всаднику Салавату – всегда находится на краю: над обрывом, на переднем краю сражений, на границе между мирами, на пределе возможностей, за пределами нормы.

Я расскажу, как чиновники не пускали Салавата на край, пытаясь запереть его бег в тесных улицах города.

Расскажу, как памятник башкирскому воину спас от сноса Ахтырскую церковь, построенную ровно в тот год, когда Салават собирал свои неистовые полки: Сосланбек Тавасиев занял ее – советскую овощебазу – под мастерскую. И моя московская тетя, гуляя по бывшему имению Трубецких с Владимиром Трубецким, забиралась на камень, опираясь на руку своего князя, чтобы дотянуться до окошка и увидеть в полумраке церкви силуэт, который потом будет встречать ее постоянно на подъезде к Уфе.

Я буду рассказывать детям о легендарных героях, чтобы они поняли: все мы – части единой плоти, и у всех у нас – единая кровь. И то, что кажется далеким во времени или пространстве, случается заново каждый миг – удивительно рядом.

Я расскажу современным тепличным чадам, как дядя Сосланбека душил голыми руками медведя – как Салават. И как дед Сосланбека ударом кулака свалил чеченскую лошадь – когда чеченцы напали на его стадо. А когда дети спросят меня:

– В какую из чеченских войн эту было? В первую или вторую?

Я отвечу:

– В мирное время, в редкое мирное время. Сто лет назад.

 

Я расскажу, как в 1918-м осетинский командир красных шариатских отрядов Сосланбек Тавасиев выбил из Кисловодска войска будущего наездника-акробата парижского цирка, будущего эсэсовского генерал-лейтенанта Андрея Шкуро. И как с белогвардейской армией бежали из города десятки таких же, как мы, благодушных курортников: Голицыны, Волконские, Оболенские, Воронцовы-Дашковы, Бенкендорфы, Мусины-Пушкины… И с ними – известный промышленник Нобель. Родственник того самого Нобеля, чье имя носит премия, которую все никак не присудят вашему гениальному деду.

Гениальный дед – мой папа – озадаченно смотрит в окно: одним курсом с нами – на юг – идут и идут военные поезда.

– Гм, может быть, учения? – удивляется папа.

В ответ ему задергался припадочно мой телефон, и папина сестра, наша московская тетя, прокричала нам, что этой ночью – когда мы садились в поезд – грузины разбомбили Цхинвал.

 

… Занимая осетинские села, «волчьи сотни» белого генерала Шкуро в шапках из волчьих шкур убивали всех. Беспомощные старики шли на них с железными вилами – все, кто мог держать оружье в руках, давно распределились по армиям; вот и брели воевать оставленные в домах столетние осетины, роняя на землю тяжелые вилы.

Говорят, как только солдаты Андрея Шкуро вошли в «красное» село Христиановское, то сразу отыскали дом красногвардейца Гамаева. Навстречу им выбежал, сгорая от любопытства, его трехлетний сынишка Аркадий, его, захохотавшего, подхватили на руки, внесли обратно в избу и затолкали в горящую печь.

Мать ребенка пришлось держать очень крепко, но она смогла вырваться, когда ей, смеясь, предложили «угоститься жареным мясом». Женщина начала рвать горло одному из бандитов, и ее зарубили шашками.

Двое других детей красногвардейца Гамаева смотрели, держась друг за друга, на маму и не могли ни подойти к ней, ни убежать – одного из малышей сразу хватил паралич, а второй вцепился в брата, не умея ходить.

Потом красные партизаны сбросили в пропасть у «Чертова моста» – у входа в Дигорское ущелье – несколько десятков белогвардейцев, живьем.

 

Я не хочу, чтобы мои дети знали об этом.

Невозможно понять, невозможно принять поведенье войны. Митрополит Кирилл как-то сказал: человек не может убить человека – чтобы убить, он должен перестать видеть в жертве себе подобного. Как это можно сделать? Не знаю.

 

Лучше я расскажу, как двадцатичетырехлетний Сосланбек Тавасиев, бывший юнкер, выпускник Елизаветградского кавалерийского училища, стал одним из предводителей революционной группы «Кермен», названной в честь осетинского Че позапозапрошлого века – народного героя Чермена. Как он спал каждую ночь в сапогах, постоянно готовый к бою. И когда однажды все-таки снял сапоги, был застигнут врасплох отрядом Шкуро. Бежал босиком через перевал и обморозил голые ступни. Как дополз до аула, где ему дали целебную мазь. Но он не стал сразу мазать ей ноги, а сначала попробовал снадобье – нанес на самый кончик мизинца. И чуть не умер от сильнейшего яда. Тогда Сосланбек Тавасиев обтесал своим кинжалом обмороженное мясо ступней и лечился сам, звериным чутьем выбирая нужные средства. Известно, что вылечил он себе ноги медом, соломой и мылом.

 

Когда в родном его ауле началась дележка земли, ему – как самому справедливому – доверили межеванье. И он так разделил участки, что все примирились с его решением. Даже родной отец – Дафа Тавасиев, у которого сын отнял большую часть надела в пользу малоимущего соседа.

Впрочем, в моем сознании «справедливость» ассоциируется с ассирийскими списками обид – справедливых обид! – моего ушедшего мужа. Я годами слушала их, невольно заучивая наизусть, не зная, чем отвечать: предъявлять свои, не менее справедливые? Как-то захотела спросить: что, так и будем меряться списками? Но от смешного созвучия пробило на смех, и я опять получилась не просто дура, а бесчувственная и тупая.

Так что не будем о справедливости. И Салават Юлаев, и Сосланбек Тавасиев воевали за то, чтобы все были счастливы.

В моем рассказе они так и пойдут, обнявшись, – два поэта, два брата, два борца за свободу. И это не будет «совсем другая история», ведь в каждый вздох этого мира кто-нибудь – на самом краю бытия, над обрывом, щурясь от ветра, – сражается за свободу.

Их держит на краю вера в обязательное человеческое счастье для всех.

 

Сосланбек Тавасиев, окончив в Ленинграде художественный институт, идет по московским улицам – легендарным героем в псевдоэллинских сандалиях на мощных, как у Минотавра ногах, в самодельных шортах и коротком плаще. Идет, гордо выставив вперед роскошную, как у древних царей Междуречья, черную бороду.

Год 1927-й.

Москвичи хихикают и косятся. И только народный поэт Демьян Бедный приходит в восторг. Он едет навстречу в открытом автомобиле, в Кремль.

– Тпру! – приказывает Бедный шоферу. И стоя приветствует обладателя удивительной бороды.

– Ба, да это же Тавасиев! – Восклицает Демьян. – Разве тебя не убил мерзавец Шкуро?

В Кремле поэт рассказывает всем, что видел живого Тавасиева, и бывшему красному командиру выдают «за бороду» Орден Красного Знамени, давно заслуженный им в сражениях за свободу и счастье.

 

Я многое успеваю рассказать своим детям за эту поездку – пользуясь своей победой в борьбе за свободное время.

 

После этих рассказов мой средний ребенок прозвал скульптора Тавасиева «каменный парень», узнав, что имя Сосланбек означает «сын камня»: слово «сос» переводится как «гранит», а «алан» – «илан» – «сын». А младшенькая надулась:

– Жалко медведя!

– Какого?

– Которого убили все эти ваши герои.

 

У Сосланбека Тавасиева на довоенных портретах лицо царей Древнего Междуречья, но ни один из восточных царей не мог создать настолько живых и безупречно прекрасных фигур, которые рождались под резцом бывшего командира красных шариатских отрядов.

Наверное, только такие люди – высеченные из камня, как два героя моего краеведческого рассказа, могут спасти от оползания разжиженный глобализацией мир. Такие – родившиеся в горах, где крошечный камень может вызвать смертоносный обвал.

 

Вот, к сожалению, и все, что я знаю об осетинском народе.

 

– Если уж их везут на войну, – ворчит мой старший ребенок на мелькающие за окном лица военных, – могли бы им и купейный вагон дать, хотя бы плацкарт.

– Может быть, специально злят? – предполагает средний. – Перед боем?

– Представляешь, сколько понадобится плацкартных вагонов для одного полка? – поясняет им моя мама. И они вместе принимаются подсчитывать на листке, изрисованном буквами и значками игры «виселица».

А я никак не могу остановить разматывающийся клубок взаимосвязей: через девять дней после рождения моего папы, 16 января 1947-го, когда Тавасиев начал ваять в московской мастерской  рабочую модель памятника Салавату, там же – в Москве повесили бывшего парижского наездника-акробата, бывшего деникинского офицера, генерал-лейтенанта СС Андрея Шкуро.

 

Очень люблю дорогу, но в этот раз беззаботная кочевая песня не складывалась в крови. Наверное, проклятый телефон виноват, что не оборвалась во мне какая-то суровая нить, и тянет, и тянет, вытягивая изнутри острую боль.

Конечно, днем я от нее отвлекаюсь, но утром и вечером – до и после спасительных снов – в груди бесчеловечно саднит. Привыкнув просыпаться и засыпать с любимым именем на губах, никак не могу вырвать его из горла и рта. Привыкнув прислушиваться к родному дыханию, голосу, к нетрезвой возне ключей в скважине входной двери, к ночному звуку подъехавшей к подъезду машины, я пугаюсь наступившей вокруг тишины. Привыкнув к мужскому запаху, вожу растерянно носом и ловлю им только едкую гарь.


Человек не может убить человека – чтобы убить, он должен перестать видеть в жертве себе подобного.

– Ты – тупое животное! Ты живешь рефлексами, как амеба! Ты – не человек! Ты – самая последняя мразь – не ЧЕ-ЛО-ВЕК!– помню, я заворожено смотрела, как тщательно артикулируют любимые губы, слушала голос любимого и понимала: каждое слово – правда. Для него – правда. Иначе он не убивал бы меня.

Каких ужасных демонов, какого свирепого врага видел он, когда сражался со мной? Какую ненавистную тварь волок он победно за волосы, поскальзываясь на моей крови?

Какую свою чудовищную беду уничтожал, затаптывая меня?

Кого он душил – медведя, скалящего на него смертоносную пасть?

Ведь не меня же, не меня – его родную жену? Которая закрывается от него трясущимися руками – слишком медленно, с опозданием на удар. Которая таращится на него, не понимая, заплывшими мокрыми глазками, выдувает бесформенным носом алые пузыри и давится, давится без конца.

Какое страшное зло вызвало в нем эту рычащую ненависть? Ведь не я?

Он убивал меня. Я так и не сумела понять – за что?

Тряслась, одетая, в горячей ванне, пока он спал, баюкая огромную, как земной шар, голову, и повторяла, и повторяла до утра громким шепотом: «За что? За что? За что? За что?...» Как тупое бессмысленное животное.

А потом долго плакала от бесконечной жалости: бедный, бедный в каком же аду он живет.… Знать бы, в чем его ад.

 

Знать бы, что за ад вскипает в сердцах мужчин, когда они развязывают войну. Что в глубинах их человеческих душ начинает вдруг жадно требовать крови? Что наполняет их радостным предвкушеньем смерти – и своей, и чужой?

Неужели им так необходимо рвать наши общие жилы? Впрочем, мир бывает безобразно велик, и большинство даже не заметило боли от погибших на периферии кровеносной системы нескольких сотен цхинвальцев.

Я ничего не понимаю в мужских бранных делах. Не понимаю, как могло случиться, что хорошее веселое слово «грузины» в российских газетах стало писаться чуть ли не в значеньи «фашисты»? И – зачем? Для чьих последующих смертей?

 

 Расскажи еще что-нибудь про убийцу мишки, – просит меня младший ребенок.

– Какого Мишки? – рассеянно отзывается сын. Он торопливо читает в сотовом военные новости из Интернета, пока не пропала связь. – Саакашвили? Вроде он пока что живой.

Что еще я могу рассказать «про убийцу мишки», который и медведей-то не убивал – этим грешил его дед? Что перед второй мировой Сосланбек Тавасиев всерьез занялся краеведеньем; ведь веденье – осознание – края так необходимо, чтобы удержаться от падения в ад. Чтобы не сорваться в единый наш кровоток безродным губительным тромбом.

Это детям не интересно, так что же я им могу рассказать? Зачем я вообще вспоминаю так много о далеком осетинском герое? Наверное, потому, что лишь издали светят нам путеводные факелы освободительных войн. Наверное, потому, что лишь небольшие – концентрированные – народы впрыскивают в наши анемичные вены яростные мужские гормоны.

 

Я не хочу рассказывать о его вере – ведь она убила его на полжизни раньше отведенного срока.

Сосланбек Тавасиев верил в справедливость и счастье.

Поэтому командир красных шариатских отрядов не поклонялся богам. И – шумный, молодой, крепкий – только смеялся, видя как с ежедневной рабской зависимостью склоняется в молитве оделенный отцовской землей сосед.

– Распрямляй спину! – кричал будущий скульптор через забор. – Смотри, какое восходит солнце!

Сохранилась легенда (правду говорят или нет, уже не узнать), что однажды Сосланбек умудрился обманом накормить правоверного соседа свининой.

– Вкусно? – смеясь, спросил у него после застолья.

– Спасибо, сосед, хорошо. Большое спасибо.

– И что теперь скажет твой бог? Может быть он, как ты, не умеет отличить баранину от свинины?

Сосед еще раз поблагодарил, пошел домой, лег на кровать и умер от ужаса перед вечной смертью.

…С того ли дня, или раньше – оплакивая погибших на Гражданской товарищей – богатырь Тавасиев пошел в ученики к мастерам, выбивающим каменные надгробья. Несколько лет он вспоминал и оживлял в родственном ему камне лица ушедших друзей. Ведь он не верил в загробную жизнь – только в вечную память, которая есть разновидность священной для него справедливости.

Он собирался, как его предки, дожить до ста двадцати лет. На восьмом десятке приносил на руках литую статую быка. Надорвал, правда, спину и год пролежал в постели, но не беда – много рисовал, не вставая. Потом понемногу расходился – впереди оставалось жизни еще лет на сорок.

Сосланбек Тавасиев, как все герои, все время жил на краю и поэтому очень редко встречал обыкновенных людей. Мастерская – семья – партсобрания – мастерская… И вдруг – больница, случайно, из-за пустяка.

– Костыли подбери! – тыкала шваброй в его искромсанные когда-то ступни неопрятная санитарка. – Да пересядь, не видишь, – мешаешь! Вот дед!!! Совсем плохой, да? Или оглох?! А?! Подь, говорю, вон туды, ты, старый пердун!

Тавасиев послушно отошел, лег на кровать и умер от ужаса перед настоящим лицом обычного человека, счастью которого он служил всю жизнь, как богам.

 

II

 

Надежда на мирный отдых в сотне-другой километрах от войны полностью оправдалась.

(…..)

Из моего телефона по-прежнему выбирались воинственные посланцы городской суеты, но я отбивалась и отбивалась, так и не решаясь перекрыть им последний канал. А вдруг мелькнет там полотнище белого флага? Хотя какие тут могут быть флаги – после ковровых-то бомбардировок?

– Очевидно: после этих событий они никогда не смогут жить вместе, – сказал про меня и про мужа президент Дмитрий Медведев, выступая  по телевизору на фоне хроник осетинско-грузинской пятидневной войны.

Моя же война разлучила меня с подругами, поставив нас по разные стороны фронта. Они где-то вдалеке вели свои локальные войны.

Иногда через телефон до меня долетали звуки их упорных сражений. Александра – самая боевая из всех известных мне женщин. Александра – которая ударом кулака валит обидчиков наземь, перед моим отъездом полюбила одного из самых ярких современных героев и разбойников нации.

«В нем дух Салавата!», – восторженно писала она в коротких телефонных посланьях. Не умея ничего делать наполовину, Александра сразу – уверено, мощно – вошла в долгожданное чувство.

 

Что ж, пожалуй, он может быть из породы настоящих героев. В такого не стыдно – и с головой.

А в моем герое мне было мелко – как в азовском лимане. Когда идешь, идешь в воде по колено, а нырнуть негде. Захлебнуться с ним можно лишь лежа – в постели: сливаясь в супружеских ласках, или утром, когда горлом идет нежность от младенчества  спящего рядом. Но не могла же я все время лежать, чтобы быть равной по росту.

Впрочем, меряться – низко. Лучше, встав на колени, прижиматься лицом к любимым ладоням. И, когда пришел ко мне муж, полагалось мне, наверное, просто разуть его, и помыть ему ноги, и воду с них, по традиции, выпить. Чтобы был у нас и нашего дома хозяин.

 

Мы – все мои подруги и я – выросли со странной уверенностью, что жизнь наша должна быть счастливой.

– Но никто тебе этого не обещал! – возражала мама. А я, с упорством трехлетки, не верила ей. «Конечно, никто не обязан ничего приносить мне на блюде – я и сама вполне могу построить себе немножечко счастья», – думала я. Иначе, зачем тогда все? Зачем было трудиться Тому, у кого лучшее чувство юмора, – создавать это манящее леденцовое небо с клочьями сладкой ваты?

Но вот моя пятидневная война стала гражданской, отбросив на вражеские позиции лучших подруг. И я в одиночку сражаюсь против гордого «Я», осознав, что, «строя свою чудесную жизнь», попросту вырывалась с капризной глупостью из любящих рук.

«Я сам!», - так, топая, требуют малыши. И успешные красавицы, рисуя на своих щитах «Я сама!», с откровенностью сомнамбулы признаются, в том, что пульсация нежной жилки за ушком – под «Guerlain» – это трепыхание глупого детского сердечишки. Оно судорожно хватает кровь каждым клапаном и, содрогаясь, извергает ее – вхолостую, ибо так давно захлопнулись двери безвременного рая, в котором нет ни знания, ни греха – только любовь.

Но так давно уже закончилось детство, что притупилось даже чувство потери.

И пьяные бродяжки, засыпающие под стрекот кустов в развалинах бомж-отеля, что стоит на нашем с папой курортном ежевечернем пути, стократ счастливее моих умных хороших самостоятельных женщин. Ведь каждый день готовит беззаботным сюрприз. Ибо нет у них крепких сетей ежедневников, а есть только надежда – детское доверие к миру.

 

По горизонту – по краю между морем и небом – вереницей идут военные корабли. Перед водой переминается от нетерпения дюжина мелких детей из соседнего лагеря отдыха и здоровья. Довольная вожатая, стоя по грудь в воде, дирижирует их нестройной речевкой:

– Над нами – солнце,

перед нами – море,

под нами – песок,

мы – друзья!

– Плохо! Плохо, – приплясывая в воде, кричит на сомлевших пионеров веселая тетка. – Давайте еще разок!

Дети голодными глазами смотрят на море и безнадежно тянут:

– Над нами солнце…

 

– Видите, они заклинают стихию, – жалостливо топорща усы, шутит папа. – Говорят: «О, море, будь с нами добрым, пощади нас…»

Мои «вольные» дети под завистливые взгляды лагерников с хохотом полощутся в жвачке прибоя.

Я тоже бегу к воде, но меня останавливает дребезжание телефона.

– Брось его в море, – советует папа.

– Только подальше, – весело машет рукой мама.

А вдруг?...

Но это дурацкая – дурацкая! – СМС-ка от мужественной Александры.

«Я беременна», – пишет она.

«Ура, – отвечаю, расстегивая сандалии,– ура!»

«Никакого ура. Не знаю, какое он примет решение».

«Какое тут может быть решение?! Это – подарок», – я уже «бью копытом» у кромки моря.

«Меня убьют за такой подарок».

«Это тебя-то? Такую сильную? Кто посмеет!»

«Все».

«????»

«Родители, дети, муж, начальник, правительство».

«А он?»

«Я жду, какое он примет решение».

Над нами барражирует оливковый вертолет.

– Отключи ты свою пищалку, – советует папа. – Ты так и не искупалась.

– Успею.

 

И я плавала – перед самым ужином – не зная, что моя Александра, мой отважный двурогий, как умирающая Луна, воитель, в это мгновенье тоже заходит в воду – в Белую реку у подножья Уфы.

Человек не может убить человека, поэтому она отдает себя на волю стихий. Огонь закатного солнца поджигает реку под железнодорожным мостом, теплый вечерний воздух гладит ее, заблудившуюся, по волосам, и высокая скала закрывает город.

Александра решает плыть, пока не устанут руки. Когда же руки устали, она переворачивается на спину.

– Вот и все. Так и буду лежать, пусть река забирает меня.

И река послушно несет ее в сторону горизонта – к самому краю.

 

Бедная моя Александра! Воин и поэт, я не могу быть сейчас рядом с тобой: у нас слишком разные войны. Я не могу даже узнать, какое решение принял твой харизматичный разбойник: горы оградили мой телефон от волн сотовой связи. Подумать только: где-то усатый злодей вершит свой суд над невинной душой, хотя не он Создатель, а всего лишь отец! И я не могу сказать ему – и ей – что они не имеют права решать.

(…..)

Когда мы за полночь, пританцовывая нечто вроде лезгинки, добрались до пансионата, мой спящий телефон ожил, выплевывая послания одно за другим, все от одного адресата – Александры.

«Дорогая, он – идиот!»

«Я идиотка, последняя кретинка и дура»

«Если спросят, знакома ли ты со мной, говори, что нет!!!»

«В моей квартире – разгром. Сломали дверь, перебили посуду. Книги на полу. Я одна, я плачу»

«Ты в опасности тоже!»

Она писала мне еще до ухода в Белую, писала, писала, не получая ни строчки в ответ.

И последнее:

«Мне не на кого рассчитывать. Иду на аборт».

Ох, только не это!

 

Человек не может убить человека. А ребенка почему-то – легко: отпросившись пораньше с работы и пропустив разок автомобильные курсы. В России – миллиона по полтора за год – недостаточно, чтобы выкроить в ежедневнике минуту молчанья.

«Не убивай его! Он человек!», – набивала я СМС, торопясь, не попадая по нужным кнопкам. Не зная, как уместить в коротком послании: он – человек, он еще не умеет дышать, разговаривать, думать, он похож на червяка с ножками, но он уже любит тебя! Он – такая же часть тела Божьего, как мы. Увидь же в нем человека, а не беду! Не убивай его, дорогая, пожалуйста. Любимая, не губи же себя.

«Подумай, какой роскошный генофонд тебе посчастливилось получить, – я расставляла в СМС-ке ободряющие смайлики. – Ты родишь для родины героя, – смайлик, смайлик, смайлик. – Не бойся ничего, ты же сама герой!»

Не рассчитывай, родная, не рассчитывай ни на кого – просто надейся! Ведь Тот, кто сильнее всех самых сильных женщин, милосерден и добр.

Эти послания съели последние деньги с моего телефонного счета, и я корила себя – надо было звонить, не писать! А теперь она не отвечает, и я не могу услышать, как она там? Проклятая телефонная связь! Ненавистная, бесполезная трубка!

Телефон молчал, и я не знала, что моя Александра плыла и плыла на спине по волнам Белой реки, громко читая свои стихи о любви.

И не видела, как на них отозвался с горы каменный воин-поэт – нагнулся вдруг, нависнув над Александрой огромным лицом, и она не могла потом вспомнить, как оказалась на берегу.

 

Сутки я прождала ответа. И следующим вечером мы отправились с папой к санаторию космонавтов, чтобы прикупить для вечернего гедонизма пару литров сухого вина.

…Долог и прекрасен в этих местах путь за вином.

Сначала – аллейкой мимо унылого совкового пансионата с губастыми золотыми рыбками, нарисованными на скамейках. Потом – еще чуть-чуть – до собаки размером с варежку; ее угрожающий лай слышен до самого бомж-отеля. От отеля – пять минут неторопливой ходьбы до шоссе; на другой его стороне – магазинчик с красноречивым названием «Доза». Но нам не надо туда, ибо нет еще там вина, а продаются лишь цветы, фрукты и садовые керамические твари, застывшие в неестественных позах. Если бы мы перешли дорогу, то увидели бы, что большое красивое прописное «Д» на вывеске – это на самом деле коротконогое «Р».

Мы же идем дальше – по кромке шоссе, отшатываясь, когда мимо проносятся, пьяно кренясь на поворотах, машины. И спускаемся по живописной дороге – среди калифорнийских вилл на фоне картинных гор. Спускаемся к покрасневшему от удовольствия солнцу, жадно припавшему губами к наполненной чаше моря. Там – внизу, возле космического дендропарка – играет музыка, мигают фонарики, гуляют люди и продается вино.

Когда мы, нагруженные вечерней снедью, поднимаемся в беспросветном мраке обратно к автомобильной дороге, мой телефон вздрагивает от дошедшего сообщенья.

– Выброси ты, наконец, эту бренчалку – отзывается папа.

Но я, неловко зажав подмышкой пакеты, пытаюсь разглядеть на тусклом дисплее буквы. Их всего двенадцать: «Его больше нет».

Так я получила известие от Александры, что погиб мой союзник по этой пятидневной войне, мой маленький безымянный товарищ, сын героев и сам, конечно, герой.

 

Мы отдыхаем с папой в темноте на берегу грохочущего фурами шоссе и передаем друг другу картонный пакет с «Каберне».

– Полтора миллиона, – говорю я. – Полтора миллиона жертв – целая Уфа и еще несколько деревень. Полтора миллиона мирного – очень мирного – населения.

Папа молча протягивает мне пахнущий южной ночью напиток. И южная ночь пахнет, естественно, горячим асфальтом и пакетным вином.

 

III

 

Любовь сбила нас с тобой с ног, внезапно. Повалила в объятья друг друга – как двух последних пропойц. И мы почти разучились стоять, падая на пол, на кровать, под кусты.

Мы сидим с тобой у подножия памятника Салавату – я у тебя на коленях, помнишь? И подвыпивший прохожий предсказывает нам выдающегося ребенка. Все четыре стихии свидетелями присутствуют при этих словах – река далеко внизу, камень под ногами чугунного скакуна, вечернее – полное воздуха – небо и важно вздыхающий огонек на кончике сигареты пророка. Я у тебя в руках, и мечтаю там пребывать вечно.

Но все кончено – ты пропал без вести, а я – за сотни километров от твоих коленей – веду детей к «Дозе» за ведерком турецких персиков.

Осталось обойти кусты, за которыми грохочет шоссе, перейти его… В этот момент рядом – близко! – тормозит военный грузовик. Не голливудского вида автобус с фантастической надписью «Космические войска», который ежедневно проезжает мимо – из санатория, а настоящий войсковой грузовик с полным кузовом вооруженных мужиков под темно-зеленым тентом.

Я понятия не имею, кто они – какой армии… Армии ли? Мгновенно останавливаю детей, прижимаю палец к губам – всем тихо! Они улыбаются, а во мне плещется вековой ужас мирного населения – откуда? – перед солдатней. За очень ненадежной оградой субтропической зелени – на расстоянии касания – ходят, разговаривают, пахнут солдаты. Абсолютно инородные существа, для которых трое детей и женщина – инородные существа. Не люди. Уверена, так же, как мы сейчас, чувствовали себя женщины и дети, когда рядом топтали кусты эсэсовские войска. Также прячутся сейчас по кустам незнакомые нам осетинские и грузинские семьи – совсем рядом, для машины час-полтора пути.

Я – не воин, нет – не воин! Я трясусь и взглядом заклинаю детей: замрите!

Где же ты, наш герой, обязанный нас защитить?

Во многих сотнях километрах отсюда ты с хмельной иллюзорной легкостью петляешь в кустах возле памятника Салавату. Ты с упоительным чувством опасности дразнишь удивленный милицейский патруль – радостным гиббоном выскакиваешь внезапно перед ними из-за кустов; издаешь невнятные, но победные звуки и снова пропадаешь в листве.

Им лень гоняться за тобой над обрывом, они делают вид, что не замечают тебя. Так же как твои друзья, сидящие на скамейке неподалеку.

Потеряв интерес к милиционерам, ты бредешь, улыбаясь, падаешь в траву и лежишь, долго и счастливо глядя на облака.

Что ж, когда нет войны, то алкоголь – лучшее приключение. Ибо, заходя каждый раз в его веселую стремнину, никогда не знаешь, где вынырнешь, и вынырнешь ли вообще.

 

Военные за кустами рододендрона прыгают обратно в кузов своего грузовика и уезжают вниз по шоссе. Светит солнце, керамические кролики возле «Дозы» издевательски скалят зубы.

Слава Богу!

Перед отъездом на море я, стесняясь, зашла в храм Рождества Богородицы. В нем, только что открытом после реставрации, просторно, пусто и по-рождественски великолепно. Я жду, пока освободиться отец Георгий – он, утомленный и потный, в сбившемся облачении, отмахивается на ходу от назойливой тетки.

– Ну, батюшка… – канючит она. – Я ведь в район еду, а там свечек нет.

– Я тут причем?

– Да ваша продавец лавку закрыла перед самым моим носом…

– Что ж, у нее рабочий день закончился. Она право на отдых имеет.

– Так я в район еду, свечек обещала привезти…

– Вот ведь! – удивленно разводит руками отец Георгий. – Что же я-то? Поймите вы: батюшка не торгует свечами!

– Так прикажите ей…

– Как же я ей прикажу?..

Отец Георгий растеряно кивает мне:

– Подождите…

Раз, другой пробегает мимо, сердито бормоча:

– Лежала тут где-то целая куча... Не видали вы, – окликает женщину, моющую полы, – целая коробка свечей тут стояла?

– Не видала.

Пару минут спустя он вручает прихожанке, уезжающей в район, толстый пучок восковых свечек. Та суетливо сует деньги, но батюшка машет:

– Положите на нужды храма.

Останавливается, смотрит ей вслед и говорит вдруг:

– Помолитесь при случае за священника Георгия.

 

Подходит ко мне, сочувственно кивает:

– Блудила?

– Да.

– Плохо, – вздыхает батюшка. – Ну, Господь милосерд. Сейчас пойди-ка домой, посиди спокойно, припомни свои грехи, запиши на бумажку. Помолись, и на исповедь приходи. Муж-то есть?

– Есть, – отвечаю, сама не зная: есть ли? И уточняю – Но мы… плохо живем.

– Откуда ж хорошему быть, сама подумай. Если душа у тебя вон как скорбит о грехах.

Да, так скорбит, что смыло до подбородка всю тушь.

Резво подкатывает крошечная согнутая пополам старушонка:

– Батюшка! – кричит. – Чудо ведь у меня: олененок стал приходить, махонький. Уж до чего славный: сам белый, рожки золотые, крылышки. – Она радостно смеется, закрывая ладонями рот. – К чему бы это?

– Откуда ж мне знать, – ласково отвечает священник. – То одному Богу ведомо, а я – лишь обычный батюшка. Что, часто приходит?

– Ой, часто!

– Что ж, пускай. Ты святой водичкой его окропи.

– Кропила! – весело кивает старушка, – Ему – ничего. Перекрещу его, он и скачет, скачет по паласу…

– Ну, и славно.

Я реву в сторонке, изливая сокрушение сердца. Прячусь за широкую колонну, убранную вместо икон цельной пластиной уральского камня. Под полировкой застыла первобытная судорога земли – настолько мощная, древняя, что сразу ясно – человек невелик, и вся жизнь его – лишь призрачный след пыльцы на распахнутых крыльях времени.

 

….Странно мне теперь говорить «я сама», но – это правда – я сама «вызвала» этого человека, загадала, заказала, старательно подбирая список достоинств: остроумен, великодушен, умен, порядочен, обеспечен…. Получился банальный голливудский глянец, сбывшийся с юмористической точностью. Только Тот, по чьей воле выполняются все вызовы и заказы, в качестве копирайта еще добавил выразительный штрих: мой новый знакомый – очень хороший поэт. И не просто обеспечен, а гротескно богат.

Так что в последний день войны к нашему пляжу под пионерские мантры подошла настоящая пиратская шхуна.

Конечно же – «Черная жемчужина».

Мой опрометчивый заказ, который должен был сейчас находиться за тысячи километров отсюда, засунув руки в карманы – обязательно! –  белых брюк, сходит по настоящему трапу на берег.

– По-моему, это хорошая идея, а? – улыбается он детям – моим и подконвойным.

– Я решил, что сегодня мы будем кататься на яхте и купаться в открытом море.

Смешно, но он абсолютно реален, я могу его даже потрогать. Но не хочу.

– А может быть, – он наслаждается ролью, – куда-нибудь уплывем? – Хорошо хоть шероховатый акцент намекает на его не абсолютную настоящесть. – Дети, а? Сейчас принесем из каюты глобус – и выбирайте маршрут.

Наверное, я была слишком уставшей, когда «моделировала» его. Но он теперь существует в моей жизни, и ему не лень говорить, как он любит меня.

И тут я могу уличить его во лжи – ведь я знаю: настоящая любовь непременно взаимна, как рифма.

– Хорошая идея? – повторяет он, радуясь своему волшебству. А ведь и не слышал о Грине!

– По-моему, ты – не очень хорошая идея, – говорю я ему.

 

(……..)

Пять дней – нормальный срок для локальной войны. Нормальный срок для «принуждения к миру», как выразился Медведев. Наши соседи по пансионату, как рыбы в замор, задыхаются у телевизора. Градусник на стене показывает почти сорок по Цельсию. Перед экраном все пять последних дней – жаркие споры: одни желают смотреть Олимпиаду, другие – слушать последние новости. Что делать, если и война, и Олимпиада начались в один день?

Спорящие пришли к согласию только раз – когда Путин, хмурясь, вещал прямо из расцвеченного спортивным ликованьем Пекина.

Российские добровольцы уже собираются в зону конфликта и их тяжело удерживать, – упрекнул сконфуженных курортников сердитый премьер. – Поведение Грузии, безусловно, вызовет ответные действия.

 

Всего за пять дней был создан этот удивительный мир! И лишь на шестой был сотворен человек – в испытание или в наказание прекрасной планете?

 

Мой телефон болтается в пляжной сумке – с сосновыми шишками, с камнями, с красивыми кусками ракушек. Я могу позвонить, куда угодно: мой «голливудский» фантом сказочно пополнил счет. Но кому мне звонить, когда самые близкие рядом?

Кому мне звонить, если ты не хочешь меня услышать?

Я и без телефона могу сказать тебе: слава Богу, что мы повстречались. Что расстались – не страшно. Мы все равно разлучились бы – на мгновение позже, на тысячи, на миллионы мгновений: сколько не умножай бесконечность на ноль, все равно будет ноль. Мир – бесконечность, а наша жизнь – не более чем мгновенье. И если удается в это мгновение встретиться – счастье.

Счастье, что ты где-то есть. Что ты дышишь, ходишь, говоришь, улыбаешься, ешь… Может быть, тебе, наконец, хорошо.

Ты, пожалуйста, будь.

Я очень благодарна тебе. За тепло твоего тела; за голос, за руки, за глаза и за брови, за прохладную высоту лба; за то, как ты смеешься, и за то, как ты сердишься; за то, как ты дуешь дочери в пузо, а потом подставляешь ей ответно свое… Все это уже навсегда подарено мне.

Также как это огромное море. Также как это огромное небо. Как это огромное солнце, к которому я плыву, повторяя и повторяя твои стихи.

Нет во мне больше ни обиды, ни гнева, ни боли. Отпустила меня мучительная судорога суеты. И я плыву, благодарно улыбаясь Тому, у кого лучшее чувство юмора – за Его милосердно мягкое принуждение к миру. Он мог провести это принуждение нас, помраченных, к миру гораздо жестче, но Он просто развел нас с тобой по углам – слава Ему, бесконечная слава!

Ты не звони и не говори ничего. Зачем мне слова? Ты отбрасываешь их, мерзкие, как ящерицын хвост. А я, безмозглый щенок, заигрываюсь, визжа от злости, твоими словами, несущими самую ничтожную – заднюю – часть правды. Не замечая, что главное – бессловесное, настоящее – скрывается в это время в кустах.

А ведь оно – главное – было уже у меня.

Слава Всевышнему, что мы повстречались. Как много драгоценных дней растерялось с тех зачарованных пор! Как много между нами было споров, разговоров и ласк, и нежности, и недоразумений, и ссор. Столько всего – можно перебирать до скончания века.

А лучше не трясти старьем, отодвинуть подальше, чтобы не было ничего между нами, а была бы только любовь – та, что никогда  не бывает «между».

Была ли она – любовь? Мы так много о ней твердили, словом «любовь» оправдывая себя – за ложь, за предательство, за гордыню, за блуд?

Была ли любовь – та, которая, долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится?

Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла?

Не радуется неправде, а сорадуется истине?

Все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит…

Может быть, она и случилась у нас. Но мы захламили ее, заболтали, затолкали в такой дальний угол, что сразу и не сыскать.

Не знаю, что мы называли любовью в своей неистовой тяге друг к другу. Не знаю, и не хочу знать. Потому, что вся боль и грязь осталась на полях моей пятидневной войны. А мы, слава Богу, живы.

 

– Как вы там?

– Хорошо.

Сердце мое полно радости. И благодарности к создателю сотовой связи. И благодарности к родителю чудесной девчонки, которая с надеждой тянет ладонь к телефонной трубке.

Сердце мое переполнено, и клапаны ведут кровоток через силу, так что приходится им помогать бесконечным повторением: «В руки Твои, Господи милосердный, в руки Твои!»





         Дамский рассказ

 

Он лежал на тахте, голый. На локте – лента, под пальцами – струны гитары, в головах – книги, под ногами – подушка. А в глазах – я.

Прекрасная, как портрет Волочковой.

И даже лучше, потому, что у меня – грудь.

-                    Дорогая… – говорит он. Значит, хочет еще.

Я и вправду дорогая – как задница Дженифер Лопес. Только не в Уфе, НЕ В УФЕ.

Если бы у Волочковой были плечи поменьше и мой размер…

Ха, ее заносило бы на фуэте. А так пляшет – в Москве.

А я – тут. И Уфа жмет мне в груди – я это чувствую, точно.

У него гитара на животе, и я не знаю, пора ли мне уже отклячивать зад или можно пока хлопать глазами.

Надо спросить про Новый год. Или сам спросит? Нет, сам будет тянуть. А мог бы сделать мне предложение – я не против найти под елкой кольцо.

-         Ты не против? – Ах, от этого голоса зад округлился сам, и глаза закрылись - сразу, как у моей давней-давней куклы. И такой же - кукольный - стон от пупка:  «М-м». Забавно, я так и не узнала, чем моя Марина мычит…

-         Ты не против.

Скоро год, как я жду совсем другого вопроса.

Мой второй ухажер – старый – все уже решил без меня.

-         На праздники едем в «Красноусольский», я забронировал люкс.

Когда-нибудь они встретятся – старый и молодой, такой уж у нас город. Столько народу, а все друг друга знают, даже смешно.

В «Красноусольском», конечно, будет и кольцо под елкой, и бриллианты на нем… А вот буду ли там я? Может, стоит спросить:

-         Милый?... – ой, нет, не время. Не время.

Моя проблема в том, что я – дура.

Вот однажды шли мы с моей подругой и нашими парнями по парку Гафури – по той дорожке, где обычно бегают пони. Ребята – впереди, а мы парочкой – сзади. Думаем, дай-ка их наколем: спрячемся резко, они обернутся, а нас нет! Сговорились, взялись за руки и – прыгнули в кусты на «Раз-два». А за кустами – обрыв. Мальчики обернулись – нас нет. Они удивляются, а мы с подругой катимся, колбасами, в овраг, до самого дна.

До сих пор всегда смеюсь, когда вспоминаю…

-         Да, умничка, смейся, мне это нравится… Ну, посмейся еще.

Он меня не понимает, совсем.

А старый понимает и очень ценит. Он готов жениться немедленно и свою огромную квартиру на меня записать, и говорит, что я – чудо.

А этот обзывает дурой совсем не за то… И как-то хамит. Но бывает очень влюблен.

А тому лет пятьдесят или даже больше. У него скоро будет аденома простаты и мне придется ее массировать ему через задний проход. Но он очень добрый и порядочный человек.

Этот же - порядочная свинья. И сложный, как название улицы «Цюрупа».

Но красивый, с ним на люди показаться не стыдно. И у него - чувство юмора. Он умный.

Второй тоже умный, может быть, даже умней.

А я – нет. У меня нет никаких талантов, я не могу заработать даже на «однушку». Поэтому хорошо бы выбрать до Нового года: за кого выходить? За богатого можно хоть завтра, красивого я тоже дожму. Новый год хотелось бы встретить невестой.

Но чьей?

Я даже решила использовать «звонок другу». Вернулась после свиданья домой, заперлась в туалете от рамолической мамы и стала названивать подругам: их у меня три.

Первая сказала:

-         Посылай красивого на хрен! Мужчина, который к тридцати годам не сумел купить самую дешевую тачку – ноль! Романтика в троллейбусе хороша в четырнадцать лет. Это не муж-чи-на! Деньги у мужика – показатель уровня. Неудачник – это диагноз. Он тебя заездит и будет тыкать носом в грязные чашки, потому что на работе ему сократили зарплату.

Ей хорошо говорить, она – hr-директор представительства крупной западной фирмы, восемь лет за рулем и у нее женатый любовник.

Вторая промурлыкала:

-         Я бы взяла красавчика. Он не тупой и хорошо двигается. Я себе могу позволить мужчину хоть с деньгами, хоть без, лишь бы мне нравился, правда? Надо будет – заплачу ему и сниму квартиру. Если надумаешь бросать своего – свистни мне, ладушки? 

А третьей подруге я не стала звонить. Это с ней мы прыгали в кусты. Она вышла замуж по любви, родила подряд двоих, располнела и сама себе дома делает маникюр.

Ее мнение мне известно давно:

-         Выходить надо за того, от кого хочешь ребенка.

А если я вообще не хочу ребенка?

Мы сейчас редко общаемся с той подругой, потому, что она считает, что нельзя заниматься любовью.

-         Сначала «занимаются любовью», потом «занимаются» родившимися от занятий детьми! – сердится она. - А надо просто любить.

Как-то мы с ней даже проверяли синонимы выражения «заниматься любовью» – на оттенки смысла. «Кинуть палку» - это что-то наспех в кустах («палка», «куст» - родственные понятия). «Трахаться» – быстро и энергично, повторяющиеся движения. Устаревшее словечко: «пихаться» – то, во что переходит любознательный подростковый петтинг. Ну, и чудесное ёмкое русское слово, которое вслух сказать неудобно, но оно передаёт полное удовольствие от акта. А «заниматься» – это со всей серьезностью углубиться в процесс. Сравните: «ходить» и «заниматься ходьбой». Во втором случае человек уже не просто бездумно переставляет ноги. Он ЗАНИМАЕТСЯ – следит за ритмом, дыханием, позой.

Моя замужняя подруга говорит

-         Чем меньше мы любим друг друга, тем судорожней занимаемся любовью.

Но, по-моему, любовь – это миф.

До Нового года осталось, как в сказке, три дня. А я все еще не знаю, с кем его проведу.

Даже подумала раз о подсказке 50/50 – вот бы один из них сам куда-нибудь делся. Но это плохо – сразу начну жалеть.

Конечно, я привыкла к обоим. Они хорошие. К молодому я привыкла больше потому, что с ним сплю. (Кстати, о синонимах – именно «сплю», он завораживает, как удав.) Второй готов носить меня на руках.

Позвонила бабушке, та сказала:

-         Слушайся своего сердца.

Я прислушалась к своему сердцу.

Внимательно.

И мне стало скучно.

Все-таки я дура.

А 29 декабря я познакомилась с человеком - по работе, случайно.

Меня толкнуло изнутри так, что я чуть не упала.

У меня кружилась голова, наверно, от кофе. Я кофе терпеть не могу, а выпила четыре чашки – он молол каждый раз свежий и варил в турке. Я остро, до потери сознания, захотела родить этому мужчине ребенка. Тоска по нашему младенцу и восторг предвкушения, да – у малыша будут папины глаза.

У него мальчишка – в уголках губ. Хотя он серьезный дядька и, кажется, доктор наук. Пока мы говорили, у меня мерзли кончики пальцев.

Руки у него немыслимой красоты, ладони крупные – как раз под мою грудь.

Сердце слушать бесполезно – оно молчит и дрожит.

Когда он подал мне шубу, я так хотела, чтобы он обнял меня! Но он не обнял, и я еле сдержалась - не стала целовать его запястье.

Он упомянул, что в разводе, больше ничего не знаю о нем. Да, еще он чемпион мира по какому-то виду спорта – не олимпийскому, я бы запомнила. Я обязательно рожу ему трех сыновей, и мы будем жить долго и счастливо.

Машина у него есть.

Когда я думаю о нем, я улыбаюсь.

Хорошо, что Уфа меньше Москвы, и мы все-таки встретились.

Новый год я отметила с мамой. Но в 00.05. он дозвонился и поздравил меня. Я отправила ему под утро путанное SMS, длинное, с оправданиями и ссылками на нашу работу. Он ответил просто: «Буду рад увидеться. Приеду в два J».

Сегодня первый день нового года, падает совершенно «киношный» снег...

13.57.

Я люблю его. Очень.


Возврат к списку


Страницы: 1 2 3 4 5 ... 27 След.
Гузель, 17.03.2014 14:36:04
Мне очень понравился рассказ "Дамский рассказ". Как будто обо мне или о любой другой свободной женщине, которой уже надоела эта свобода. Хочется излить свою накопившуюся нежность и страсть на какого-нибудь подходящего кандидата. А то уже через край плещется.
Jaclyn, 06.03.2015 18:00:49
You've really captured all the estlnsiaes in this subject area, haven't you?
Mark, 11.03.2015 00:09:01
I told my grmdhaotner how you helped. She said, "bake them a cake!" http://jtnnit.com agclexuq [link=http://ududexeg.com]ududexeg[/link]
Keli, 11.03.2015 20:44:35
gynecomastia slight purchase viagra organism
Matee, 11.03.2015 21:15:58
oh yeah cialis generic stop
Aslan, 11.03.2015 22:48:16
tight fitting erectile keep
Buffee, 11.03.2015 23:17:22
Latisha, 16.03.2015 05:04:25
side effects cialis once save knows eating buy brand levitra called phosphodiesterase adequate enough generic viagra stimulation some cialis viagra erection power find cheap insurance only should contact order viagra online holy temple violation cheap car insurance quotes hands
Maggie, 16.03.2015 22:11:20
user buy viagra sentence taking viagra cheapest cialis tadalafil medicine learn anything auto insurance quotes shall reduced impotence widely patented same buy generic cialis online men renewal time insurance auto quote even among should cialis week change
Adelphia, 18.03.2015 14:23:05
health viagra sale fiction writer budget compare car insurance coverage alongside very few impotence blue diamond health-conscious viagra levitra prerequisite characterized insurance auto insurance quotes sure competition auto insurance same
Страницы: 1 2 3 4 5 ... 27 След.
Ваше имя:
Смайлики
С улыбкой  Шутливо  Широкая улыбка 
Здорово  Печально  Скептически 
Очень грустно  Со злостью  Удивленно 
Смущенно  Поцелуй  Вопрос 
Восклицание  Идея 
Защита от автоматических сообщений:
Защита от автоматических сообщений Символы на картинке:
Культурная среда
Бельские просторы подписка 2017 3.jpg
Подписывайтесь на бумажную и электронную версии журнала! Все можно сделать, не выходя из дома - просто нажимайте здесь!
Октября 28, 2016 Читать далее...


ги.jpg Гали Ибрагимов
Шакур Рашит.jpg Рашит Шакур
chvanov.jpg Михаил Чванов
максим васильев.jpg Максим Васильев
Тимиршин.jpg Радиф Тимершин
Kazerik.jpg Георгий Кацерик
bochenkov.jpg Виктор Боченков
Ломова.jpg Юлия Ломова


Все новости

О нас пишут

Наши друзья

логотип радио.jpg

Гипертекст  

Рампа

Ашкадар



корупция.jpg



Телефоны доверия
ФСБ России: 8 (495)_ 224-22-22
МВД России: 8 (495)_ 237-75-85
ГУ МВД РФ по ПФО: 8 (2121)_ 38-28-18
МВД по РБ: 8 (347)_ 128. с моб. 128
МЧС России поРБ: 8 (347)_ 233-9999



GISMETEO: Погода
Создание сайта - «Интернет Технологии»
При цитировании документа ссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия редакции.